П.Бунин

Іезуиты

(Роман)

I

Дворянин из Лойолы

Среди горной лесистой области, называемой Гвинускоа, находящейся на севере Испании, среди многих других средневековых замков, были расположены два замка «Оньец» и «Лойола», принадлежавшие Бельтраму Лопец. Хотя Бельтрам и считал себя потомком бискайского графа Иньиго Лопец, чем очень гордился, но это нисколько не возвышало его в глазах соседей. Пустой карман кичливого потомка графа, постоянная нужда в деньгах говорили более красноречиво, чем похвальба своим происхождением.

Обремененный большой семьей, Бельтрам Лопец проживал большею частью в замке Лойола, находившемся между двумя маленькими городками Ауцетия и Асконтия. Семья его состояла из жены и двенадцати человек детей. При таком количестве ртов трудно приходилось Бельтраму.

Не удивительно, что он без особой радости ждал появления тринадцатого ребенка, к чему готовилась его жена. Это событие произошло в 1491 г. У Лопец родился мальчик, которого назвали Иньиго т. е. Игнатий. Отец не предвидел, конечно, что его сын будет впоследствии знаменитым основателем ордена иезуитов и постарался сбыть его с рук: мальчик был отдан на воспитание крестному отцу Иньиго, отставному королевскому казначею Хуану Веласко. Это обстоятельство впоследствии не помешало почитателям основателя ордена разукрасить его рождение легендами.

Впоследствии Иньиго Лойола, как его прозвали, любил себя называть «товарищем» Иисуса Христа. И досужие его биографы постарались и в фактах жизни Игнатия Лойолы найти черты сходства. Так они рассказывают, что мать Игнатия Лойолы, почувствовав приближение родов, отправилась в хлев и положила новорожденного в ясли: так была воспроизведена картина рождения Иисуса Христа.

Оказалось, что новорожденный младенец при рождении уже обладал необыкновенными свойствами. Когда у окружающих возник спор, как назвать младенца, то новорожденный, чтобы прекратить ненужные прения, так как он, очевидно, от Божественного Промысла уже получил название, вдруг к удивлению всех сказал: «Меня зовут Иньиго».

Окружающим осталось только согласиться.

Иньиго или, как мы его будем называть, Игнатий, прозванный Лойола, должен был переехать в городок Аревало, где на покое жил его крестный Веласко. Жизнь у старика Веласко тянулась нудно и однотонно. Да и воспитанник отставного казначея ничем не выделялся из толпы сверстников и не проявлял каких-либо дарований. Может он так бы и влачил свои дни в неизвестности, если бы старику Веласко не удалось, благодаря сохранившимся связям, поместить мальчика пажом в свиту Фердинанда III. Жизнь мальчика сразу изменилась. Вместо затхлой, скучной атмосферы маленького городка — шумная придворная жизнь среди рыцарей, красивых женщин, богатства и знатности! Молодой Игнатий весь ушел в эту новую жизнь. Бредил военными подвигами, влюблялся в красивых женщин и пел им серенады, принимал самое деятельное участие в придворных кутежах. Прочитанные в большом количестве рыцарские романы только еще более вскружили голову. Здесь впервые стала сказываться его страстная натура.

Военная карьера молодого Лопеца началась под начальством герцога Антонио Менрик-Нахара. Герцог ценил Игнатия и покровительствовал ему.

С такой же страстью, с какой он увлекался придворной жизнью, Игнатий увлекался и военной деятельностью. Он проявил безудержную храбрость и отвагу и сразу выдвинулся из толпы сотоварищей.

Скоро удалось ему получить и ответственный пост. Умер Фердинанд III, и на престол вступил его внук, шестнадцатилетний Карлос I. Скоро умер и другой дед Карлоса, император германский Максимилиан I, и Карлос был объявлен императором под именем Карла V. Охваченный военным пылом, Карл V скоро начал войну с Францией. Испанские войска двинулись во владения французского короля и покорили Наварру. В этом походе принял участие и

Игнатий Лопец. Как способному офицеру ему была поручена цитадель в Помпелуне.

Скоро однако счастье изменило испанцам: французский полководец победоносно прошел по всей Наварре и осадил Помпелуну. Город должен был сдаться, но комендант цитадели ни за что не хотел сложить оружие. Несмотря на вдесятеро большие силы врага, он решил сопротивляться до последней возможности и не изменил своего намерения, несмотря на самые почетные условия, предлагавшиеся французами.

Неизвестно, долго ли продержался бы Лопец, если бы случайно во время приступа он не был ранен. Оторвавшийся от стены камень перешиб ногу Игнатия Лопец, и он упал без чувств. Солдаты воспользовались этим и отдались врагу.

Победитель отнесся к своему противнику с полным уважением, принял меры для оказания первоначальной помощи, а потом помог добраться до родного замка Лойолы. Так, после долгого отсутствия, Игнатий Лопец, может быть, впервые возвратился в родной дом.

Счастье войны скоро перешло опять на сторону испанцев: французы были прогнаны, и Наварра очищена от врагов. Но Игнатию Лопец более уже не пришлось принять участие в войне.

Это было в 1521 году, когда Игнатию было уже тридцать лет.

Лечение ноги Игнатия Лопец медленно подвигалось вперед: нога плохо срасталась, и приглашенные хирурги не нашли ничего лучше, как вновь се сломать. Ужасную операцию Игнатий Лопец перенес спокойно и мужественно. Рыцаря более всего беспокоило возможное уродство ноги, поэтому, когда оказалось, что благодаря неудачной операции из мяса выше колена высунулась какая-то косточка, он велел ее отпилить, несмотря на страшную боль, которую он чувствовал от этой операции.

Заботы Игнатия Лопец о том, чтобы не стать уродом, однако не увенчались успехом: одна нога его стала короче другой. Остроумные хирурги предложили ему исправить этот недостаток с помощью какой-то машины, которая должна была вытянуть укороченную ногу. Лопец согласился и на эти мучения, только бы избавиться от неприятного недостатка. Но напрасно трудились хирурги — Лопец остался уродом.

Долго пришлось проболеть храброму рыцарю: нога болела и не позволяла ему встать с постели. Было скучно без дела, его натура требовала деятельности. Пока поневоле приходилось заботиться только о том, чтобы хоть как-нибудь заполнить досуг. И Игнатий усиленно принялся за чтение книг. Читал он по-прежнему, главным образом, рыцарские романы. Но чья-то заботливая рука стала ему подкладывать наряду с романами жития святых, жизнеописание Христа и другие священные книги. Сначала Лопец не особенно охотно брал в руки эти книги, так далекие ему по духу, но скоро заинтересовался и, наконец, они стали любимым его чтением. Целый новый мир открылся больному рыцарю и каким-то новым светом осветилась его прошлая жизнь. Образы страдальцев за веру Христову встали перед ним во всем величии, и таким ничтожным показалось то, чем он жил и о чем мечтал. Теперь книги духовного содержания стали любимым его чтением.

— Служить Христу и Пресвятой Деве — вот задача его жизни!

Так решил Лопец, когда получил возможность встать с постели. Но эту службу он понимал так, как понимал ее всякий рыцарь. Рыцарь должен избрать себе даму сердца и служить ей. Игнатий Лопец из Лойолы избирает дамой сердца Пресвятую Деву Марию и будет служить ей, как рыцарь!

И Лопец немедленно привел свое решение в исполнение.

Правда, он, собственно, не знал, что будет делать. Он был слишком невежественен, чтобы стать проповедником и будущая деятельность рисовалась ему неясно. Но он знал твердо одно: жить как прежде он не будет.

Рано утром, когда все еще спали, он надел свои рыцарские доспехи, сел на мула и покинул свой дом. Пока он решил направиться к Монтесерратскому монастырю. Этот монастырь славился чудотворной иконой Богоматери, поэтому его и избрал Игнатий Лопец.

На пути в монастырь, Лопец остановился у часовни, построенной в честь Богоматери. Здесь он решил по правилам рыцарского кодекса посвятить себя Богородице. Одевшись в полные рыцарские доспехи, при наступлении ночи он встал на дежурство около часовни и так простоял всю ночь, читая молитвы и давая различные обеты «даме своего сердца».

Когда наступило утро, он прочитал последние молитвы, в качестве жертвы повесил свою шпагу на одну из колонн часовни, снял с себя дорогие доспехи и отдал их стоявшему недалеко нищему. Сам же в рубище отправился в монастырь.

Нельзя сказать, чтобы монахи приняли Игнатия Лопец особенно радушно. Бедный и оборванный странник совсем не был желанным гостем: он не мог сделать никакого вклада. После настойчивых просьб, наконец, монахи сжалились над Игнатием и приняли его.

Теперь трудно было бы узнать бывшего смелого офицера. Игнатий Лопец исключительно отдался молитве. С какой страстью он раньше предавался разгулу, с такою же теперь стал умерщвлять свою плоть. Он почти ничего не ел, ибо монашеский стол находил слишком роскошным. Под одеждой носил вериги. Спал на голой земле. Скоро монастырь ему стал казаться слишком шумным, отвлекающим от молитвы, и он стал искать уединения. Недалеко от монастыря в глухой местности оказалась пещера, которую Игнатий Лопец и избрал для себя в качестве жилья.

Изнурительный пост, молитва, постоянное уединение скоро довели отшельника до религиозного экстаза. Он стал думать, что находясь в постоянном общении с Богом, он может узнать великие тайны мира, которые ему одному открыты. Его обязанность — учить людей. Правда, он невежественен, но это не может служить препятствием, ибо чтобы быть проповедником Божественного откровения, не нужно быть ученым человеком. Под влиянием такого настроения он написал книгу «Духовные упражнения», в которой впервые формулировал свои воззрения. Эта книга впоследствии стала настольной для всех иезуитов. Впрочем, и сам автор был неплохого о ней мнения: он скромно полагал, что «при даже Евангелие становится излишним».

Скоро у Игнатия Лопец явилась мысль посетить святую землю, а потом заняться проповедью среди сарацин-мусульман. С одобрения монастырской братии в 1523 г., захватив с собой свои «Духовные упражнения», Игнатий Лопец, побираясь Христовым именем, отправился в далекое путешествие.

В 1523 году мы видим Игнатия уже в Риме, куда он прибыл в вербное воскресенье. Он удостоился даже получить вместе с другими богомольцами благословение папы Адриана VI. Пробираясь далее, он, наконец, достиг Венеции, где счастье ему улыбнулось. Игнатием заинтересовался один знатный испанец, герцог Андреа Гритти, который устроил ему бесплатный проезд.

Аркадий Аверченко

Первого сентября Лойола был уже в Палестине, а четвертого прибыл в Иерусалим. Однако здесь Лойолу ждало разочарование. Он слишком упрощенно представлял себе задачу мессионера и думал, что благодаря пламенному красноречию ему не трудно будет обратить турок в христианство. Но тотчас обнаружилось полное невежество Лойолы, и по совету провинциала Францисканского ордена он решил вернуться обратно в Европу и оставить свою затею.

Бритва в киселе

Неудача однако не ослабила энергии Лойолы. Для него не существовало препятствий. «Необходимо учиться? Буду учиться,» — решил он. И вот мы видим его в Барселоне в школе одного из лучших учителей. Правда, было странно видеть среди мальчиков 33-летнего Лойолу, но его это не смущало, и он стал усердно изучать латынь.

Глава I

Два года он занимался. Трудно ему давалась наука, но все же благодаря необычайной энергии он подвигался вперед. В 1526 году Игнатий переселился в Алкалу и поступил в университет: он решил, что познаний его в латыни достаточно и что пора ему заняться философией и богословием.

Два раза в день из города Калиткина в Святогорский монастырь и обратно отправлялась линейка, управляемая грязноватым, мрачноватым, глуповатым парнем.

Но занимаясь науками, он не упускал главной цели — борьбы с неверием. С этой целью он задумал устроить братство таких же, как и он, ревностных приверженцев церкви. Его пламенная проповедь имела успех, и около него стали собираться приверженцы. Это были три студента университета. Почти ежедневно можно было на улицах видеть людей, одетых в длинные, серые, из грубой материи, кафтаны, опоясанные веревкой. Они ходили босиком или в сандалиях, на голове носили шляпы конусообразной формы. Сначала было странно смотреть на этих людей, многие над ними смеялись. Но страстная проповедь скоро стала привлекать многих слушателей, среди которых стали появляться почитатели. В особенности сильное впечатление производили проповедники на женщин.

В этот день линейка приняла только двух, незнакомых между собой, пассажиров: драматическую артистку Бронзову и литератора Ошмянского.

Две знатные дамы так были увлечены проповедями Лойолы, что решили раздать свое имущество, стать нищими и отправиться проповедывать. Их бегство из города всполошило власти, и в результате Игнатий Лойола оставил Алкалу и переселился в другой университетский город, в Саламанку. Но здесь он пробыл недолго и скоро перебрался в Париж.

Полдороги оба, по русско-английской привычке, молчали, как убитые, ибо не были представлены друг другу.

Но с полдороги случилось маленькое происшествие: мрачный, сонный парень молниеносно сошел с ума… Ни с того, ни с сего он вдруг почувствовал прилив нечеловеческой энергии: привстал на козлах, свистнул, гикнул и принялся хлестать кнутом лошадей с таким бешенством и яростью, будто собирался убить их. Обезумевшие от ужаса лошади сделали отчаянный прыжок, понесли, свернули к краю дороги, налетели передним колесом на большой камень, линейка подскочила кверху, накренилась набок и, охваченная от такой тряски морской болезнью, выплюнула обоих пассажиров на пыльную дорогу.

Игнатию Лойоле было 37 лет, когда он явился в парижский университет, чтобы подвергнуться экзамену.

В это время молниеносное помешательство парня пришло к концу: он сдержал лошадей, спрыгнул с козел и, остановившись над поверженными в прах пассажирами, погрузился в не оправдываемую обстоятельствами сонную задумчивость.

Но парижские профессора признали, что Лойола не имеет элементарных знаний для поступления в университет и отказали ему в приеме. Пришлось поступить в коллегию Монтэгю. Полтора года пробыл он здесь, а потом для изучения философии перешел в коллегию св. Варвары. После многих трудов он, наконец, в 1532 году добился звания бакалавра, а в следующем магистра.

– Выпали? – осведомился он.

Париж в то время был центром умственной жизни Западной Европы. Здесь более чем где-либо чувствовался тот подъем мысли, который характерен для эпохи реформации. Вера в старые догматы упала, пытливый ум не мирился с оковами, которые ему ставила католическая церковь. На почве новых исканий начинали складываться и новые верования. Лютер, Цвингли и другие представители новой жизни смело обличали папство и расшатывали старые устои.

Литератор Ошмянский сидел на дороге, растирая ушибленную ногу и с любопытством осматривая продранные на колене брюки. Бронзова вскочила на ноги и, энергично дернув Ошмянского за плечо, нетерпеливо сказала:

– Ну?!

И новая проповедь имела успех: ряды сторонников папства редели, и авторитету римского первосвященника наносились страшные удары. Мысль всякого искренне верующего католика не могла не прийти в смущение, и многие задумывались, что делать, чтобы предотвратить распад церкви.

– Что такое? – спросил Ошмянский, поднимая на нее медлительные ленивые глаза.

Много думал над этим и бывший рыцарь. Болела его душа при виде, как растет число врагов католической церкви.

Тут же Бронзова заметила, что эти глаза очень красивы…

— Что делать, как бороться? — думал он среди бессонных ночей.

– Чего вы сидите?

Скоро Лойола нашел ответ. Этот ответ был — организация духовного общества, целью которого была бы защита католической церкви и папы. Но Лойола далек был от мысли основать монастырь. Тихая монастырская жизнь его не пленяла. Он хотел создать боевую организацию, армию воинов Христовых, которые бы беспощадно боролись против всякого еретичества, всякого свободомыслия. Это должна быть не армия монахов, а армия солдат, тесно связанных дисциплиной и сильных своим единодушием, «духовное войско, сражающееся за славу Божию под знаменем креста Господня».

– А что?

Эти еще пока не совсем ясные мысли Лойола стал развивать среди друзей и скоро нашел последователей.

– Да делайте же что-нибудь!

– А что бы вы считали в данном случае уместным?

Первым из последователей Лойолы оказался Петр Фабер. Это был ученый впечатлительный юноша, склонный к религиозной экзальтации. Планы Лойолы произвели на него потрясающее впечатление, и он стал одним из деятельных помощников Лойолы. Другой был профессор коллегии в Бове. Как человеку знатного происхождения, ему открывалась широкая дорога. Но он предпочел идти за Лойолой. Впоследствии рассказывали, что обращение Ксавье произошло благодаря необыкновенной способности Лойолы влиять на людей. Рассказывают про это обращение следующее.

– О, Боже мой! Да я бы на вашем месте уже десять раз поколотила этого негодяя.

Лойола был у Ксавье в гостях, и тот предложил сыграть партию в биллиард. Лойола не особенно любил эту игру и сначала отказывался, однако, настоянию Ксавье, согласился, но при условии, что проигравший в течение месяца будет повиноваться выигравшему. Ксавье согласился. Он был уверен в победе, ибо считался одним из лучших игроков. Но оказалось, что Лойола выиграл партию, и Ксавье пришлось подчиниться на месяц во всем Лойоле. Лойола тотчас стал проходить с ним свой курс «духовных упражнений» и, в результате, довел его до такого религиозного экстаза, что Ксавье бросил свою науку и стал преданнейшим учеником Лойолы. Трудно сказать, сколько правды в этом рассказе, ибо он идет от иезуитов, но, во всяком случае, он указывает на то влияние, которое в глазах учеников Лойола имел на людей. Переход профессора Ксавье на сторону Лойолы произвел сильное впечатление на общество и приток поклонников Лойолы усилился. Но будущий основатель ордена иезуитов выбирал себе помощников с большой осмотрительностью. Поэтому еще он выбрал только четырех: Якова Лайнеса, молодого человека 21 года, Альфонса Салвероона, из Толедо, Николая Альфонса, по прозванию Бобадилья и, наконец, Симона Родригеса. Нельзя не признаться, что выбор Лойолы был весьма удачен: все его сподвижники оказались людьми талантливыми, преданными делу. Это были первые иезуиты.

– За что?

– Боже ты мой! Вывалил нас, испортил вам костюм, я ушибла себе руку.

Составившееся товарищество не было тесным замкнутым обществом. Жили они каждый на своих квартирах, собирались вместе для молитвы и для беседы. Но зато каждый из братьев поддерживал друг друга. В обществе мало замечали их деятельность и только оригинальный костюм, который придумал Лойола бросался в глаза. Члены нового общества носили длинный черный узкий кафтан до пят, черные кожаные башмаки и на голове черную шляпу с широкими полями.

Облокотившись на придорожный камень, Ошмянский принял более удобную позу и, поглядывая на Бронзову снизу вверх, заметил с ленивой рассудительностью:

Это было необычно, бросалось в глаза и привлекало к себе внимание.

– Но ведь от того, что я поколочу этого безнадежного дурака, ваша рука сразу не заживет и дырка на моих брюках не затянется?

Скоро Лойола пожелал связать своих друзей клятвой верности принципам нового общества. С этой целью 15 августа в день Успенья Богородицы он пригласил их отправиться в предместье Сен-Жан, где они спустились в подземную часовню св. Марии Монмартрской. Было мрачно и сыро в этой часовне, приютившейся в подземелье, вдали от большого шумного города. Чуть мерцали свечи, кругом был таинственный полумрак. Часовня была заброшенная, бедная, без всяких украшений, и эта простота и бедность убранства производили еще большее впечатление. Члены нового общества тихо вошли в часовню, перед алтарем пали на колени и долго молились; Потом Пьер Лефевр, только что перед этим посвященный в священический сан, прочитал торжественную мессу и всех причастил.

– Боже, какая вы мямля! Вы что, сильно расшиблись?

После причастья Лойола встал перед алтарем, положил руку на евангелие и произнес клятву. Он клялся быть верным католической церкви и папе, бороться до конца жизни с их врагами. В звенящих звуках его голоса, в пылавших глубокой страстью глазах, окружающие почувствовали глубокую фанатическую уверенность в своей правоте и один за другим также вслед за Лойолой стали произносить клятвы.

– О, нет, что вы!..

После этого до ночи они оставались в часовне и молились, и когда уже стало совсем темно, покинули часовню.

– Так чего же вы разлеглись на дороге?

Уходя Лойола написал на алтаре три буквы «I.H.S.»

– А я сейчас встану.

Когда спутники Лойолы с недоумением спросили его, что эти буквы обозначают, то Лойола многозначительно ответил им: — эти слова значат Iesus hominum Salvatop. (Иисус — Спаситель людей).

– От чего это, собственно, зависит?

Эти слова стали впоследствии девизом организованного Лойолой общества.

– Я жду прилива такой же сумасшедшей энергии, как та, которая обуяла пять минут назад нашего возницу.

II

– Знаете, что вы мне напоминаете? Кисель!

Товарищество Иисуса

Ошмянский заложил руки за голову, запрокинулся и, будто обрадовавшись, что можно еще минутку не выходить из состояния покоя, спросил:

– Клюквенный?

Время, когда на папском престоле восседал Павел III, было одним из тяжелых для католической церкви. Приходилось бороться не только с врагами церкви, находящимися вне ее, но и с тем распадом, который замечался внутри. Безнравственное господство папы создало такое положение, которое и сами католические богословы считали ужасным. Вот как характеризует положение католической церкви в то время известный Беллармин: «За несколько лет до возникновения лютеранской и кальвинистской ереси, церковные судилища утратили свою прежнюю строгость, чистота нравов исчезла. Св. Писание было забыто и люди утратили уважение к церкви; словом светоч религии угас». Действительно, кругом царил страшный разврат и распущенность нравов. И в особенности это чувствовалось в Риме. Куртизанки всех стран съезжались сюда и чувствовали себя здесь прекрасно. Всюду в театрах, на всех празднествах они появлялись в роскошных костюмах и занимали первые ряды. Всякий более или менее состоятельный римлянин стремился иметь содержанку, ибо это становилось модой. Лютер был в значительной мере прав, когда назвал резиденцию папы «вавилонской блудницей».

– Это неважно. Выплеснули вас на дорогу, как тарелку киселя, – вы и разлились, растеклись по пыли. Давайте руку… Ну – гоп!

Что было особенно плохо и наводило на тревожные размышления, так это то, что в этих устраивавшихся в Риме оргиях, принимало самое деятельное участие духовенство и монахи. В конце концов, папа должен был образовать комиссию для выработки мер борьбы с распущенностью духовенства. В эту комиссию вошли: кардиналы Караффа, Копторини, Садомит и Поль и, кроме того, несколько архиепископов и епископов. Комиссия после всестороннего исследования вопроса представила доклад, в котором указала на необходимость следующих реформ. Требовалось: суровая цензура над позорным поведением монахов; старательное истребление предрассудков, поддерживаемых и усиливаемых монастырями; обязательное прекращение торговли церковными должностями, развращающее весь причт Симонии; освобождение духовенства от обетов безбрачия, так как внебрачное сожительство сделалось вполне обыденным явлением и зачастую видели епископов, у которых отец и дед, а иногда и мать, и бабка оказывались прелатами и князьями церкви; запрещение торгашеского произвола при продаже отпустительных грамот или индульгенций; назначения священникам и капелланам определенного жалования для уничтожения их алчного лихоимства и мздоимства и т. д. Павел пришел в ужас от того, что установила комиссия. Но вместе с тем предложенные реформы ему казались очень широкими, и он боялся на них согласиться.

Он встал, отряхнулся, улыбнулся светлой улыбкой и спросил:

– А теперь что?

Неудивительно, что при таких условиях реформация находила вполне подготовленную почву в самых разнообразных слоях населения. Нравственный авторитет католической церкви был подорван, и сам папа Павел III сознавал безотрадность того положения, что инквизиция — единственно твердая опора папства в Италии.

– О Боже мой! Неужели вы так и смолчите этому негодяю?! Ну, если у вас не хватает темперамента, чтобы поколотить его, – хоть выругайте!

В это трудное для католической церкви время в Риме появился Лойола с товарищами.

– Сейчас, – вежливо согласился Ошмянский. Подошел к вознице и, свирепо нахмурив брови, сказал:

Появление странных людей в черных кафтанах и широких шляпах скоро обратную на себя внимание общества. А когда эти люди принялись за деятельную проповедь, стали ходить по госпиталям, больницам, спускались в самые низы общества и всюду несли слово Божие, то о них уже стали говорить.

– Мерзавец. Понимаешь?

– Понимаю.

В 1539 г. «боевая дружина» Лойолы собралась в д. гидальго Гарцонии для обсуждения дальнейших своих действий. К этому времени мысль отправиться в Палестину была оставлена, ибо Лойола правильно указывал, что для их деятельности слишком широкое поприще в Европе и незачем ехать в чужие страны. В этом собрании Лойола предложил завершить дело организации их товарищества, так успешно начатое. Задачи нового общества на этом собрании Лойола формулировал так:

– Вот возьму, выдавлю тебе так вот, двумя пальцами, глаза и засуну их тебе в рот, чтобы ты впредь мог брать глаза в зубы. Свинья ты.

И оставив оторопевшего возницу, Ошмянский отошел к Бронзовой.

— Небо закрыло нам путь в землю обетованную с той целью, чтобы отдать нам весь мир. Немного нас для такого дела, но мы умножаемся и начинаем формировать батальон. Однако никогда отдельные члены не окрепнут в достаточной мере, если между ними не будет общей связи; поэтому нам необходимо создать устав для семьи, собранной здесь во имя Бога и дать не только жизнь новоучреждаемому обществу, но и вечность. Помолимся же вместе, а также и каждый отдельно, чтобы воля Господня исполнилась!

– Уже.

Было несколько заседаний, посвященных вопросу об организации общества и выработки устава. На одном из последних таких заседаний, когда дело близилось к концу, Лойола воскликнул:

– Видела. Вы это сделали так, будто не сердце срывали, а неприятный долг исполнили. Кисель!

— Мы, рыцари, призваны самим Богом, чтобы духовно покорить весь мир; поэтому вполне необходимо, чтобы наше товарищество образовало боевую дружину, способную просуществовать до конца мира. Сомневаться в вечности мы не имеем права, потому что она формально обещана нам Господом Богом и Иисусом Христом.

– А вы – бритва.

Единогласно было решено выработать устав и принудить папу признать новый орден.

– Ну – едем? Или вы еще тут, на дороге, с полчасика полежите? Поехали.

— Но как же назвать наше общество? — раздались голоса.

Глава II

— Если вы мне доверяете, — ответил Лойола, — то мы назовем наше общество товариществом Иисуса. Это название выше других, и оно внушено мне двукратно свыше: в моем манреском убежище и в последнем видении близ Рима, когда Предвечный Отец сделал меня товарищем Своего Сына. Поэтому, дорогие братья, не ищите другого названия.

В Святогорском монастыре гуляли. Потом пили чай. Потом сидели, освещенные луной, на веранде, с которой открывался вид верст на двадцать. Говорили…

Так организовалось общество Иисуса.

Какая внутренняя душевная работа происходит в актрисе и литераторе, когда они остаются вдвоем в лунный теплый вечер, – это мало исследовано… Может быть, общность служения почти одному и тому же великому искусству сближает и сокращает все сроки. Дело в том, что когда литератор взял руку актрисы и три раза поцеловал ее, рука была отнята только минут через пять.

Скоро проект устава ордена был представлен на утверждение папы. В этом проекте, кроме обычных трех обетов, которые содержатся в уставе всех орденов, был введен обет четвертый: «посвятить свою жизнь постоянному служению Христу и папе, исполнять военную службу под знаменем креста, служить только Иисусу и римскому первосвященнику, как его земному наместнику, таким образом, только настоящий папа и его преемники будут повелевать орденом в делах спасения души и распространения веры, и в какие бы страны он для этого ни посылал, они без малейшего замедления и без всякие отговорок, насколько только позволяют их силы, обязаны немедленно исполнять».

Прочитав устав нового общества, папа Павел III воскликнул:

Глава III

— Здесь виден перст Божий!

На другой день Ошмянский пришел к Бронзовой в гостиницу «Бристоль», № 46, где она остановилась. Пили чай. Разговаривали долго и с толком о театре, литературе.

А когда Бронзова пожаловалась, что у нее болит около уха и что она, кажется, оцарапалась тогда благодаря тому дураку о камень, Ошмянский заявил, что он освидетельствует это лично.

Действительно, папа получал в лице общества могучего помощника. Но утверждение устава натолкнулось на неожиданные препятствия. Папа не решился все-таки на свой риск и страх утвердить новое общество и отдал проект на просмотр кардиналу Гвидиччиони. Кардинал, однако, не только не одобрил проект, но даже отказался читать его, мотивируя свое отрицательное отношение тем, что постановлениями лютеранского и лионского соборов было воспрещено учреждение новых орденов. Однако оппозиция Гвидиччиони была непродолжительна. Неизвестно, каким путем было оказано давление на кардинала, но, к удивлению многих, он скоро не только прочел проект устава, но и одобрил его. А за ним одобрили проект и другие два кардинала, бывшие в комиссии. 27 сентября 1540 г. была издана булла, которой учреждалось «товарищество Иисуса» или «орден иезуитов». В этой булле говорилось: «Товарищество или общество Иисуса состоит из тех, которые во имя Бога желают быть вооруженными под знаменем креста и служить единому Господу и первосвященнику римскому, его викарию на земле. Принятые в общество должны дать обет целомудрия, бедности, послушания генералу ордена и повиновения правящему церковью папе. Генерал ордена неограничен в своей власти, но он обязан составить конституцию или устав общества с согласия большинства сочленов, в управлении же делами товарищества ему предоставляется полная свобода. Число членов товарищества не должно превышать шестидесяти».

Приподнял прядь волос, обнаружил маленькую царапину, которую немедленно же и поцеловал.

Действенность этого, неизвестного еще в медицине средства могла быть доказана хотя бы тем, что в течение вечера разговоры были обо всем, кроме царапины.

С этого дня орден иезуитов получил официальное признание. Первым генералом ордена был единогласно избран, конечно, Игнатий Лойола. Это было в 1541 году. Путь подготовительных работ был пройден, давно лелеянная в мечтах организация, наконец, создана, теперь оставалось только действовать. Скоро мир стал свидетелем того, что может сделать небольшая, но энергичная, фанатически преданная идее, кучка людей. Разлагавшаяся католическая церковь неожиданно получила в лице иезуитов такую сильную поддержку, что смогла, несмотря на всю тяжесть положения, вынести удары, которыми награждали ее противники. Пятидесятилетний Лойола был неутомимым, его энергия, казалось, не знала предела. Он немедленно каждому из своих товарищей назначил место и круг деятельности. Так, Родигес был послан в Португалию, Ксавье в Индию, Бруэ и другие в Англию, Шотландию и Ирландию; Бобадилия и Лефевра в Германию, Кодюра и пятнадцать других членов во Францию, Лаинес и Сальмерон были отправлены в качестве папских легатов в Тридент на собор. Сам же Лойола остался в Риме, чтобы из центра католического мира руководить своей паствой. Началась энергичная деятельность во всех частях света.

Когда Ошмянский ушел, Бронзова, закинув руки за голову, прошептала:

– Милый, милый, глупый, глупый!

На первых же шагах своей деятельности орден был обласкан папой и получил небывалые привилегии.

И засмеялась.

– И однако он, кажется, порядочная размазня… Женщина из него может веревки вить.

Новому ордену были отданы церкви «Делла Страта» и «св. Андрея». Возводились роскошные здания, как-то: «Розовый приют для девиц, целомудрию которых угрожает опасность», «Приют для падших женщин», «Сиротский дом для сирот обоего пола».

Закончила несколько неожиданно:

Скоро умер папа Павел III, и на престол вступил Юлий III, который так же, как и Павел покровительствовал ордену. Но когда на престол вступил недруг Лойолы, кардинал Караффа под именем Павла IV, то положение ордена сразу изменилось. Новый папа относился к ордену холодно. Эта перемена сильно подействовала на Лойолу, он стал хиреть и, наконец, 31 июля 1556 г. умер на руках своего секретаря, не назначив себе преемника.

– А оно, пожалуй, и лучше.

Претендентами на звание генерала явились трое: Паланка, Бобадилья и Лайнес. Последний оказался энергичнее и хитрее других и был избран в генералы.

Глава IV

III

Прошло две недели. Гостиница «Бристоль».

Устав ордена

На доске с перечислением постояльцев против № 46 мелом написаны две фамилии: «Ошмянский. Бронзова».

«Личность Лойолы производит странное впечатление на людей нашего времени: он принадлежит миру, идеи и чувства которого мы понимаем лишь с трудом. Мы не можем сочувствовать его узким религиозным верованиям, его дикому фанатизму; его фантастическому мистицизму и болезненной мечтательности, указывающим патологическое состояние его души; но тем не менее, изучая его жизнь и созданное им дело, мы невольно признаем его человеком необыкновенным. Одаренный железной волей, необыкновенным упорством в преследовании намеченной цели и невероятною выносливостью в страданиях, Лойола был смел до дерзости в своих предприятиях. Вера в его собственное призвание никогда не колебалась, душа его была чужда всяких сомнений в том деле, которому он служил. Рядом с пламенным воображением, с сентиментальной набожностью и сильной наклонностью к суеверию, в нем уживался проницательный ум и необыкновенная способность угадывать истинный характер людей». Так характеризует Лойолу один из историков ордена иезуитов Ж. Рубер. К этой характеристике следует только добавить, что несмотря на свой религиозный энтузиазм Лойола до конца остался боевым солдатом, каким он был в молодости, и эту черту характера перенес на свою организацию.

Глава V

В августе оба уезжали в Петроград. В купе, под убаюкивающее покачивание вагона, произошел разговор:

Лойола хотел сделать, из своего братства «духовное войско», сражающееся за славу Божию под знаменем креста Господня. Это войско должно быть связано строгой дисциплиной, и объединено одним общим руководством. Сами иезуиты постоянно указывали на этот воинственный дух своей армии, а Лойолу сравнивали с полководцами. Обозревая первый период деятельности ордена, историк его Орлан-дина с увлечением прославляет «львиную храбрость и высокомерное презрение к смерти», свойственное членам ордена. «Есть легенды, — говорит он, — гласящие, что некоторые дети родятся с каской па голове — таковы члены иезуитского ордена, потому что судьба предназначила их для неустрашимой борьбы с непобедимыми силами и со всеми превратностями судьбы».

– Володя, – спросила Бронзова. – Ты меня любишь?

Этой характеристике вполне соответствует и организация иезуитов. Это меньше всего монастырь.

– Очень. А что?

Иезуит, как солдат папской армии, должен быть всегда готов идти туда, куда скажут. У него не должно быть никаких привязанностей, даже к месту. «Наши дома, — говорит иезуит Хуарес, — похожи на военные лагеря». Неудивительно, что иезуиты были далеки и от всякого аскетизма, ибо для войны нужно сильное тело, неутомительность, энергия. «Вы должны проникнуться мыслью, — писал по этому поводу Лойола, — что душа и тело созданы одним и тем же Богом; он потребует у нас отчет за обе части нашего существа, а потому мы не должны ослаблять из любви к Богу одну из частей этого существа. Мы должны лелеять тело настолько, насколько оно является слугой души. Покорность тела дает душе возможность служить Богу и прославлять Его. Вместо того, чтобы бичевать себя до крови, вознесите сердце ваше к Вседержителю Вселенной, оплакивайте грехи свои и чужие, созерцайте неисповедимые Тайны Господа Нашего Иисуса Христа в настоящей и будущей жизни, любите три ипостаси Божества; ваши слезы будут тем драгоценнее, чем возвышеннее будут мысли, исторгнувшие их из ваших очей».

– Ты обратил внимание на то, что некоторые фамилии, когда их произносишь, носят в себе что-то недосказанное… Будто маленькая комнатка в три аршина, в которой нельзя и шагнуть как следует… Только разгонишься и уже – стоп! Стена.

– Например, какая фамилия?

Иезуиты — не монашеский орден, они не носят монашеской одежды, не имеют хора, и их общежития не называются монастырями. Соединяя в себе все черты, присущие монашеским орденам, они ставят себе еще одну цель, характерную только для них: защищать светские и духовные притязания римской курии. Эта черта вносит в деятельность ордена наряду с религиозным и чисто политический элемент,

– Например, моя – Бронзова.

– Что же с этим поделать?..

– Есть выход: Бронзова-Ошмянская. Это будет не фамилия, а законченное художественное произведение. Не эскиз, не подмалевка, а ценная картина…

Организация ордена носит монархический и военный характер. В основе лежит строгая дисциплина построенная на последовательно проведенном принципе послушания. Устав ордена не признает за отдельной личностью никаких прав на самостоятельность. Все оригинальное, самостоятельное должно быть стерто, уничтожено. Член ордена должен вполне слушаться своего начальства, он не должен иметь ни своих мыслей, ни желаний.

– Я тебя не понимаю.

«Пусть другие религиозные братства, — пишет Лойола, — превосходят нас постом и молитвой, строгостью одежды и пищи; наши братья должны блистать истинным безусловным послушанием, отречением от всякой воли и собственного суждения». Но было бы неправильно думать, что устав ордена требует только простой исполнительности. Идеальный последователь Лойолы должен не только отожествляться с желанием своего начальника: он должен отожествляться с его мыслями и считать истинным и справедливым все, что начальник думает и приказывает. «Если ты откажешься подчинить твой разум и волю, — говорит Альфонс Родригес, — то твое послушание не имеет значения жертвы; оно далеко от совершенства, потому что ты не хочешь принести Богу в жертву самую благородную часть твоего существа — разум».

– Володя… Я хочу, чтобы ты на мне женился.

Так создается та крепкая дисциплина, которая отличает орден иезуитов.

– Что за фантазия?.. Разве нам и так плохо?

Его ленивые, сонные веки медленно поднялись, и он ласково и изумленно поглядел на нее.

Во главе ордена стоит генерал. Ему принадлежит громадная власть. Эта власть пожизненна. Он управляет всем орденом иезуитов, и все ему обязаны повиноваться. От него зависит принять в орден кого-либо или исключить из него. Он по своему усмотрению сменяет должностных лиц. На смертном одре он назначает викария, который управляет делами общества до избрания нового. Все местные власти ордена обязаны ему давать возможно чаще отчеты и во всяком случае извещать его о всем важном, что происходит в данном округе. Таким образом генерал всегда в курсе всех дел и обо всем осведомлен. От генерала требуются самые высокие качества. Он должен быть набожен, добродетелен, проникнуться смирением и человеколюбием, должен вести вполне безупречную жизнь и побороть в себе великие страсти. Таков идеал. Действительность, конечно, никогда не отвечала этому идеалу.

– Если ты меня любишь, ты должен для меня сделать это…

– А ты не боишься, что это убьет нашу любовь?

По уставу ордена генерал должен жить постоянно в Риме. Около него всегда находятся его «ассистенты». Их четверо, они назначаются из представителей различных наций и составляют тайный совет генерала. Этот же совет собирает конгрегацию ордена после смерти генерала для выбора нового. Ему же предоставлено право смещать самого генерала. Это право, однако, ограничено определенными случаями, указанными в уставе. Кроме «ассистентов», около генерала находится еще «монитор», который обязан постоянно наблюдать за генералом и предупреждать его от ошибок.

– Настоящую любовь ничто не убьет.

Новые члены принимались в орден только лишь после строгого искуса. Принимаемого подвергали строгому допросу о его жизни, подробно знакомились с чертами его характера, способностями и дарованиями.

– А ты знаешь, что я из мещанского звания? Приятно это будет?

Ценились иезуитами в особенности физическая красота и дар красноречия. Принимались в орден, начиная с 14 лет. Впрочем, генералу было предоставлено право принимать и более молодых лиц.

– Если ты так говоришь, то ты не из мещанского звания, а из дурацкого. Ну, Кисель, милый Кися, говори: женишься на мне?

Новые члены могли по своему усмотрению быть или светскими или духовными членами ордена. Лица, желающие быть духовными членами ордена, становятся сначала послушниками. Они должны совершенно отрешиться от прошлого, забыть родных и близких. Искус продолжается несколько лет.

– Видишь ли, я лично против этого, я считаю это ненужным, но если ты так хочешь – женюсь.

– Вот сейчас ты не Кисель! Сейчас ты энергичный, умный мальчик.

Те, кто посвящает себя светской деятельности — назначается на светские должности. Они произносят три обета: послушания, бедности, и целомудрия. Лица, посвятившие себя духовной деятельности, кроме трех обетов, произносят четвертый — жить по уставу ордена.

Она поцеловала его, а вечером, причесывая на ночь волосы, счастливая, подумала: «Уж если я чего захочу – так то и будет. Милый, мой милый Кися…»

Ядро общества составляют исповедники, произнесшие четыре обета. Четвертый обет представляет безусловное слепое повиновение папе. Число исповедников четырех обетов немного, приблизительно два на сто иезуитов. Когда умер Лойола, таких исповедников было только 35 человек. Это люди, уже достигшие зрелого возраста, не менее 45 лет. Прежде чем дать четвертый обет, они должны пройти строгий искус и заявить себя преданными убежденными деятелями ордена.

Глава VI

Исповедники четырех обетов живут обыкновенно в особых домах. Им предписывается безусловная бедность и нестяжательность. Но понятие бедности в устах иезуитов понятие относительное. По учению Лойолы, человек должен превратиться в статую, которую можно свободно раздевать и одевать и которой безразлично — одета она или нет. Иезуит четырех обетов не должен иметь привязанности к вещам, но если нужно, он может быть хорошо и изысканно одет. Такое понимание бедности открывало широкий простор к злоупотреблениям.

Бронзова впервые приехала к Ошмянскому в его петроградскую квартиру и пришла от нее в восторг:

Наряду с безусловным послушанием, характерной чертой ордена является шпионство, возведенное в систему. На каждого члена общества возложена безусловная обязанность доносить о всем, что он заметит относительно своих товарищей. Члены ордена были поставлены в условия, при которых они не могли не доносить. Если один из иезуитов, зная проступок другого, скроет его и не донесет начальству, то все равно тот, на которого он не донес, донесет на него и обвинит именно в том, что он укрывает проступки товарищей. В результате, нет ни одного иезуита, на которого бы не было доносов с обвинением его в самых ужасных деяниях. «Если бы кто-нибудь порылся в римских архивах, — говорит иезуит Марианна, — то вынес бы заключение, что нет ни одного честного иезуита, по крайней мере, между живущими далеко от Рима и не известными генералу лично: все запятнаны доносами».

– Всего три комнаты, а как мило, уютно…

Вся жизнь иезуита известна его начальству. Над его духовной жизнью строгий контроль. Письма доходят, только пройдя цензуру старших иезуитов. Нельзя ни читать, ни приобретать книг без разрешения. Все до мельчайших подробностей предусмотрено уставом. Одежда должна быть всегда прилична, скромна и соответствовать обычаям той страны, где иезуиты живут. Обычная одежда иезуита такова: черный длинный сюртук, длинное черное пальто с широкими рукавами. На голове можно было носить застегнутую сутану с низкой шляпой или четырехугольным беретом. Вообще по внешнему виду иезуит совсем не походил на монаха, а скорее напоминал ученого или протестантского пастора.

Она подсела к нему ближе, подкрепила силы поцелуем и, гладя его волосы, спросила:

– Володя… А когда же наша свадьба?

Иезуит должен был вставать по звонку, убирать свою постель и комнату. Уходя, он должен всегда оставлять комнату отпертой, ибо начальник всегда может войти и осмотреть его вещи. Нельзя выходить из дома до восхода солнца и приходить после захода.

– Милая! Да когда угодно. Вот только получу из Калиткинской управы документы – и сейчас же.

– А без них нельзя?

На улице иезуит должен вести себя скромно, вид его должен быть всегда приветлив и ласков. Он не должен морщить лоб и нос. Беседуя с высокопоставленным лицом, он должен скромно потуплять глаза. Вообще он должен больше смотреть вниз, чтобы не выдавать глазами своих мыслей. Инструкция подробно указывает, как иезуит должен ходить, держать голову, говорить, даже звонить в крыльцо у лиц различного общественного положения.

– Глупенькая, кто же станет венчать без документов? Там паспорт, метрическое…

– А зачем они лежат там?

Обязанный доносить начальству обо всем, что ему известно относительно товарищей, по отношению к посторонним людям иезуит должен хранить тайну. Он не имеет права рассказывать об интимных делах ордена кому-либо. Все что делается в ордене, должно быть скрыто. Вот почему о внутренней жизни иезуитов так мало известно в обществе.

– Документы-то? Паспорт для перемены отослал, а метрическое у тетки.

– Значит, ты это сделаешь?

Иезуитский орден — это стройная, скованная дисциплиной организация, вдохновляемая одной общей идеей. Неудивительно, что скоро этот орден стал играть руководящую роль не только в религиозной жизни католической Европы, но оказывать громадное влияние и на политику. Папы поняли значение иезуитов и наделили орден необычными привилегиями, перечисление которых составляет отдельную книжку. Наделенные этими привилегиями, иезуиты смело ринулись в бой и скоро заставили заговорить о себе весь мир.

– Она еще спрашивает! Чье это ушко?

– Нашего домохозяина.

IV

– Ах, ты, мышонок ………………………………………………….

Учение иезуитов

………………………………………………………………………………………

Как мы видели, орден иезуитов возник на почве борьбы католической церкви с реформацией. Основной задачей его основателя было защищать папство и его привилегии от всяких посягательств. Как бы ни относиться к католической реакции, нельзя не признать, что первоначальные цели основателей ордена были чисты. Это были действительно религиозные люди, они действовали исключительно «для вящей славы Божией». Вначале у них было на первом плане духовное оружие: проповедь и воспитание юношества. Но скоро, ввиду успехов ордена, к «товариществу Христа» стали присоединяться люди, которые «вящую славу Божию» стали понимать довольно своеобразно. Успех ордена вскружил головы. Богатства, притекавшие от почитателей, стали служить большим соблазном, и разгоревшиеся страсти привели к тому, что члены ордена перестали разбираться в средствах борьбы.

Глава VII

Уклоняясь от фактического участия в инквизиционных судилищах, члены ордена, однако, скоро стали идейными вдохновителями самых жестоких мер против еретиков. «Еретик, — говорит иезуит Экскобар, — будет отлучен от церкви, брак его будет расторгнут, его поместья, хотя бы майоратные, будут конфискованы; у него будут отняты все гражданские права, а в случае упорства он будет предан смертной казни. Дети еретиков будут также подвергаемы наказаниям, за исключением тех случаев, если они донесут на своих родителей. Инквизиторы не должны содержать детей еретика на доходы с его конфискованного имущества».

Снова сидела Бронзова у Ошмянского… Он целовал ее волосы, и у него на горячих губах таяли снежинки, запутавшиеся в волосах и не успевшие еще растаять.

Потому что был уже декабрь.

Инквизиция, с точки зрения иезуитов — «высшая форма общественного совершенства». В борьбе с еретиками допустимы всякие средства. В этом отношении для иезуитов был особенно удобен провозглашенный ими принцип, что «цель оправдывает средства». А так как цель ордена — слава Божия, то нет тех средств, которые бы не были оправданы этой целью. Прилагая этот принцип к жизни, иезуиты последовательно дошли до оправдания деяний безнравственных и даже преступных.

– Володя…

Стремясь упрочить свое влияние на общество и вращаясь среди самых разнообразных его слоев, они выработали тактику приспособления к различным вкусам и потребностям людей, с которыми они сталкивались. Хорошо понимая, что суровой проповедью аскетизма не привлечешь к себе сердца, они создали очень удобную мораль, которая была приемлема для всех, ибо никого не стесняла.

– Да?

– Ну, что же с документами?

Мы приведем несколько рассуждений иезуитов относительно различных вопросов нравственной жизни, для того, чтобы показать, каким оружием члены ордена завоевывали сердца людей. Вот несколько рассуждений о разврате и браке. «Кто заводит связь, — говорит о. Франц Ксаверий Фегели (соч. «Практические вопросы об обязанностях духовника». Аугсбург. 1750 г.), — с молодой девицей, с добровольного согласия ее, тот не совершает этим греха, потому что она властна распоряжаться собой и любить, кого хочет». К этому другой иезуит Мулле, в своем «Компендиуме нравственности» прибавляет: «Кто овладел девицей насилием, угрозой или хитростью, тот обязан вознаградить ее и ее родственников за вред, который от этого произошел; он обязан дать ей приданое, чтобы она нашла себе мужа или сам жениться на ней, если не может вознаградить иначе, Однако, если дело осталось совершенно тайным, то он, по совести не обязан вознаграждать ее». О. Этьен Бони вообще о разврате говорит так: «Всем людям позволительно посещать развратные дома для обращения на истинный путь женщин, хотя весьма вероятно, что пришедший туда согрешит, ибо трудно воздержаться от соблазна. Но это будет только «fornificatio», а не «Sturpum». «Sturpum» было бы в том случае, если бы было совершено насилие над девицей против ее воли, «fornificatio» же основано на обоюдном согласии и не составляет для женщины обиды». Нельзя не сознаться, что эта точка зрения очень удобна для иезуитских проповедников, всегда любивших проповедывать в домах разврата.

– С какими? Ах, да! Все собирался. Надо действительно будет поскорее написать. Завтра утром обязательно напишу.

Потакая разврату, они должны были оправдывать и тех, кто служит этому. Изобретательный о. Кастро Паоло учит в своем сочинении. «Слуга, принужденный для снискания пропитания служить развратному господину, может оказывать ему содействие в самых тяжких проступках. Так, например, он может доставлять ему наложниц, водить его в дурные места и прочее; во всем этом роль его безгрешна. Если например, господин его полезет в окно в спальню к женщине, то слуга может подсаживать его или держать ему лестницу, потому что оказывать помощь человеку влезающему само по себе совершенно безгрешно».

– Спасибо, милый!.. Володя…

– Да?

Любопытны рассуждения иезуитов и о том, нравственно ли брать деньги за проституцию. На эту тему пишет о. Гордон (общее нравственное богословие, т. II кн. V). «Публичная женщина, — философствует этот проповедник нравственности, — вправе требовать платы, но не слишком высокой. Это относится и к девицам, тайно занимающимся проституцией. Но замужняя женщина не вправе получать плату, потому что доход с ее проституции не входит в условия брачного контракта!» Впрочем, по этому вопросу у святых отцов разномыслие, по крайней мере, знаменитый о. Эскобар держится иного мнения: «Плата, получаемая замужней женщиной за нарушение супружеской верности, — говорит он, — составляет ее законное приобретение; но она обязана позволить мужу также пользоваться этим доходом».

– Ты хотел бы, чтобы мы вместе жили?

Но рекорд бесстыдства побил, кажется, о. Том-бурино. Он отвечает на следующий вопрос: по какой цене следует женщине продавать доставляемое ею удовольствие? На это он дает такой глубокомысленный ответ: «Это зависит от многих условий, как то: от рождения, красоты и состояния женщины; например, женщина, пользующаяся общим уважением, стоит дороже той, которая доступна первому встречному. Стало быть, прежде всего дело в том, о ком идет речь — о публичной женщине или об уважаемой. Публичная женщина не должна брать с одного больше, чем с другого. Она должна назначить себе таксу, и тогда это будет соглашение между ею и её посетителем. Посетитель дает ей деньги, а она ему свое тело, как трактирщик — вино. Но приличная и уважаемая женщина может требовать, сколько вздумает, потому что при отсутствии определенной таксы продавец волен просить за товар, сколько хочет. Стало быть, такая женщина, как невинная девушка, может запрашивать за свою честь, сколько угодно, и никто не может упрекнуть ее в лихоимстве».

– Вместе? Это было бы хорошо.

– Хочешь ко мне переехать?

Не менее остроумно рассуждают отцы-иезуиты и о воровстве. «Позволительно ли в нужде воровать?» — задается вопросом о. Пьер Аррагон и отвечает: «Да, позволительно воровать и тайно и явно, но только за неимением иных средств помочь своей нужде. При том здесь нет ни насилия, ни похищения, потому что по естественному праву все принадлежит всем и кроме того, каждый обязан поддерживать свое существование». Разрешает воровство и о. Бенедикт Штатлер: «Если по болезни или неимению работы человек не в состоянии удовлетворить своим насущным потребностям трудом, то он вправе тайной или открытой силой брать у богатого излишек». Антонио де-Эскобар к этому прибавляет: «Если ты видишь человека, который собирается обворовать бедняка, то удержи его и укажи ему на какого-либо богача, чтобы он обокрал его вместо бедняка».

– Нет, что ты… Ведь я тебя стесню. Ты дома работаешь, разучиваешь роли, а я только буду тебе мешать…

– Володя… Ну, я к тебе перееду… Хочешь?

Иезуиты оказались прекрасными теоретиками лжи и клятвопреступления. Об этом они написали немало страниц. Приведем некоторые мнения. «Позволительно, — говорит X. де-Карденс, — давать клятву в важных и неважных делах с намерением не сдержать ее, если есть достаточное основание на это». Иногда позволительно говорить двумысленно и обманывать судей, пишет о. Кастропалос, если есть уважительное основание скрыть истину. Например, чтобы не быть казненным за убийство, необходимо притворство, и оно вполне позволительно в подобном случае и не составляет ни малейшего греха. В таких обстоятельствах дозволительно даже дать двусмысленную клятву, потому что первый долг человека, который выше всего — заботиться о сохранении своей жизни всеми зависящими от него средствами. В этом отношении со мною согласны ученейшие наши богословы, так что я могу сослаться на сочинения Наварры Толетта, Суареса, Валенсии и Лесия. «Будучи допрашиваем о каком-нибудь совершенном тобою поступке, — поучает Бонацин, — не вменяй себе в обязанность сознаваться, пока можешь приискать правдоподобные уловки. Если при судебном допросе ты видишь, что из сознания проступка произойдет для тебя большой и важный вред, смело отрицай, говоря, что не делал, но выражайся так, чтобы впоследствии иметь возможность истолковать свои слова, как угодно. Если тебя будут спрашивать о сообщниках, то и тут молчи и отвечай неправду, а всего лучше говорить так, чтобы истинный смысл ответа был непонятен». А вот остроумное рассуждение о взятке, о. Таберна: «Спрашивают, обязан ли судья возвратить взятку, поднесенную ему одной из сторон за решение дела в ее пользу? Отвечаю: он обязан возвратить взятку, если дело, за которое она дана, правое; но если дело, за которое ему дали деньги или ценную вещь, несправедливо, то он вправе удержать взятку, потому что заслужил ее».

– Дурочка! Да ведь у меня еще теснее. Я пишу, ты разучиваешь роли, – оба мы будем друг другу мешать… Понимаешь, иногда хочется быть совершенно одному со своими мыслями.

Она притихла. Отвернулась и молчала – только плечи ее тихо вздрагивали.

Но особенно много изобретательности проявили иезуиты в создании теории самозащиты. С точки зрения иезуитских богословов всякий вправе мстить обидчику не только судебным путем, но и клеветою, позорением его чести и маранием его доброго имени; «Оклеветав его, — говорит о. Тамбурино, — можно быть уверенным, что найдется множество людей, которые будут клясться, что клевета справедлива, потому что люди вообще от природы злы и любят зло, так что обидчик, наконец, совершенно лишится чести и всякий будет указывать на него пальцами». Не менее откровенен о. Штатлер: «Будучи кем-либо опозорен, человек имеет полное право лишить обидчика той репутации, благодаря которой он находит доверие к своим клеветам; для этого можно обнаружить и обличить какой-либо тайный проступок его или преступление. Можно даже выдумать об обидчике какую-нибудь клевету, если нет другого средства справиться с ним и лишить его клевету доверия». Некоторые из иезуитов приходили даже к мысли, что клеветника можно убить. Так, профессор парижской коллегии, о. Герро поучал своих учеников: «Будучи оклеветан перед государем, судом, или другим влиятельным лицом, и не имея возможности восстановить свою репутацию иначе, как убийством клеветника, я вправе убить его. Я вправе даже сделать это и в том случае, если поступок, в котором он обвиняет меня, действительно совершен мною, но так тайно, что судебному следствию трудно открыть его». Ту же мысль о законности и дозволенности убийства еще более полно развивают Экскобар и Бузенбаум. Первый в своем «нравственном богословии» утверждает, что «человека можно убить, если того требует общее благо или личная безопасность». А второй, развивая эту мысль, учил: «Для защиты своей жизни, здоровья или чести даже сыну позволительно убить отца, монаху — аббата и подданному — государя». Мы увидим, что эта мысль не осталась только теоретическим положением, а была воплощена в жизнь, так как иезуиты принимали деятельное участие и были вдохновителями ряда цареубийств. Если Экскобар оправдывал убийство идеей общественного блага, то иезуит Генрикес проповедывал убийство, не прикрываясь никакими общественными идеями. Так, он учил своих последователей: «Если духовное лицо, имея связь с замужней женщиной и будучи пойман мужем, убьет его, защищая свою честь и жизнь, то не только останется прав, но и не лишится возможности отправлять церковные требы».

– Катя! Ты плачешь? Глупая… Из-за чего, право?.. Это такой пустяк!

Таков тот мир нравственных идей, которые иезуиты в процессе борьбы выработали себе и которые они применяли на практике. Податливость их нравственной философии позволяла им слепо идти там, где их противники с брезгливостью останавливались.

– М…не та-ак хо-те-лось…

– Ну хорошо, ну, будет по-твоему… Переезжай.

V

– Милый! Ты такой хороший, добрый…

Иезуиты за работой

И сквозь слезы, как солнце сквозь капли дождя, проглянула счастливая улыбка…

Для того, чтобы доставить торжество своим идеям, иезуиты вели работу во всех слоях населения, приспособляясь ко вкусам и потребностям тех, среди кого им приходилось действовать. Они были демократами, когда приходилось действовать среди простого народа, и наоборот, высокомерно говорили о том же народе в аристократических салонах. Вели себя как строгие пуритане среди людей, известных строгой нравственностью, и были не прочь поболтать на скабрезные темы с каким-нибудь сластолюбцем. Впрочем, простой народ их привлекал мало. Они были даже убежденными противниками более или менее широкого народного образования. В уставе ордена взгляд на образование народа сформулирован следующим образом:

Глава VIII

«Не желательно, чтобы простонародцы и прислуга умели читать и писать; тех же из них, которые уже обучены грамоте, не следует учить ничему большему; обучением простонародья и прислуги не следует заниматься без согласия генерала, потому что низшие классы должны только в простоте душевной и с полным смирением служить Господу Нашему, Иисусу Христу». Зато высшие классы пользовались их особым вниманием. Они стремились войти в доверие к людям, занимающим высокое положение, стать их духовниками, воспитателями юношества.

Сидели в ресторане: Бронзова, Ошмянский и приятель, Тутыкин.

– Володя! Ну что, получил уже документы?

В особенности иезуиты стремились взять в свои руки воспитание и образование молодого поколения, совершенно справедливо полагая, что это будущие граждане, и от них будет зависеть успех проповеди. В этих видах иезуиты создали множество школ, приспособленных ко вкусам богатых людей, в которых старались внушить молодому поколению преданность папе и иезуитам. Педагогическая деятельность иезуитов имела быстрый успех. В 1600 году они имели 200 школ, в 1710 году уже 612 школ, 137 пансионов и множество университетов.

– Понимаешь, написал я все честь-честью – и до сих пор никакого ответа. Работы у них много, что ли?.. У нас теперь что? 14-е февраля? Ну, думаю, к концу месяца вышлют.

Проявляя самую неутомимую деятельность, орден скоро покрыл всю Европу своими учреждениями. Через 17 лет после своего основания орден завоевал 12 провинций, в которых открыл 100 различных учреждений с 1000 членами. Через 70 лет после основания он уже распространил свою деятельность на 32 провинции, в которых имел 23 общежития для исповедников, 372 коллегии, 41 дом послушания и 123 различных общежитий, а число членов возросло до 13112 человек. В 1626 году орден уже господствовал над 39 провинциями и имел 15493 члена, 803 дома послушания, 467 коллегий, 63 миссии, 165 общежитий и 136 семинарий. В 1749 году общество иезуитов достигло высшего своего развития. В 39 провинциях оно имело 22589 членов, из коих 11293 принадлежали к духовному званию, 24 дома исповедников, 669 коллегий, 273 миссии, 176 семинарий, 61 новициат и 335 других учреждений. В 1710 году иезуиты руководили преподаванием философии и богословия в 80 университетах.

– Напиши им еще.

– Конечно, напишу.

Развив такую деятельность и сосредоточив в своих руках громадные богатства, орден Иисуса естественно должен был играть громадную роль в жизни различных стран. Расширяя свою деятельность, орден стремился подчинить своему влиянию все стороны жизни. С другой стороны, всему тому, что не подчинялось этому влиянию, а, тем более, боролось, объявлялась война не на жизнь, а на смерть. Эта борьба за влияние привела иезуитов к целому ряду ими вдохновленных и организованных цареубийста Как и всегда для оправдывания своих заговоров, иезуиты создали целую теорию. Относясь пренебрежительно к народу, они тем не менее, когда это было выгодно, проповедывали самый крайний демократизм. Вот несколько образчиков этих рассуждений, «Всякий подданный имеет право убить государя, который овладел престолом хищнически, и история показывает, что у всех наций убийцам подобных тиранов воздавались величайшие почести. Но можно убить не только узурпатора, но и законного государя, если он обременяет подданных несправедливыми налогами, продает правосудие и тиранически действуй только в видах личной выгоды». А вот как об этом рассуждает другой иезуит, итальянец Комитоло: «Дозволительно убить всякого, кто несправедливо обижает, будь то генерал, принц или король. Своя жизнь дороже чужой, а правитель, обижающий своих подданных, подобен дикому хищному зверю, которого надо истребить».

Она посмотрела на него ласковым, любящим взором и сказала:

Имануель Са подходит к делу ближе и создает прямо теорию, оправдывающую иезуитов в их деятельности. Он говорит: «Восстание духовного лица против государя той страны, где он живет, не составляет государственного преступления, потому что духовное лицо не может быть подданным никакого государя. Справедливо также, что народ может убить незаконного государя; убить же тирана считается заслугой».

– А знаешь, что тебе очень пошло бы? Бархатная черная куртка. У тебя бледное матовое лицо, и куртка будет очень эффектна. Закажи. Хорошо?

– Да когда же я ее буду носить?

Создав теорию, оправдывающую цареубийства, иезуитам оставалось только осуществить ее на практике. Одной из первых жертв чуть не стал германский император Леопольд I. Он наследовал отцу своему, императору Фердинанду III в 1657 году в Австрии, Венгрии и Богемии, а в следующем году взошел на престол римской империи. Леопольд был воспитанник иезуитов, Мюллера и Нейдгарда. Эти отцы внушили императору такую преданность иезуитскому ордену, что он считал орден непогрешимее Бога. Он даже сам вступил в него в качестве светского члена. Но слепая преданность ордену не предохранила его от покушений на его жизнь братий по ордену. Почувствовавши силу, иезуиты захотели использовать свое влияние, чтобы окончательно задавить протестантизм. С этой целью иезуиты потребовали, чтобы Леопольд в Венгрии нарушил религиозную свободу и силою заставил многомиллионную массу протестантов обратиться в католиков. Леопольд прекрасно понимал, что исполнить желание иезуитов, — это значит в стране вызвать восстание, и к своему сожалению, должен был отказать в просьбе друзей.

– Когда угодно! Ты ведь писатель – и имеешь право. В гости, в театр, в ресторан…

Увидев, что их попытка не увенчалась успехом, «друзья» решили отделаться от Леопольда. Они полагали, что после смерти императора наследником будет малолетний сын его, а регентшей жена, всецело преданная иезуитам.

– Не слишком ли это будет бить на дешевый эффект?..

В апреле 1670 года из Варшавы через Моравию и Венгрию в Константинополь ехал миланский дворянин, Иосиф Барро. Это был очень искусный врач, прекрасный химик, человек свободных религиозных воззрений, за что и подвергся гонениям инквизиции. Инквизиция давно уже добивалась его ареста. Лишь только Барро переехал силезскую границу, как по требованию папского пунция, он был арестован и отправлен в Вену. Дорогой он узнал от сопровождавшего его ротмистра Скотти, что император вот уже несколько месяцев болен какою-то странною болезнью и никакие лекарства ему не помогают.

– Нет, нет! Володя… Я хочу!

Барро подробно расспросил ротмистра о болезни Леопольда и высказал уверенность, что император отравлен.

– Ну, если ты хочешь, не может быть никакого разговора. Закажу.

— Если бы меня допустили во дворец, я бы, наверное, его вылечил, — прибавил он.

В ту же ночь приятель Тутыкин, сидя в дружеской компании, говорил, усмехаясь:

Ротмистр Скотти, приехав в столицу и сдав арестанта, отправился во дворец и испросил аудиенцию у императора.

– Совсем погибла эта размазня Ошмянский! Попал в лапы такой бабы, что она его в бараний рог скрутила.

— Ваше величество, — сказал он императору, оставшись с ним с глазу на глаз, — я привез с собою известного врача Барро. Дорогой, узнав от меня о болезни вашего величества, Барро выразил уверенность, что вы отравлены и сказал, что берется вас вылечить.

– Красивая?