Стефани Бюленс. Неудобная женщина

Рассел ЭНДРЮС

Гедеон


Книга посвящается тем, кто в душе воин и верит в настоящую дружбу.



Полу Уорду, Уильяму Ларсену, Витторио Карелли — за наши совместные слезы, смех и бесконечную борьбу за счастье, Рошин и Раману Чавла — за безграничную щедрость, а также моей сплоченной семье — родителям, Люку и Бернадетт Бюленс, моей сестре и братьям — Полин, Грегуару, Матье, их женам — Сесиль и Флоранс и их детям — Матису, Александру, Лоле, Луисону и Тому.




Посвящается Биллу Г\'олдману, который заслуживает много хорошего, но больше всего — благодарности за эту книгу и удачного сезона для баскетбольной команды «Нью-Йорк никербокерс»
Весь мир может стать твоим врагом, когда теряешь то, что любишь.

Выражаю признательность Джону Олдермену и его коллегам из корпорации «Мерил Линч» за консультации в области финансов, Элейн М. Пальяро из лаборатории судебной медицины штата Коннектикут за сведения о телесных повреждениях, а также Джону Катцу за информацию в сфере Интернета, Дженис Герберт, проделавшей тщательное и кропотливое исследование, и Мэри Донно, превосходному пилоту и летному инструктору.



Кристина МакМоррис



Также хочу поблагодарить Доминика Абеля, Джека Дитмана и Эстер Ньюберг за то, что верили в этот проект с самого начала. Лоренцо Каркатерра, Уильяма Дила и Стэна Поттингера за то, что они самыми первыми прочитали эту книгу, и их бесценные советы, а также Линду Грей и Леону Невлер за поддержку и прекрасную редакторскую работу. И конечно, как всегда, благодарю Дженис Донно за то, что она жертвовала своими свободными вечерами и выходными, а также Диану Дрейк, которая просит только богатую почву для размышлений и счастливых развязок.



«Мост багряных листьев»





ПРОЛОГ



Stéphanie Buelens

Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое. Уильям Фолкнер
AN INCONVENIENT WOMAN

Copyright © 2020 by Stéphanie Buelens. All rights reserved.

8 июля



© Никишева К., перевод на русский язык, 2021

Вашингтон, округ Колумбия

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Он опять проснулся от собственного крика.

Конечно, это был сон. Тот самый. Всепоглощающий и неизбежный.

Пролог

Но сейчас все было по-другому. Исчезло чувство безопасности, когда происходящее в кошмаре кажется таким далеким. Сон словно смешался с явью и стал ужасающе близким, осязаемым и реальным. Яркие краски и отчетливые звуки. Он видел лица, узнавал голоса. Чувствовал боль.



И слышал плач.


Он был воплощением силы — мощные руки, могучая шея, крепкие ноги, — и сила эта увлекала меня за собой в глубины океана. Зажатая в кольце его рук, я не могла сопротивляться его воле — так море подчиняется луне. Но страха не было.


Даже осознав, что уже не спит и что рвущийся наружу вопль — его собственный, он едва смог замолчать. От физического напряжения у него перехватило горло, словно звук выдрали из глотки. Чтобы не закричать снова, человек заставил себя вспомнить, кто он и где находится. С такой силой прикусил губу, что выступила кровь. Не сделай он этого, плач продлился бы гораздо дольше — минуты, часы. Всю жизнь.

И тут вдруг он замер и потребовал: Отцепись от меня.

Струи пота стекали по его телу. Простыни промокли насквозь, и поначалу он подумал, что обмочился. Но все это происходило и раньше. Он даже успел привыкнуть к тому, что такое иногда случается. Нет, он пробудился, дрожа от страха и слабости. Не из-за того, что увидел кошмар, — его испугал конец сна. Не такой, как прежде.


А я только крепче сцепила руки на его шее.


В этот раз человеку приснилось, что он заговорил.


Он указал на лодку.


Он верил в вещие сны, и потому его охватил ужас.

Плыви!

Человек думал о причинах этого ужаса с той самой минуты, когда женщина, которую он беззаветно любил, подошла к нему, расстроенная и подавленная, и сказала, что им нужно поговорить. На дворе стояла солнечная погода, и он помнил ощущение приятного тепла, растекшегося по телу при мысли о том, что все идет как нельзя лучше и их планы близки к исполнению. Когда женщина наклонилась, чтобы шепнуть несколько слов, он понял, что никогда раньше не видел ее такой — испуганной, бледной и дрожащей. Что же могло случиться? И тут она сообщила ему о пакете. Об инструкциях, которые его сопровождали. О том, что в нем находилось.


Лодка была так далеко, а волны — такими высокими.


Потом они долго сидели, обнявшись и не проронив ни слова — им было нечего сказать. Все, к чему он шел так упорно, к чему они так стремились, рушилось на глазах. Нет, не рушилось. Разлеталось вдребезги.


Я вцепилась в него изо всех сил, но тщетно. Он играючи развел мои руки, словно они были не тяжелее нити.


Он отменил все встречи и не подходил к телефону. Они вдвоем укрылись за запертыми дверями и беседовали, спокойно и методично рассматривая каждую возможность и обсуждая все варианты. Анализировали и изучали. До тех пор, пока она не положила ладонь, такую мягкую и прохладную, на его руку. Только ее нежное прикосновение помогло ему сдержать слезы.

Плыви, повторил он и вытолкнул меня на открытую воду.

— Это единственное, что ты можешь сделать, — сказала она.


Я погрузилась с головой, но затем вынырнула.


— Это единственное, чего я не смогу сделать, — ответил он печально.

— У тебя нет выбора. Все остальное или чересчур рискованно, или причинит тебе вред. — Она прикоснулась к его щеке. — Что, если они узнают? Ты только представь, что может случиться.

Плыви к лодке, Клэр, приказал он.

Ему не нужно было спрашивать, кто такие «они». Не требовалось ничего представлять. Он и так знал, что произойдет. Знал совершенно точно.


Ослушаться было невозможно.


А еще он знал, что никогда не сможет последовать совету любимой женщины. Она не представляла себе масштабов власти супруга и не понимала, от чего именно просит его отказаться.

После всех попыток найти логическое объяснение, после того как вариантов больше не осталось, он никак не мог решиться сделать то, о чем она его просила.


И я поплыла.


И тогда он принял другое решение. Намного лучше.

Тот кошмарный последний сон подсказал, что оно верное. И справедливое. Человек понимал это совершенно отчетливо.


Вокруг меня яростно вздымались волны. В них было нечто зловещее. Им ненавистен был мой страх. Я оглянулась в надежде, что он плывет за мной. Но он не двигался, по грудь в бушующей воде.


Неожиданно он поднялся и сел в кровати, словно надеясь, что резкое движение поможет сбросить страх, будто отмершую кожу. Неистово заморгал, желая, чтобы сон, а с ним и ночное одиночество исчезли.


Меня окатило пенистой волной. Захлебнувшись, я сделала судорожный вздох и закашлялась. Ноги перестали колотить по воде. Руки отказывались грести. Тяжело, будто камень, я пошла ко дну.


Светало, и первые робкие лучи солнца проникли в комнату. Казалось, они настолько слабы, что едва пробиваются сквозь окно спальни. Но ни рассветные тени снаружи, ни ледяное дыхание кондиционера внутри — самого лучшего! — не могли скрыть безжалостную влажность душного вашингтонского лета.


И тут над головой что-то вспыхнуло — солнечный луч на поверхности воды. Я устремилась к нему, жадно загребая, и наконец выплыла. Я часто и тяжело дышала. Воздуха не хватало.


Дышать стало чуть легче, и человек разжал плотно стиснутые кулаки. Попытался расслабиться и успокоиться. Вернуться к жизни. Безуспешно.


Я огляделась — теперь-то он наверняка спешит мне на помощь. Но он не сдвинулся с места.


Он посмотрел влево, на жену. Поразился и одновременно обрадовался тому, что она крепко спит. Впервые за всю жизнь он не смог бы посмотреть ей в глаза и поделиться своими мыслями. Все же, несмотря ни на что, ему нравилось слышать, как она тихо и размеренно посапывает рядом, так знакомо и успокаивающе. Еще одно чудо: все двадцать семь лет брака она дарила ему помощь и поддержку. Была опорой его жизни.

Человек опустил ноги на пол. Они все еще дрожали и подкашивались. Он немного посидел, касаясь босыми ступнями обюссонского ковра пастельных тонов. Затем провел левой рукой по гладкой поверхности кроватного столбика. Человеку нравилось их ложе с пологом на четырех столбиках, созданное в 1782 году самим Натаниелем Долджерсом, величайшим мебельщиком колониального периода. Вообще-то кровать была коротковата и не слишком удобна, но человек настоял на том, чтобы они спали именно на ней. Он взглянул на жену, свернувшуюся калачиком, и улыбнулся. Она считала, что супруг питает пристрастие к этой громадине потому, что любит работать руками и превыше всего ставит мастерство. На самом деле причина крылась в цене раритета — сто семьдесят пять тысяч долларов! И каждую ночь, перед тем как заснуть, человек думал о том, что сделала его мать, узнав, что он спит на такой дорогой кровати.


Вода тянула меня вниз, словно вознамерилась поглотить меня. Поддаваться было нельзя. Я заработала ногами, и с каждым толчком продвигалась чуть-чуть дальше.


Она рассмеялась. Откинула в изумлении голову назад и хохотала до тех пор, пока слезы не потекли по щекам.


Гребок, еще один и еще один — каждый дюйм давался с невероятным трудом.


Ноги уже не дрожали, а сердце перестало бешено колотиться. Он медленно встал и, мягко ступая, подошел к окну, за которым простиралась площадь, тихая и пустынная. Справа, у восточной стороны дома он разглядел сад и силуэты ее цветов. Человек оглянулся на спящую женщину и покачал головой. Цветы были ее, и она говорила о них как о своих детях, которых супругам так и не удалось завести. При виде розы или, скажем, колокольчика черты ее лица смягчались, в глазах появлялся блеск, а голос становился нежным и мелодичным. А как она прикасалась к лепесткам — так ласково и любовно! Когда человек проходил мимо букетов, которые супруга срезала для дома, то не мог удержаться, чтобы не потрогать цветы. Ему казалось, что он касается жены, а она отвечает на его прикосновение.


Но вот наконец и лодка.


Он отвернулся от сада и тихо прошел в ванную. Посмотрел в зеркало над мраморной стойкой, на которой покоилась раковина. Для пятидесяти пяти он выглядел совсем неплохо. Просто великолепно. Привлекательная внешность не раз ему помогала. Квадратный подбородок, синие, излучающие уверенность глаза. Конечно, седины прибавилось, особенно за последние три года. Зато он не располнел, ну прибавил килограммов пять со времен учебы в колледже, не больше. Морщины, правда, заметны, особенно вокруг глаз, ну и черт с ними. Все говорят, что они делают его лицо выразительнее.


Я подтянулась, схватилась за борт. Еще рывок. До цели оставалось всего ничего. Я сделала глубокий вдох и приготовилась к последнему рывку. Раз. Два. Три. Вперед!


В молодости он и не представлял себе, что будет выглядеть так, как сейчас.

Он решил, что пора побриться. Достал электробритву и, как обычно, пожалел, что нельзя соскоблить щетину старомодным лезвием. Жена не разрешала. Говорила, что с лезвиями никогда не угадаешь. А вдруг он порежется? И придется проводить первую за день встречу, налепив на подбородок клочок туалетной бумаги? Иногда он размышлял, сказал бы об этом кто-нибудь или все сделали бы вид, что ничего не замечают. Вряд ли он узнает. Бритье старомодной безопасной бритвой — слишком непредсказуемый поступок для человека его положения.


Что-то ухватило меня за ноги под водой. Я пригляделась. Чужие руки держали мои щиколотки и тянули вниз. Это был отец.


Когда он побрился, как обычно недовольный результатом, то лег на холодный кафельный пол и начал делать упражнения для спины. Прижал колени к груди, обхватил их руками и стал раскачиваться взад-вперед, чувствуя, как растягиваются напряженные мышцы.


Внезапно раздался крик:


Конечно, в доме был спортзал. Она, как образцовая жена, переоборудовала под него одну из спален второго этажа, установив там самые современные тренажеры. Иногда он там занимался, например проводил минут десять на беговой дорожке или качал пресс. Но утренние упражнения на растяжку ему нравилось делать в ванной. Там было уютно и тихо.


— У вас все в порядке?


А лучше всего было то, что он мог остаться наедине с самим собой.


К нам приближалась другая лодка, на носу сидел старик.


Кошмарный сон начал постепенно блекнуть. Как обычно, утро принесло некоторое облегчение. А сегодня — еще и новое понимание. Потому что, в некотором смысле, с наступлением рассвета сон не закончился. Какая-то его часть осталась и манила, соблазняя. Обещая освобождение и правду.

Он страшился этой правды больше, чем самого сна. Боялся обнаружить то, что, как подозревал, наверняка было правдой. И все же он знал, что должен сделать.


— Все хорошо, малышка?


На стене ванной, справа от зеркала в золоченой раме, висел телефон. Человек снял трубку, чуть помедлил, барабаня пальцами по розовой мраморной плите со встроенной двойной фарфоровой раковиной. Этот звонок был ежедневным ритуалом, и во время разговора человек всегда смеялся или сиял от давно забытой гордости. Но сегодня он не хотел набирать номер. Требовалось время обдумать то, что он скажет, и что, скорее всего, услышит в ответ. Судя по всему, сегодня не будет повода ни для радости, ни для гордости.


Отец, похоже, это услышал. Он отпустил меня, всплыл и фальшиво рассмеялся.


Все-таки он позвонил, и на другом конце провода отозвался веселый голос, который слегка дрожал от преклонного возраста говорившей и, казалось, был профильтрован сквозь семьдесят лет джина, самокруток и беспорядочных любовных связей.


Но его глаза говорили правду.


— Мама, — произнес человек, стараясь говорить ровно и спокойно.

Голос пожилой женщины был полон неподдельного удовольствия.

Часть I

— Черт меня подери, если это не слишком ранний час даже для тебя! Ты там совсем заработался.

Клэр

— Не больше обычного.

— Поговори со мной, сынок.

— А я что делаю, мама?

— Нет, расскажи мне. Я по голосу слышу: что-то неладно. Ты бы не стал звонить так рано.

— Когда ты в последний раз заглядывала в сейф?

— Сейф? А с чего бы я…

Женщина замолчала. Человек подождал, пока она наконец не поймет, в чем дело. Мать сообразила довольно быстро.

1

— Милый, — сказала она. — Я не открывала его уже очень давно. Проклятый артрит, чтоб его…

На рассвете я вижу нечеткий, ускользающий сон.

— Пожалуйста, загляни в сейф.

Это мое воспоминание, но теперь в нем есть нечто голливудское. Словно сцена из слащавого романтического кино — что-то в стиле «Робин и Мэриан»[1].

Мать не спросила, зачем ему это нужно. Просто отошла от телефона минут на пять, оставив сына ждать на линии. Когда женщина вновь взяла трубку, то сообщила об увиденном.

Я стою посреди бескрайнего зеленого луга. Мне лет двадцать пять.

Лето.

Ярко светит солнце. Тепло.

Ветерок колышет траву, а сзади ко мне прижимается мужчина.

Я чувствую тепло его тела, его дыхание щекочет мне шею.

— Не шевелись, — говорит он.

Он берет мою руку и кладет ее на лук.

— Тяни ко мне, — говорит он.

Он медленно отводит назад наши руки, и тетива натягивается.

— Теперь замри, — говорит он, когда натяжение достигает предела.

На несколько напряженных мгновений мир сжимается до одной неустойчивой точки.

Он говорит:

— Давай.

Я отпускаю тетиву, и стрела летит к мишени.

Но поразить ее она не успевает: сон обрывается, и до меня доходит, что это был не фильм о Робин Гуде и Мэриан. Это были реальные Макс и Клэр.

Нас окружал не пышный зеленый луг, а пустыня.

И в руках у меня был не лук, а пистолет.

* * *

Двумя часами позже в ванной я разглядывала свое отражение. В запотевшем после утреннего душа зеркале все казалось размытым, но постепенно в нем начали проступать мои черты.

Словно бы я медленно поднималась сквозь толщу воды — и в конце концов выбралась на поверхность.

Вот она — Клэр Фонтен.

Ничего необычного. Просто женщина, которая собирается на работу.

Притворяться так просто.

* * *

Накинув после душа халат, я прошла в кабинет и включила компьютер. Я не устанавливала за Сайоном маниакальной слежки, но старалась не упускать его из виду. Я настроила оповещения на его имя, и пару дней назад пришла новость о помолвке.

Перепроверить не помешает. Я зашла в Интернет и увидела фото.

Саймон победно улыбается — он уверен, что свежий трофей уже у него в руках. Шарлотта, его невеста, — она и не подозревает, что уготовило ей будущее. Десятилетняя Эмма, ее дочь.

Он снова это сделает.

Нельзя забывать о том, кто он. Я вбила имя Саймона в поисковике и выбрала раздел «Картинки».

На экране выстроилась стена из фотографий:

Саймон в смокинге на благотворительных мероприятиях.

Саймон играет в гольф со звездами, политиками и бизнесменами.

Саймон вручает и получает награды от городского совета.

Альтруист Саймон с лопатой в руках участвует в закладке центра искусств, который будет носить его имя.

Его богатство бросается в глаза.

Вот Саймон стоит на пороге своего огромного дома, вот он прислонился к своему дорогому автомобилю, а вот он за штурвалом собственной яхты.

Этим он вскружил мне голову? Этой показной роскошью?

Если так, то я виновата вдвойне.

Но какой толк ворошить прошлое, сожалея о том, что его истинное лицо открылось мне слишком поздно?

Я подумала об Эмме.

Светлые волосы.

Голубые глаза.

Невинная и доверчивая.

Все, как любит Саймон.

* * *

Я собиралась к первому ученику, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя Саймона.

Это было ожидаемо, но отвечать не хотелось. В конце концов я ответила отрывистым:

— Да?

— Поверить не могу, что ты это сделала, Клэр.

Голос ровный — эмоции под контролем, он все всегда держит под контролем. На заднем фоне послышался всплеск, и я тут же представила, как он стоит на носу яхты, одетый в морском стиле. Синяя куртка с медными пуговицами. Белые брюки и кеды. Фуражка с золотым значком. Яхте он дал говорящее название — «Девочка моя».

— Клэр? Ты там?

Я промолчала, и он заговорил как юрист, дающий ценный совет. Он опытен и невозмутим, к такому человеку нельзя не прислушаться.

— Это письмо было совершенно неуместным, Клэр. Твои обвинения, как всегда, беспочвенны.

Я могла бы предоставить доказательства — такие, к каким он привык, предъявить ему иск, будто мы в суде, но тогда он загонит меня в угол. Он начнет ловко отбивать каждый мой довод. Я занервничаю и потеряю терпение. На меня нахлынут злость и чувство бессилия, а он на другом конце провода будет самодовольно ухмыляться.

Некоторые женщины действуют под влиянием гнева. Они хватают монтировку и идут к машине мужа. Разбивают ветровое стекло, вдребезги разносят фары, оставляют вмятины на металлическом корпусе.

Если бы женскую ярость было так легко утолить, на дорогах просто не осталось бы машин.

Хамелеон Саймон тем временем превратился в психолога. Прямо как в телешоу — внимательный, чуткий, отзывчивый и полный сострадания.

Он говорил о чувстве вины, которое «разъедает меня», о «проблемах с доверием», о моих «оскорбительных подозрениях».

Затем переключился на нашу совместную жизнь.

Жаль, что все так закончилось, — тому виной мое «тяжелое наследие»: это он о том, как мой отец пытался меня утопить. Саймон нисколько мне не верил и, скорее всего, втайне крутил пальцем у виска: первая бредовая выдумка Клэр.

Если, конечно, ему не лень было поднять руку.

Может, ему и насмешки было для меня жалко.

— Я по-прежнему беспокоюсь о тебе, — сказал он. — Правда.

Это не так. Развод стирает все.

К сожалению, меня он стер недостаточно тщательно.

Я появилась снова, как застарелое пятно.

— Клэр, прошу тебя, это всего лишь трагическое стечение обстоятельств.

Его голос доносился словно издалека — воображение унесло меня прочь. Моей дочери Мелоди сейчас двадцать один, она только что окончила колледж. В этом альтернативном будущем она просит меня не волноваться по пустякам: «Ой, мам, ну ты типичная МО» — сокращение от «мать-одиночка». Затем сцена из прошлого: Мелоди снова восьмилетняя девчушка, играющая на берегу. Море сверкает в лучах солнца. Она зовет эти отблески бриллиантами.

Конечно, это странно — вот так перемещаться из прошлого в будущее, от реальности к иллюзиям. Иногда я «вспоминаю» будущее, как если бы оно случилось на самом деле. Прошлое и будущее смешиваются, словно краски на палитре художника. В такие моменты нереальным кажется только настоящее.

Для Саймона это очередное доказательство моего безумия. Так ему легче будет выстроить линию защиты.

Но я не могу лишать Мелоди будущего, пусть даже вымышленного.

Снова она. Плещется в бассейне, а Макс учит ее плавать. Все смеются. Вот Мелоди верхом на пони, а Макс держит поводья. Давно минувшие праздники: Мелоди открывает рождественские подарки, Макс по традиции разрезает индейку на День благодарения.

Мой муж Макс. Моя дочь Мелоди.

Раньше у меня была семья.

— Ты согласна, Клэр? — спросил Саймон. — Давай спишем все на… небольшой нервный срыв.

Это Саймон в образе кроткого и всепрощающего друга.

Я по-прежнему молчала. Он издал усталый протяжный вздох.

— Ты ведешь себя просто по-детски.

А теперь он разочарованный отец.

Сколько у него обличий?

Ава любит повторять, что мужчины — совсем как мальчишки, которые наперегонки несутся к обрыву. Им ни за что не сорваться в пропасть, считают они. Саймон тоже верит, что может спокойно ходить по самому краю.

— Клэр, ты меня слушаешь?

Мягкий заботливый голос. Можно подумать, он мой ангел-хранитель. Совсем как отец — оба делали вид, что переживают за меня. Как жаль, что я стала жертвой столь мрачных фантазий. Счастье не за горами, говорили они, просто избавься от этих зловредных иллюзий. Не зацикливайся, говорили они хором. Забудь о прошлом. Особенно о своих выдумках.

Порой кажется, будто их губы кружат возле моих ушей.

Они без конца повторяют: Это все ложь.

Иногда я зажимаю уши руками, только бы их не слышать.

Совсем как сумасшедшая.

Раз или два я даже кричала. Молча.

В своих мыслях.

Никто не услышит.

— Я не могу допустить, чтобы это повторилось, Клэр, — сказал Саймон. — Ни со мной, ни с тобой. И уж точно не с Шарлоттой или Эммой.

И напоследок его коронная роль: Саймон — великодушный защитник. Никогда не думает о себе. Всегда старается оберегать других. Раньше это были мы с Мелоди. Теперь это Шарлотта и Эмма. Всегда кто-то найдется, но ложь от этого не становится правдой.

— Прошу тебя, вспомни, чем это закончилось в прошлый раз, — говорит он.

Мы наконец-то добрались до точки, которой всегда заканчиваются подобные разговоры, — угрозы.

И тогда он оказался лицом к лицу с правдой. Она предстала перед ним, такая неопровержимая и беспощадная, что у человека перехватило дыхание и он согнулся, словно от боли. Дар речи покинул его на время, а душа опустела.

На первый взгляд она завуалированная и едва заметная, но меня она бьет наотмашь, будто пощечина.

С меня хватит.

Мать слишком хорошо знала сына и не стала тратить лишних слов. Только сказала, что любит его. Что ему не нужно так переживать. Она сделает все, что нужно.

— Ты помнишь, как выглядела Мелоди? — спросила я ледяным тоном.

Она попросила простить ее.

— Это был несчастный случай, Клэр. Она села в шлюпку. Был шторм, и шлюпка перевернулась.

— А почему она вообще оказалась в шлюпке, Саймон?

Человек повесил трубку и немного постоял, опершись на мраморную стойку, чтобы не упасть. Ему понадобилась целая минута, чтобы собраться с силами и шагнуть под душ. Обжигающие струи били его по груди, затем по спине, вокруг клубился пар, затуманивая кабинку и зеркало. На миг почудилось, что кошмар вернулся, вдруг стало нечем дышать, и тогда человек резким движением выключил воду. Прислонившись к стене душевой кабинки, он хватал ртом воздух до тех пор, пока мысли не стали проясняться.

И тогда он принял решение.

Саймон разозлился.

Он вышел из душа, вытерся пушистым белым полотенцем, взял сначала дезодорант, потом — одеколон. Человек думал только о том, как прост и легок придуманный план.

Он никогда не ответит на этот вопрос.

Его одолевало сомнение, сможет ли он это сделать.

— Я имею право на счастье, — сказал он твердо, с достоинством, будто рыцарь на страже священных законов. — Ты не сможешь мне помешать.

В гардеробной для него уже приготовили одежду. Темно-синий костюм, белая рубашка, галстук в красную и синюю полоску. Тонкие черные носки до середины голени. Начищенные до зеркального блеска туфли. Рядом с одеждой лежало аккуратно напечатанное расписание на сегодняшний день. Человеку предстояло провести четыре утренние встречи, за которыми следовал ланч с финансистами с Уолл-стрит. Вряд ли тут возникнут какие-то сложности — воротилам просто нужны деньги. Такое впечатление, что сейчас всех интересуют только деньги. Всех, кроме него. Он ничего не делал ради денег.

Страх, вот что всегда им двигало.

Он повесил трубку.

Уже четверть седьмого. До начала рабочего дня есть еще немного времени. Но придется поторопиться.

Он позвонил шоферу и велел подогнать машину. Ему хотелось уехать без промедления.

Я вибрировала, как камертон, по которому ударили изо всех сил.

Потом сбежал вниз по ступенькам. Неожиданно стала дорога каждая минута. Ему многое нужно было сказать. Очень многое.

Отложив телефон, я вышла во двор навстречу утреннему солнцу. Было жарко, на небе ни облачка. Яркий свет слегка успокоил мои разгулявшиеся нервы.

Семь пятнадцать утра.

Сейчас он знал, что собирается сделать. Он избавится от кошмара. Навсегда.

И вдруг я почувствовала себя неуютно — вся как на ладони, легкая мишень.



Шестой по величине собор в мире.

Беззащитная, точно олень в открытом поле.

Каждый раз, когда отец Патрик Дженнингс стоял на кафедре, он не мог поверить, что читает проповедь в шестом по величине соборе в мире.

А еще священник не мог отогнать от себя мысль: «Я этого не заслуживаю. Люди узнают мою тайну, и я все потеряю».

Я вернулась в дом и включила телевизор, чтобы отвлечься.

Отец Патрик зубами вцепился в заусенец на большом пальце правой руки. Кожа вокруг ногтя была воспаленной и потрескавшейся и сразу начала кровоточить. Священник посмотрел на тонкую красную струйку, стекающую к суставу, и печально покачал головой. С недавних пор скорбь стала его жизнью.

— Этим утром под опорами пирса Санта-Моники было обнаружено тело девушки.

Отец Патрик терял веру в Бога и не знал, что с этим делать.


Утонувшая девушка.


Неверие грызло священника изнутри, разъедало душу.

Мелоди тоже утащили волны.

Он шесть лет проучился в духовной семинарии в Маркетте и закончил ее с отличием. Быстро снискал репутацию прогрессивного священнослужителя, способного с блеском отстаивать любую, даже самую суровую доктрину Рима, опираясь на логику и не отвращая от религии подавляющее большинство современных верующих, которые ищут в церкви утешения, но не хотят поступиться собственными удобствами. Более того, говорили, что отец Патрик — несравненный оратор. Его паства как завороженная слушала даже самые длинные и серьезные проповеди. Он обладал сочным, выразительным баритоном, успокаивающей манерой общения, свойственной хорошим докторам, и внешностью, которой бы позавидовал любой красавчик актер. Не пил и не курил. Неукоснительно придерживался обета безбрачия. Ну, по крайней мере с того времени, как решил посвятить себя религии. Вскоре молва о его добродетелях достигла ушей кардинала, и почти сразу же молодого священника заметили епископ с архиепископом. Они то и дело приглашали отца Патрика отобедать, способствовали его переводу в столицу и сделали настоятелем.

Это очень роднит.