— Никогда? Ни про разбитую посуду, ни про ожерелье, которое кто-то потерял, а ты нашла?

— Не смотри на это под таким углом зрения, — сказал его отец.

— Нет. Никогда с тех пор, как я сделалась достаточно взрослой, чтобы понимать законы Маат.

Военачальник ничего не ответил, и я поняла, что кажусь ему, человеку, повидавшему войну и кровопролитие, сущим ребенком.

Джордж сдержался и не стал спорить. Его семья желала ему только лучшего, он знал это. Стараясь говорить нейтральным голосом, он спросил:

— Это неважно, — прошептала я.

— Это важно, — серьезно возразил он. — Ты ценишь правду. Ты солгала лишь сейчас.

— Под каким углом зрения я должен смотреть?

Я промолчала.

— Ничего страшного, твоя тайна умрет вместе со мной.

Я вскочила, рассердившись.

— Твоя роль в движении за гражданские права не должна быть ролью бойца на передовой, только и всего. Поддерживай финансово. Посылай чек раз в году в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. — Это было старейшая и самая консервативная организация, отстаивающая гражданские права: она выступала против бойкота сегрегированных автобусов, считая такие формы борьбы слишком провокационными. — Не теряй головы. Пусть кто-нибудь другой ездит на автобусах.

— Зря я стала с тобой разговаривать!

— Ты думаешь, что я перестану тебя уважать из-за твоей лжи? — Он добродушно рассмеялся. — Египетский двор построен на лжи. Ты увидишь это сама в Мемфисе.

— Есть и другая возможность, — сказал Джордж.

— Тогда я закрою глаза, — отозвалась я с ребяческим упрямством.

— И подвергнешь себя опасности. Лучше держи их открытыми, госпожа моя. От этого зависит судьба твоего отца.

— Какая?

— Откуда ты знаешь, от чего зависит судьба моего отца?

— Я мог бы работать у Мартина Лютера Кинга.

— Ну, если ты не сохранишь способность рассуждать здраво, то кто же это будет? Твоя красавица-сестра? Фараон Аменхотеп Младший? Они будут слишком заняты постройкой храмов, — ответил Нахтмин. — А может, — изменнически произнес он, — даже борьбой со жречеством, чтобы завладеть его богатствами.

— Он предлагал тебе работу?

Должно быть, вид у меня был ошеломленный, потому что военачальник поинтересовался:

— Нет, мне высказали такую идею.

— Ты что, вправду считаешь, что никто, кроме твоей семьи, этого не замечает? От молодого фараона лучше держаться подальше. Если жрецы Амона падут, та же судьба ждет и многих других богатых людей, — предсказал он.

— Сколько он будет тебе платить?

— Думаю, немного.

— Моя сестра не имеет с этим ничего общего, — твердо произнесла я и зашагала обратно ко дворцу.

Лев предостерег его:

Мне не понравилось, как Нахтмин припутал мою семью к замыслам Аменхотепа. Но он пошел за мною следом, приноравливаясь к моей походке.

— Не думай, что ты можешь отказаться от хорошей работы, а потом обращаться ко мне за денежной помощью.

— Госпожа моя, я тебя обидел?

— Хорошо, дедушка, — согласился Джордж, хот он думал как раз об этом. — В любом случае я, наверное, соглашусь на эту работу.

— Да, обидел.

— Не делай этого, Джордж, — вступила в разговор его мать. Она хотела сказать еще что — то, но в этот момент выпускников позвали построиться для получения дипломов. — Иди, сынок, — проговорила она. — Обсудим это позже.

— Извини. Впредь я буду осторожнее. В конце концов, ты же будешь одной из самых опасных женщин при дворе.

Я остановилась.

— Посвященной в тайны, ради которых визири и жрецы будут щедро платить шпионам, лишь бы разузнать их.

Джордж отошел от своих родственников и занял место в очереди. Церемония началась, и он стал медленно продвигаться вперед. Он вспомнил, как прошлым летом работать у Фосетта Реншо. Мистер Реншо считал себя геройски либералом, взяв на работу темнокожего солиситора — практиканта. Но Джорджу эта работа показалась унизительно легкой даже для практиканта. Он набрался терпения и ждал случая, и он представился. Джордж провел юридическое исследование, которое помогло фирм выиграть дело, и они предложили ему работу после окончания университета.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Об информации, госпожа Мутноджмет, — ответил Нахтмин и зашагал в сторону конюшен.

Такое с ним происходило часто. Широко было распространено убеждение, что студент Гарварда должен обладать умственными способностями — если он не темнокожий, а в этом случае и говорить не о чем. Всю жизнь Джорджу приходилось доказывать, что он не идиот. И это возмущало его. Он надеялся, что его дети, если они у него будут, вырастут в другом мире.

— А что, по-твоему, способна сделать информация? — крикнула я ему вслед.

— Все, что угодно, — бросил он через плечо, — если попадет не в те руки.

Подошла его очередь подняться на сцену. Когда он поставил ногу на ступеньку невысокой лестницы, то с удивлением услышал свист позади себя.



Тем вечером я постелила себе постель в комнате, расположенной рядом с личными покоями царя, зная, что моя сестра находится за стеной, но я не могу ее позвать. Я посмотрела на выставленные на подоконнике горшочки с травами, которые перенесли путешествие из Ахмима в Фивы, а теперь их еще и таскали из комнаты в комнату. Завтра царица объявит о дате нашего отъезда в Мемфис, и травам придется снова проститься с насиженным местом.

В Гарварде обычно освистывали преподавателя, который плохо читал лекции или бывал груб со студентами. Джорджа настолько поразила такая реакция, что он остановился на лестнице и оглянулся назад. Взглядом он поймал глаза Джозефа Хьюго. Тот был не один — свистели слишком громко, но Джордж мог поклясться, что затеял это Хьюго.

Когда Ипу пришла помочь мне раздеться, она заметила мой унылый вид и прищелкнула языком.

— Что случилось, госпожа?

Джорджу показалось, что на него смотрят с неприязнью. Он почувствовал себя настолько униженным, что не мог сдвинуться с места. Он стоял как вкопанный, и кровь бросилась ему в лицо.

Я пожала плечами, притворяясь, будто дело в какой-нибудь чепухе.

— Ты скучаешь по дому, — предположила Ипу, и я кивнула.

Потом кто — то начал хлопать. Глядя на ряды мест, Джордж увидел, что встал один профессор. Это был Мерв Уэст, преподававший на младших курсах. Вслед за ним зааплодировали другие, и они быстро заглушили свист. Встали еще несколько человек. Джордж подумал, что люди, не знавшие его, догадались, кто он, по гипсу на его руке.

Ипу стянула с меня через голову облегающее платье, и я надела другое, свежее. Потом я послушно уселась на кровать, чтобы она могла причесать меня.

— А ты когда-нибудь скучаешь по дому? — тихо спросила я.

Он собрался с духом и поднялся на сцену. Одобрительные возгласы послышались, когда ему вручали диплом. Он медленно повернулся к аудитории и поблагодарил за аплодисменты, скромно наклонив голову. Потом спустился со сцены.

— Только когда думаю о братьях. — Ипу улыбнулась. — Я росла вместе с семью братьями. Потому-то я так хорошо и лажу с мужчинами.

Я рассмеялась.

Сердце его бешено колотилось, когда он снова оказался в гуще студентов. Кто-то молча жал ему руку. Он пришел в ужас от свиста и испытал восторг от аплодисментов. Почувствовав, что пот выступил у него на лбу, он вытер лицо платком. Какое суровое испытание!

— Ты ладишь со всеми. Я видела тебя на празднествах. Наверное, во всех Фивах не найти человека, которого ты не знала бы.

Ипу небрежно повела плечом, но возражать не стала.

Остальную часть церемонии он наблюдал как в тумане, медленно приходя в себя. Когда потрясение от освистывания прошло, он окончательно осознал, что все это устроил Хьюго и кучка правых недоумков, а остальной либеральный Гарвард с уважением отнесся к нему. Он должен гордиться этим, подумал он.

— У нас в Файюме все такие. Дружелюбные.

— Так ты родилась у Меридова озера?

Студенты вернулись к своим родителям и приступили к обеду. Мать Джорджа обняла его.

Ипу кивнула:

— В небольшой деревне между озером и Нилом.

— Тебе аплодировали, — сказал она.

Она принялась рассказывать про глинистые пустоши, уходящие в зеленые плодородные холмы, и виноградники, покрывающие берега сине-зеленого Нила.

— Во всем Египте не найти лучшего места для садоводства или выращивания хлеба; и там растет самый лучший папирус.

— Да, — заметил Грег. — Хотя в какой-то момент казалось, что будет по — другому.

— А чем занималась твоя семья? — спросила я.

Джордж развел руками.

— Мой отец был личным виноделом фараона.

— И ты оставила отцовские виноградники ради работы во дворце?

— Как я могу оставаться в стороне от борьбы? — сказал он. — Я действительно хочу работать у Фосетта Реншо и хочу сделать приятное для семьи, которая поддерживала меня в течении всех лет, пока я получал образование, но это не все. Что, если у меня родятся дети?

— Только после его смерти. Мне тогда было двенадцать лет — я была самой младшей из пятерых дочерей и семерых сыновей. Мать во мне не нуждалась, а я унаследовала ее умение обращаться с косметикой.

— Это было бы замечательно! — обрадовалась Марга.

Я посмотрела в висящее над нами зеркало, на густо накрашенные глаза Ипу, на мазки малахита, никогда не расползавшиеся от жары.

— Старший дал мне место в свите царицы. Постепенно я стала ее любимицей.

— Но, бабушка, мои дети будут цветными. В каком мире они вырастут? Они будут второсортными американцами.

И при этом царица позволила ей перейти ко мне. Я подумала о тете и всех ее бескорыстных деяниях, которые остались незамеченными. И о том, с какой любовью она относилась к своему сыну, себялюбивому и думающему лишь о себе.

Разговор прервал подошедший Мерв Уэст. Он пожал руку Джорджу и поздравил с получение диплома. Профессор был одет не совсем к случаю: в твидовый костюм и рубашку, к которой концами пристегивался воротничок.

— Во дворце жить лучше, чем на виноградниках, — продолжала тем временем Ипу. — Жить в городе, где женщины могут купить все, что им нужно… — Она довольно вздохнула. — Сурьму, благовония, настоящие парики, редкие лакомства. Суда плавают по всему Нилу и останавливаются в Фивах. А в Файюме сроду не причаливал ни один корабль.

— Спасибо, что вы начали аплодировать, профессор, — сказал Джордж.

Ипу подала мне одеяло и льняные носки. Я вздохнула. Никаких кораблей. Никаких толп. Никакой политики. Одни сады. Я надела тапочки и уселась у жаровни. Ипу осталась стоять. Я указала ей на стул.

— Ипу, расскажи-ка мне, о чем сплетничают во дворце? — спросила я, понизив голос, хотя Нефертити никак не могла меня услышать.

— Не стоит благодарности, вы заслужили это.

Ипу просияла. Она очутилась в своей стихии.

Джордж представил свою семью.

— О тебе, госпожа?

Я покраснела.

— Мы только что говорили о моем будущем.

— О моей сестре и царе.

— Надеюсь, вы еще не приняли окончательного решения.

Ипу приподняла брови и осторожно произнесла:

— Э-э… я слышала, будто новый фараон своенравен.

Эти слова возбудили у Джорджа любопытство. Что бы они значили?

Я подалась вперед.

— Нет еще, — сказал он. — А что такое?

— И что?

— Я разговаривал с министром юстиции Бобби Кеннеди. Как вы знаете, он тоже выпускник Гарварда.

— Надеюсь, вы сказали ему, что его отношение к тому, что произошло в Алабаме, — позор для страны.

Ипу метнула быстрый взгляд в сторону двери, ведущей в прихожую, а оттуда — к личным покоям царя.

Уэст грустно улыбнулся.

— И что новая царица прекрасна. Слуги прозвали ее Неферет — Красавица.

— Не в таких выражениях. Но он и я согласились, что реакция администрации была неадекватной.

— А про Мемфис? — не унималась я. — Слугам не говорили, когда надо будет готовиться к отъезду?

— Весьма. Я не могу себе представить, что он… — Джордж оборвал речь, потому что у него в голове промелькнула мысль. — А какое отношение это имеет к решению о моем будущем?

— А!.. — На щеках Ипу на миг появились ямочки. — Вот что тебя интересует!

Она придвинулась поближе ко мне; ее темные волосы ниспадали ей на плечи. Ипу была красивой женщиной, с хорошей фигурой; в парик ее были вплетены множество бусин, а на веках лежали блестящие малахитовые тени.

— Бобби решил взять к себе на работу молодого чернокожего юриста, чтобы он изложил команде министра юстиции негритянское видение проблемы гражданских прав. И он спросил меня, могу ли я порекомендовать кого — нибудь.

— Царица Тийя заказала трое новых носилок, а главный конюший сказал, что уже куплено шесть новых лошадей.

Джордж не поверил своим ушам.

Я откинулась на спинку кресла.

— А когда носилки будут готовы?

— Вы хотите сказать…

— Через шесть дней.

Уэст остановил его, подняв вверх указательный палец.



На следующий день меня вызвали в Зал приемов, рано утром, до того, как его должны были заполонить во множестве придворные, пришедшие узнать о сроках отъезда Аменхотепа в Мемфис. Когда я вошла в двустворчатые двери, первым, на что упал мой взгляд, был лес колонн в виде бутонов папируса, уходящих к высокому, ярко раскрашенному помосту. По мере того как я приближалась к золотым тронам, бутоны на вершинах колонн медленно раскрывались, и на двух последних уже были вырезаны полностью распустившиеся цветы — символизирующие, как я предположила, фараона, открывающего объятия всему Египту.

— Я не предлагаю вам работу. Это прерогатива Бобби. Но я могу договориться о собеседовании для вас, если вы пожелаете.

У помоста, где сидели мои тетя и отец, были нарисованы изображения связанных пленников, хеттов и нубийцев, так что, когда фараон поднимался на трон, он попирал ногами своих врагов. В Зале приемов не было никого, кроме нас троих. Отец сидел рядом со своей сестрой на скамье из черного дерева, а перед ними были разложены свитки папируса.

Джеки воскликнула:

— Ваше величество… — Я поклонилась. — Отец.

— Джордж! Работать у Бобби Кеннеди! Фантастика!

Царица Тийя не стала дожидаться, пока я сяду.

— Мама, братья Кеннеди так подвели нас.

— Твоя сестра перебралась в личные покои моего сына.

Лицо царицы было непроницаемо. Я поняла, что мне нужно осторожно подбирать слова.

— Тогда иди работать у Бобби и сделай все иначе.

— Да. Она очаровала молодого царя, ваше величество.

— Она очаровала весь дворец, — поправила меня царица Тийя. — Слуги только о ней и говорят.

Джордж задумался. Он посмотрел на напряженные лица вокруг себя: на маму, отца, деда и бабушку и снова на маму.

Я вспомнила, как Ипу назвала мою сестру Неферет, и подумала о том, что мне сказал военачальник Нахтмин.

— Ей свойственна дерзость, ваше величество, но и верность тоже.

— Может быть, я так и поступлю, — сказал он наконец.

Царица Тийя изучающе взглянула на меня.

— Верность — но кому?

Отец кашлянул.

— Мы хотим знать, о чем шла речь сегодня утром за завтраком.

Я осознала, что происходит, и поняла, что меня стали использовать в качестве соглядатая. Неловко поерзав, я ответила:

— Они не завтракали. Слуги поставили подносы с едой в прихожей, а когда я поела, еду отослали прочь.

— Тогда чем же они занимались? — напористо поинтересовалась царица.

Я заколебалась, но отец строго произнес:

— Нам важно знать об этом, Мутноджмет. Либо это выясним мы, либо кто-то другой.

Кто-нибудь наподобие Панахеси.

— Они планировали, как будут строить храм Атона, — сообщила я.


Глава восьмая


— Рисовали чертежи? — быстро спросил Эйе.

Я кивнула.



Отец повернулся к своей сестре и поспешно произнес:

Димка Дворкин стеснялся, что в свои двадцать два года он оставался девственником.

— Аменхотеп ничего не сможет предпринять, пока Старший жив. У него нет ни золота, ни других ресурсов для постройки храма. Это всего лишь разговоры…

Царица вскипела:

Учась в университете, он встречался с несколькими девушками, но дальше дело не шло. Да и сам он не был уверен, что оно должно идти. Никто не говорил ему, что сек должен составлять часть длительных любовных отношений, но ему так казалось. Он никогда не стремился форсировать события, как некоторые молодые люди. И все же отсутствие опыта теперь создавало трудности.

— Опасные разговоры! Разговоры, которые будут продолжаться до тех пор, пока он не сделается фараоном и Нижнего Египта тоже!

— Но к тому времени он поймет, что править без поддержки жрецов совсем непросто. Он даже не сможет собрать войско без их золота. Никакой фараон не может править сам по себе.

У его друга Валентина Лебедева все было наоборот. Высокий, уверенный в себе, черноволосый и с голубыми глазами, он обладал исключительным обаянием. К концу первого года в Московском государственном университете он уложил в постель большинство студенток факультета мировой политики и одну преподавательницу.

— Мой сын считает, что он может. Он считает, что он бросит вызов богам и возвысит Атона надо всеми, даже над Осирисом. Даже над Ра. Твоя дочь должна была изменить это…

— Она и…

Вскоре после того как они подружились, Димка спросил у него:

— Она чересчур своевольна и честолюбива! — выкрикнула царица. Она вышла на балкон и схватилась за ограждение. — Возможно, я выбрала в главные жены не ту дочь, — произнесла она.

Отец оглянулся через плечо на меня, но я не поняла, что за чувства отражаются на его лице.

— Что ты делаешь, чтобы они не забеременели?

— Отправь его в Мемфис, — предложил отец. — Там он поймет, что перечить Маат непросто.

В полдень того же дня царица объявила в Зале приемов о нашем отъезде в Мемфис. Отъезд был назначен на двадцать восьмое фармути. У нас было пять дней на подготовку.

— Это проблема девушек, — беспечно ответил он. — На худой конец можно сделать аборт.

Разговаривая с другими молодыми людьми, Димка узнал, что многие из них придерживались того же мнения. Мужчины не беременеют, значит, это не их проблема. А аборты делают по желанию в первые двенадцать недель. Но Димка не одобрял такой подход Валентина, вероятно, потому что его сестра с презрением относилась к этому.

6

Валентин интересовался главным образом сексом, учеба у него стояла на втором месте. У Димки все было наоборот, вот почему он сейчас работал помощником в Кремле, а Валентин — в Московском городском управлении парков.



24 фармути

Благодаря своим связям в управлении Валентин получил для них две путевки в кемпинг для молодых коммунистов им. В.И. Ленина на неделю в июле 1964 года.



На этот раз, когда мы отправились на Арену, посмотреть, как Аменхотеп ездит верхом, он взял нас с собой на конюшню и спросил у Нефертити, какая лошадь ей нравится больше. Кийя на ее месте захлопала бы ресницами и ответила, что больше всего ей нравится лошадь с самой красивой гривой. А Нефертити оценила ширину груди, мышцы, играющие под шкурой, и огонь в глазах и решительно отозвалась:

Кемпинг немного напоминал военный лагерь: палатки стояли ровными рядами, и с десяти тридцати начинался комендантский час, но там имелись плавательный бассейн и озеро для катания на лодках и пруд пруди девушек. Недельный отдых там считался привилегией, которой многие добивались.

— Вон та темная. Гнедая в деннике у входа, которая хрупает овес.

Аменхотеп кивнул:

Димка считал, что он заслужил отдых. На Венском саммите Советский Союз одержал победу, и он внес свой вклад в этот успех.

— Приведите гнедую!

Кийя повернулась к трем придворным дамам, сопровождавшим ее повсюду, рослым женщинам, высящимся над моей сестрой, словно башни, и одна из них нарочито громко, чтобы было слышно нашей семье, произнесла:

Поначалу обстановка складывалась не в пользу Хрущева. Кеннеди со своей ослепительный женой прибыл в Вену с кортежем лимузинов, на которых развевались десятки звездно — полосатых флагов. Когда два лидера встретились, телезрители во всем мире увидели, что Кеннеди на несколько дюймов выше Хрущева, чья лысина находилась на уровне патрицианского носа американского президента. Хрущев выглядел фермером в выходном костюме рядом с Кеннеди, появившимся в строгом пиджаке с узким галстуком. Америка выиграла конкурс гламура, а Советский Союз даже не подозревал, что ему пришлось в нем участвовать.

— Этак он следующим шагом позволит ей выбирать, какое схенти ему надевать.

Они захихикали, а Нефертити решительно подошла к Аменхотепу, стоящему рядом с моим отцом и Панахеси, и стала смотреть, как он надевает кожаные перчатки.

Но когда начались переговоры, Хрущев взял верх. Если Кеннеди пытался вести дружелюбную беседу, то Хрущев становился громогласно агрессивным. Кеннеди говорил, что Советский Союз поступает нелогично, пытаясь распространить коммунизм в страна третьего мира и возмущаясь, когда Америка прилагает усилия, чтобы вырвать некоторые страны из советской сферы влияния. Хрущев презрительно отвечал, что распространение коммунизма — историческая неизбежность и ничего не может помешать этому, как бы ни старался тот или иной лидер. Кеннеди не особо разбирался в марксистской философии и не знал, что ответить.

— А давно ты ездишь? — спросила Нефертити.

— Еще с самого детства, когда фараон жил в Мемфисе! — огрызнулся Панахеси.

Нефертити взглянула на ожидающих чуть в стороне юношей, сыновей других визирей, тренирующихся вместе с царем. Аменхотеп проследил за ее взглядом и твердо произнес:

Стратегия, выработанная Димкой и другими советниками, восторжествовала. Когда Хрущев вернулся в Москву, он распорядился напечатать десятки экземпляров протоколов саммита и распространить их не только в советском блоке, но и разослать руководителям дальних стран, таких как Камбоджа и Мексика. С тех пор Кеннеди замолчал и даже не отвечает на угрозы Хрущева забрать Западный Берлин. А Димка отправился отдыхать.

— Они проигрывают мне каждое утро не потому, что обязаны это делать. Я могу обогнать любого наездника в войске моего отца.

Нефертити шагнула ближе.

В первый день Димка надел свою новую одежду — рубашку в клетку и короткими рукавами и шорты, которые его мать сшила из брюк поношенного костюма из саржи.

— Так ты говоришь, ты ездишь с самого детства?

— Такие шорты модны на Западе? — спросил Валентин.

Аменхотеп застегнул шлем и отозвался:

— Я езжу на колеснице с тех пор, как научился ходить.

— Нет, насколько я знаю, — засмеялся Димка.

— А если я захочу научиться водить колесницу? — спросила у него Нефертити.

— Женщины не ездят на Арене! — отрезала стоящая в другом конце конюшни Кийя.

Пока Валентин брился, Димка пошел за продуктами.

— В Ахмиме я ездила, — заявила Нефертити.

Я посмотрела на отца. Отец отвернулся. Он промолчал, и Нефертити, взяв шлем с ближайшей полки, беззастенчиво надела его.

Выйдя из палатки он с радостью увидел молодую женщину. Очевидно, их соседку, собиравшуюся зажечь портативную газовую плитку, какие имелись в каждой палатке. Она была немного старше Димки, как он предположил, лет двадцати семи. У нее были коротко стриженные рыжевато-каштановые волосы и россыпь симпатичных веснушек на лице. Она выглядела очень модной в оранжевой блузке и черных облегающих штанах ниже колен.

— Я хочу, чтобы ты научил меня.

Аменхотеп помешкал, пытаясь понять, насколько она серьезна.

— Здравствуйте, — сказал Димка и улыбнулся. Она подняла на него глаза. — Вам помочь?

— Я хочу насладиться ездой на лучших конях Египта, — с лучезарным видом произнесла Нефертити. — Я хочу учиться у лучшего колесничего Египта.

Аменхотеп рассмеялся.

Она зажгла спичкой газ и ушла в свою палатку, не проронив ни слова.

— Позовите главного конюшего! — приказал он, и Панахеси с Кийей тут же засуетились.

— Она же убьется! — воскликнул Панахеси.

Нет, я не стану терять непорочность с ней, подумал он и пошел дальше.

Конечно же, на самом деле он был недоволен вовсе не этим, а тем, что его дочь оказалась недостаточно сообразительна или недостаточно проворна, чтобы додуматься до этого сама. Теперь же Арена будет принадлежать Нефертити. Даже наш отец не додумался до этого, но на самом деле это был отличный ход. Просто безукоризненный. Если Нефертити сумела запустить коготки в личные покои Аменхотепа, в его политику, а вот теперь и в его развлечения, в чем они будут разъединены?

— Но, ваше величество… — произнес Панахеси.

В магазине рядом с санитарным блоком он купил яйца и хлеб. Когда он вернулся обратно возле соседней палатки стояли две девушки: та, с которой он пытался заговорить, и симпатичная блондинка с хорошей фигурой. Блондинка была в таких же черных штанах, но в розовой блузке. Валентин разговаривал с ними, и они смеялись.

Аменхотеп обернулся с мрачным видом:

— Довольно, визирь! Моя царица желает научиться ездить на колеснице, и я буду ее учить.

Он представил их Димке. Рыжеволосую звали Нина. Она не подала виду, что они встретились незадолго до этого, и все еще казалась сдержанной. Блондинку звали Анной, и, судя по всему, она была общительной — улыбалась и откидывала волосы легким движением руки.

Мы уселись на деревянные скамьи нижнего яруса, под льняным навесом, и стали смотреть на них; Кийя прошипела в мою сторону:

— Чем это она занимается? Что она себе воображает?

Димка и Валентин взяли с собой сковородку, намереваясь в ней готовить всю еду, и Димка налил в нее воду, чтобы сварить яйца. Но девушки обосновались со знанием дела, и Нина забрала у него яйца и пошла печь блины.

Я посмотрела на мою сестру, смеющуюся и сияющую, как она отбрасывает свои длинные волосы за спину и как они блестят на солнце. Аменхотеп смеялся вместе с нею, и я ответила:

— Она очаровывает царя. Что же ей еще остается, раз наставника больше нет рядом?

Лед тронулся, подумал Димка.



Пока они ели, Димка наблюдал за Ниной. Ее узкий нос, маленький рот и элегантно выступающий вперед подбородок придавали ей настороженный вид, словно она постоянно составляла себе мнение. Но она возбуждала чувственные желания, и когда Димка осознал, что он может увидеть ее в купальнике, во рту у него пересохло.

— Ты отлично придумала, — похвалил сестру отец.

Валентин сказал:

Нефертити с самодовольным видом развалилась в кресле, ожидая, пока Мерит закончит причесывать ее парик. В ее комнате появилась пара красных перчаток для верховой езды — подарок Аменхотепа.

— Это было забавно, — сказала она.

— Мы с Димкой хотим взять лодку и переплыть на другой берег. — Димка впервые слышал о таком плане, но ничего не сказал. — Почему бы нам не поплыть всем четверым вместе? Устроили бы там пикник.

— Но одного раза довольно! — предостерег ее отец.

— Почему? Мне понравилось. Отчего бы мне не научиться управлять колесницей?

Это будет совсем непросто, подумал Димка. Они только что познакомились.

— Да потому, что это опасно! — воскликнула я. — Ты что, не боишься?

— Чего мне бояться?

Девушки обменялись телепатическим взглядом, и Нина коротко ответила:

— Лошадей. Или падения с колесницы. Вспомни, что случилось с царевичем Тутмосом.

Отец с Нефертити переглянулись. Ипу с Мерит отвели взгляд.

— Там видно будет. Давайте уберем со стола.

— Тутмос умер на войне, — отмахнувшись от моего довода, произнесла Нефертити. — А тут не война.

Мерит закрепила последние бусины на парике Нефертити, и, когда моя сестра встала, стеклянные бусины глухо зазвенели.

Она начала собирать тарелки и столовые приборы. Надежды начинали рушиться, но, может быть, еще не все было потеряно.

Отец тоже поднялся с места.

— Мне нужно в Пер-Меджат, набросать черновики писем к иноземным правителям. Они должны знать, где им искать твоего мужа и куда отправлять послания.

Димка вызвался отнести грязные тарелки в санитарный блок.

Он оглядел комнату, в которой со вчерашнего дня ничего не изменилось.

— Откуда у тебя такие шорты, душа — человек? — спросила Нина, когда они шли.

— Мы уезжаем через пять дней, — негромко напомнил он, — и вам обоим нужно проследить за сборами.

— Мама сшила.

Когда отец ушел, Нефертити, которую нимало не интересовали отношения с иноземными правителями, протянула мне руку:

— Идем!

Она засмеялась.

Я нахмурилась.

— Ты слышала, что сказал отец. Он велел нам собираться.

Димка подумал, что подразумевала бы его сестра, если бы назвала мужчину душа-человек, и решил: это значит, он добрый, но не очень привлекательный.

— Не сейчас.

Она схватила меня за руку и потянула за собой.

В санитарном блоке помещались туалеты, душевые и длинные ряды умывальников, служивших и мойками. Димка смотрел, как Нина моет посуду. Он пытался придумать, что сказать, но ничего не лезло в голову. Если бы она спросила его про берлинский кризис, он мог бы говорить целый день. Но у него не было дара нести остроумный вздор, который потоком и с легкостью изливал Валентин. Наконец он додумался произнести:

— Стой! Куда мы? — попыталась воспротивиться я.

— В твое любимое место.

— Вы с Анной давно дружите?

— А почему в сад?

— Потому что там мы кое с кем встретимся.

— Мы работаем вместе, — сказала она. — Мы администраторы в профсоюзе сталеплавильщиков в Москве. Год назад я развелась, а Аня хотела пригласить кого — нибудь жить в ее квартире, вот теперь мы живем вместе.

— С Аменхотепом? — уточнила я.