— Леру Жак.
— Так как же, Жак, привыкаешь?
— Да, только…
Жако замолчал. Привычным жестом он тер большим пальцем левой руки место, где когда‑то был указательный палец.
— Что только? — спросил Ла Суре с улыбкой, от которой его усики полезли вверх к внушительному носу.
Теперь Жако стал тереть свой шрам указательным пальцем.
— Только я предпочел бы работать наверху.
Он показал на тринадцатый этаж строящегося здания и стал тереть шрам уже средним пальцем, слегка усмехаясь и ожидая иронической улыбки Ла Сурса. Но тот не засмеялся, напротив, лицо его стало серьезным.
Делегат мечтательно взглянул на новое здание и опять поболтал ногами. Потом тихо сказал:
— Ты прав. Самое прекрасное в работе строителя— это когда чувствуешь, как дом растет у тебя под ногами, подпирает тебя снизу. И чем больше гнешь спину, тем выше поднимаешься в небо.
Теперь Жако и Фландрен прислонились спиной к умолкнувшему вибратору. Все трое смотрели на здание внимательно и вместе с тем точно со стороны. Как туристы.
— А здорово получается! — заявил Ла Суре, словно разговаривая сам с собой.
— Шикарно, — подтвердил Жако. — Факт!
— А сколько таких домов нам надо построить, — заметил Фландрен.
— Домов хватило бы с лихвой. Каждый мог бы получить приличную квартирку. Надо только побольше денег тратить на металл для строительства и поменьше на металл для пушек.
— Черт возьми… — выругался Фландрен.
Ла Суре стал объяснять Жако:
— У нас на строительной площадке применяется новый метод. Колонны, стеновые блоки, в общем все элементы сборные. Подъемный кран устанавливается внутри здания в том месте лестничной клетки, где будут размещены счетчики и распределительные установки газа, электричества и воды. По мере того как здание растет, поднимается и кран при помощи лебедки. Дом растет, как на дрожжах, а работа получается, пожалуй, еще качественнее…
Ла Суре спрыгнул с груды досок и отряхнул сзади брюки.
— И подумать только, что, может, даже этот дом не будет закончен. — Он неожиданно повернулся к Жако: — Кстати, парень, почему ты не был на профсоюзном собрании? Ты что же, не состоишь в профсоюзе?
— Как же, состою. Но мы с ребятами сели обедать на солнышке. И совсем позабыли о собрании…
— Жаль.
Ла Суре пожал им руки. Фландрен потянулся было к рубильнику, но тут же отдернул руку и крикнул:
— Эй, Ла Суре! Позабыл тебе сказать: что‑то не ладится в кожухе вибратора. За день весь изгваздаешься в растворе!
— Ладно, я скажу Бурвилю.
Ударом каблука по рукоятке Фландрен включил электрический мотор.
— А о чем говорили на профсоюзном собрании, Фландрен?
— А? Что ты сказал?
— Ничего! Ну и паяльник у делегата на физиономии!
* * *
В этот вечер Жако получил заработную плату за первую неделю. Новенькие бумажки шуршали в его испачканных цементом пальцах. Он сложил две бумажки по пять тысяч франков и спрятал их в одно из отделений бумажника. А тысячу триста сунул в другое отделение — себе на расходы. Опустил мелочь в карман брюк и с удовлетворением похлопал себя по груди. Руки у него распухли. Ладони затвердели. В кожу въелась белая пыль. Жако перекинул сумку через плечо и догнал приятелей. Все вместе они весело направились к станции.
— Сегодня я плачу за выпивку, факт! — заявил Жако.
Ночь уже окутала землю. Окутала ледяным покрывалом. Клод туже обмотал кашне вокруг шеи и объявил, что идет в «Канкан».
— Ты собираешься еще тренироваться сегодня вечером? — спросил Виктор насмешливо. — Мало наработался за день?
— Это не одно и то‑то — то же.
Дикий вой прорезал ледяной воздух. Через дорогу, поджав хвост, перебежал Ланьель и исчез за поворотом.
К станции подошел поезд. Длинный Шарбен не сел в один вагон со всеми, а бросился в конец состава — оттуда ему было ближе добираться по путям до Шанклозона. Жако быстро осмотрел вагон. Виктор, следивший за его взглядом, проговорил не без ехидства:
— Ее здесь нет.
Автоматические двери захлопнулись, сухо Щелкнув. Поезд тронулся, и после ряда вибраций человеческий материал спрессовался в нем, как бетон в форме.
* * *
Три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу — с восьми до одиннадцати часов вечера танцевальный зал «Канкана» превращался в тренировочный зал для бокса.
По углам эстрады для оркестра, служившей импровизированным рингом, закрепляли колышки и натягивали канаты. На пол стелили старый ковер. Боксерский мешок, растяжной мяч, доска, трехминутные песочные часы и несколько пар тренировочных перчаток привлекали сюда человек двенадцать заядлых любителей бокса из Гиблой слободы, Шанклозона и даже из окрестных деревушек. Рей Валевский был уже профессионалом. Он каждый день ездил на тренировку в спортивный зал предместья Сен — Дени, но все же частенько заглядывал в «Канкан», где когда‑то начал свою спортивную карьеру. Обычно он приходил сюда перед состязаниями в Зале празднеств.
Ребята из Гиблой слободы выстроились вдоль стен. Рей приступил к первому циклу упражнений — разминке. Голова его раскачивалась, как маятник, справа налево и слева направо, он с силой ударял ею то об одно плечо, то о другое. Потом стал нагибать голову вперед и закидывать назад — подбородок касался груди, затылок попадал между лопаток. Затем принялся крутить головой то в одну сторону, то в другую. После этого левая и правая рука порознь и обе руки вместе проделали те же движения, что и голова. Наконец он приступил к упражнениям для корпуса, то держа руки на бедрах, то вытягивая их к носку ботинка.
Но вот Рей лег на доску, закинул руки за голову и стал по очереди поднимать ноги. На животе под кожей обозначились бугры вздрагивающих мускулов. На минуту парень замер. Не двигаясь, перевел дух, потом поднял ноги и поехал, все ускоряя ход, на воображаемом велосипеде. Закончив упражнение, разом вскочил на ноги без помощи рук.
Начался быстрый бег на месте мелкими, очень короткими шажками.
Парни смотрели восхищенно, затаив дыхание.
Из‑за ширмы, поставленной в противоположном углу сцены, вышел Клод в коротких штанах и майке. Он стал в положение «смирно», затем, так же как Рей, проделал всю серию разминочных упражнений. Пол ходуном ходил под тяжестью обоих атлетов. Блок, преподаватель бокса, наблюдал за четырьмя мальчиками, которые проводили бой с тенью в углу зала. В перерыве между упражнениями и тренировкой на боксерском мешке Рей набросил на плечи старый халат и подсел к приятелям. Разговор зашел о чемпионе Монтрейя Але Дюбуа, противнике Рея на ближайшем матче. Два года выступлений на ринге в качестве профессионала.
двадцать восемь матчей, двадцать шесть побед, из них девятнадцать нокаутом! Да, Рею подсунули твердый орешек; это сражение будет для него решающим. Оно или положит конец его карьере, или же сразу откроет путь к чемпионату. Блок был недоволен этими разговорами: они могут только повредить боксеру накануне выступления. Рей между тем уже прыгал около боксерского мешка, чередуя два левых и один правый удар. Появился Милу и подошел к товарищам.
— Я опять на мели, знаешь, — сообщил он Жако.
Дело в том, что Милу отправился к Марио Мануэло с намерением поговорить о Ритоне и его песенках. Слуга тут же выставил Милу за дверь. А когда он вернулся в мастерскую, оказалось, что его уже уволили. «Вы используете адреса наших клиентов в своих личных целях», — заявили ему.
Жако призывал все кары небесные на голову певца. А Милу говорил, с какой радостью он схватил бы знаменитость и «вытащил его за ушко да на солнышко».
— Было бы только солнышко!
И он многозначительно похлопывал себя по карману брюк, где лежал автоматический нож. Жако предложил приятелю зайти на Новостройку: возможно, ему удастся получить там работу; но у Милу были другие планы. Он щурил глаза и со своим носом картошкой и острым подбородком походил в эту минуту на большого котенка.
— Думаю заняться париками, я тебе потом все объясню.
Клод разделался с мешком. И теперь проводил бой с тенью, чтобы не остыть слишком быстро. Блок старательно растирал плечи Рея.
— А не поработать ли вам вместе один раунд? — предложил он Клоду.
Клод колебался. Он обернулся и посмотрел на приятелей из Гиблой слободы. Парни повскакали с мест. Мальчишки перестали боксировать. Открылась дверь. Вошел Ритон, кашляя и прикрывая рот рукой.
— Ладно, согласен.
Клод снял тренировочные перчатки и протянул руки преподавателю, который надел ему перчатки для боя.
Рири, Тьен, Мимиль, Ритон, Милу и Жако подошли к самому рингу, прогнав мальчишек, которые уже успели захватить лучшие места.
— Скажи, Милу…
Милу приблизил ухо к губам Жако.
— …Ты случайно не видал сегодня вечером Бэбэ?
Милу поднял на Жако глаза и тотчас же опустил их. Он открыл было рот, но не сказал ни слова и лишь отрицательно покачал головой. В зале появился Шантелуб. Поздоровавшись с приятелями, он подошел к Жако.
— Я хочу тебя кое о чем спросить…
— Погоди, сейчас начнется, — оборвал его Жако, кивнув в сторону Клода и Рея, перелезавших через канаты ринга.
Преподаватель подозвал их:
— Вам надо лишь немного поразмять мускулы, вот и все. Не вздумайте тузить друг друга всерьез.
— Пусть себе, — возразил Клод, сильно побледнев, — я не — не — не боюсь.
— Я это говорю главным образом тебе. Если ты рассечешь ему бровь, он не сможет выступить в субботу.
Рей и Клод разминались в противоположных углах ринга, нанося в пустоту короткие удары.
— Начинайте!
Они встретились посреди ринга, пожали друг другу руки, разошлись, и тотчас же Клод ударил слева. Рей едва успел защититься локтем.
Оба боксера были настороже, они кружили по рингу, лишь изредка нанося друг другу свинги и короткие прямые апперкеты, и тотчас же переходили к защите.
Ребята восхищались ловкостью, быстротой реакции Рея, его гибкостью.
Борьба становилась все оживленнее. Вдруг Клод, защищаясь, нанес Рею в челюсть короткий прямой удар слева. Профессионал пошатнулся, Клод опустил было перчатки, готовый извиниться, но тут Рей, оправившись, налетел на противника с головокружительной быстротой, нанес ему удар в печень и два апперкета в подбородок. Зрители затаили дыхание. Клод шатался.
— Держись, Клод! Прислонись к канатам.
Любитель прикрывал перчатками то голову, то плечи под градом резких неистовых ударов Рея. Он кружился на месте, пытаясь оторваться от противника, но тот нещадно преследовал его.
Преподаватель был обеспокоен. Он уже поднял руку, чтобы прекратить бой, когда Клод внезапно перешел в контратаку. Неожиданным сильным ударом слева он сразу остановил нападение Рея и сам набросился на него. Чередуя удары слева и справа, все время нанося двойные удары левой, он загнал Рея в угол и так теснил противника, что тому ничего иного не оставалось, как защищаться.
Зрители возбужденно топали. Они аплодировали Клоду, подбадривали его, орали.
ИСКАТЕЛЬ № 6 1987
Блок прекратил сражение. Он перепрыгнул через канаты, поспешил к Рею, снял с него назубник, ощупал лицо, плечи. Рей улыбнулся.
— Пустяки: я не ожидал нападения, вот и все.
№ 162
Он отдышался, подошел к Клоду, ударил его перчаткой по затылку и сказал, обращаясь к Блоку:
— Малыш недоволен, ему мало!
ОСНОВАН в 1961 году
Гиблая слобода ликовала. Милу растирал Клоду спину.
Выходит 6 раз в год
— Но ведь у тебя кровь идет! — с беспокойством воскликнул Тьен.
Распространяется только в розницу
Преподаватель подбежал, повернул Клода к свету, поднял его голову, взяв двумя пальцами за подбородок.
— Небольшое кровотечение из носу. Это пустяки. Кровь выходит, а мастерство входит.
II стр. обложки
Жако бросился к стойке, намочил под краном носовой платок и приложил его к носу Клода. Мимиль потребовал, чтобы победитель сел. Тьен принес ему пальто. Мимиль, стоя на коленях, похлопывал его по икрам — он видел, как это делают секунданты, — а Милу продолжал растирать чуть ли не до крови лопатки Клода мохнатым полотенцем.
— Сдается мне, что скоро в Гиблой слободе появится новый чемпион! — воскликнул Жако, обращаясь к преподавателю, в то время как Рей и Клод одевались за ширмой.
III стр. обложки
— Не поможете ли вы мне снять канаты и привести здесь все в порядок? — спросил вместо ответа Блок.
В ВЫПУСКЕ:
Ритон пронзительно закашлялся. Он повернулся к стене и закрыл лицо носовым платком. Жако подошел к нему сзади, держа под мышкой колышки от ринга, и тихо проговорил:
Юрий ПАХОМОВ
— Зайди к нам домой. Мать что‑то хочет тебе сказать.
3. ДЕРЕВО ДУХОВ. Повесть.
Когда все было убрано, Жако воскликнул, ударив себя в грудь:
Святослав ЛОГИНОВ
— Ребята, сегодня я плачу за выпивку!
40. МИКРОКОСМ. Фантастический рассказ.
Он провел пальцем по усам, почесал их, что‑то упало ему на нижнюю губу. Пощупал языком: кусочек цемента. Шантелуб отвел Жако в сторону.
Андрей СТОЛЯРОВ
— Я хотел с тобой поговорить… Вот в чем дело… В Париже проводится крупная демонстрация против перевооружения Германии…
49. ДВЕРЬ С ТОЙ СТОРОНЫ. Фантастический рассказ.
— Ну и что?
Андерс БОДЕЛЬСЕН
— Нам всем надо принять в ней участие. Пойдешь? Ты знаешь, какую страшную угрозу представляет собой возрождение вермахта. Так вот… демонстрация состоится в субботу вечером.
64. ЗАДУМАЙ ЧИСЛО. Роман.
— В субботу! Но в субботу матч Рея в Зале празднеств!
Шантелуб рассердился: не станут же из‑за этого переносить демонстрацию! Две войны что‑нибудь да значат, не говоря уже о третьей, которая нам угрожает. Его, Шантелуба, отец был убит на войне в 1939 году. Но Жако тоже рассердился:
— Ты еще начнешь мне объяснять, что такое война! Мой отец тоже был на фронте…
Жако даже замер на миг с открытым ртом: мой отец?.. Ну да… Амбруаз. Он нагнал ребят, недоумевавших, что могло стрястись с Морисом Аампеном, его давненько не было видно. Парни высыпали на улицу.
Рей и Клод открывали шествие. Они шагали молча, чуть поводя плечами, мускулы рук дрожали после недавнего напряжения. Вслед за боксерами шли Жако и Милу: они то принимали оборонительную позу, то посылали в пустоту короткие апперкеты, то слегка задевали друг друга по носу, то делали вид, что отходят в сторону, семеня мелкими шажками и спотыкаясь о камни мостовой.
Тьен и Мимиль с увлечением обсуждали шепотом вероятный исход матча:
— Рей — классный боксер, ясно, но Аль Дюбуа хорошо уходит от ударов, и к тому же у него сокрушительный контрудар…
Рири Удон окончательно проснулся. Он выходил из своего оцепенения только к вечеру и совсем оживал, когда надо было ложиться спать. Он не давал покоя Ритону:
— Клод, возможно, пойдет дальше Рея. Между нами говоря, у него больше нутра. Ты заметил, как он вывел Рея из равновесия прямым слева?
Ритон смотрел на приятеля невидящим взглядом. Губы его беззвучно шевелились, словно давая выход музыке, которая не умолкая звучала у него в голове.
Шантелуб шел последним, нагнувшись вперед, заложив руки за спину. Иногда он ускорял шаг, чтобы догнать остальных.
Парни шагали по главной улице Гиблой слободы. То тут, то там сквозь жалюзи пробивался мягкий свет лампы. Иног да сзади тихонько открывалось окно и чья‑то тень падала на прямоугольник из темных и светлых полос, лежавших на мостовой. Оживленный разговор вдруг разом обрывался: люди прислушивались к голосам бравой компании, проходившей мимо. Кое — где еще работали радиоприемники, доносилась нежная, трогательная мелодия.
Парни шагали по главной улице Гиблой слободы, походка у них становилась все воинственнее, голоса звучали все громче, храбрость проявлялась все дерзновенней. Они во всеуслышание заявляли, что с радостью готовы подвергнуться любому нападению, лишь бы получить настоящую мужскую закалку. Кот и кошка, грубо потревоженные во время своего любовного дуэта, бросились прочь, сопровождаемые градом ругательств.
Мириады звезд, висящих слишком высоко, чтобы ощущать земной холод, множились в небе, чистом и прозрачном, как летом.
* * *
В дверь постучали.
— Это Ритон, — сказал Жако. — Я поднимусь к себе в комнату. Скажи ему, что меня нет дома…
Ритон смущенно мялся в передней.
— Входи же, малыш, — пригласила его хозяйка.
— Мадам Леру, это Жако велел мне прийти, он сказал, что вы хотели меня видеть…
— Да. Погоди минутку.
Она взяла с буфета какой‑то сверток, развернула его и вытащила оттуда толстый синий свитер.
— Вот возьми, примерь.
— Но, мадам Леру…
Юрий ПАХОМОВ
— Примерь, говорят тебе.
ДЕРЕВО ДУХОВ
Ритон снял куртку, под которой оказалась вылинявшая голубая рубашка с огромной заплатой на спине, и надел свитер. Мадам Леру одернула его сзади, поправила воротник у подбородка. Потом отступила на два шага и, подавшись вперед, прищурила один глаз.
ПОВЕСТЬ
— Повернись‑ка. Так, хорошо. В общем подойдет. Теперь надевай свою куртку.
Художник Александр КАТИН
— Но, мадам Леру…
— В чем дело?.. Свитер для тебя.
— Что-нибудь опять пишут об этой ужасной болезни, сэр? — спросил бармен. Два передних зуба у него отсутствовали, и эта щербинка придавала его физиономии лукавый вид
— Но я не могу его взять.
Бармен принадлежал к народу луо. Луо своим юношам удаляют два зуба на нижней челюсти, считая, что так красивее. В конце концов это их дело.
— Свитер прислала Жако его тетка. Только она не видела Жако уже три года и выбрала слишком маленький размер. Я стала раздумывать, кому из соседей свитер пришелся бы впору. И вспомнила о тебе. И правда, свитер сидит на тебе как влитый. Что ты на это скажешь? Есть у меня глазомер или нет?
Я сидел на табурете у стойки и перелистывал «Нью-Йорк таймс» Газетами я успел запастись во время пересадки в Каире. Мир, как обычно, трещал по швам: войны, перевороты, экологические катастрофы, извержения, наводнения. Но на этот раз основное внимание было уделено болезни СПИД. Крупным планом портрет доктора Монтанье, выделившего вирус, вызывающий болезнь. С Монтанье я знаком, не раз встречался в институте Пастера в Париже, на разных конгрессах и симпозиумах.
— Да, конечно, есть.
Сенсация — голливудские актеры отказываются сниматься в фильмах, где есть сцены с поцелуями, — вирус СПИД обнаружен в слюне. Священник из Филадельфии утверждает, что СПИД — кара господня, которую бог насылает на адамово племя за разврат. Названа точная дата конца света. Если предсказание сбудется, я не успею отгулять очередной отпуск.
Мадам Леру приосанилась.
— Я слышал, сэр, что СПИДом болеют только наркоманы и гомосексуалисты?
— Когда я берусь что‑нибудь вязать, мне даже не надо снимать мерку.
В баре столичного аэропорта я был единственным белым, и бармен, по-видимому, считал необходимым меня развлекать. На английском он говорил вполне сносно.
— Но, мадам Леру, чем я могу вас…
— Должен вас огорчить, болеют и женщины, и даже дети.
— Вот что, отправляйся‑ка живехонько домой со всеми своими потрохами и не мешай мне готовить обед.
— О-о! — Бармен вытер лоб платком. — Еще джин?
Не давая Ритону опомниться, она, подталкивая, проводила его до самой двери.
— Благодарю, лучше кофе. Мне говорили, у вас превосходный кофе.
— Передай привет отцу. А что братишки, здоровы?
Никто мне не говорил Я знаю, кофе дрянной, но эту чепуху я повторяю в каждом баре во время своих поездок по Африке. Действует безотказно. Африканцы на редкость честолюбивы: если вождь, то великий или самый великий, бык — самый быстрый, танцор — лучший в мире.
— Да, здоровы. Отец ездил их навещать в прошлое воскресенье.
И без того круглое лицо бармена еще больше расплывается от удовольствия.
Когда мать вернулась в комнату, Жако уже ожидал ее там.
— О да, сэр, кофе с плантаций Нгорогоро. Лучший в мире кофе.
— Поднимись наверх, взгляни на Лулу.
В прошлом году я пересек на автомобиле кратер вулкана Нгорогоро. Кофе там, на вулканических почвах, действительно вырастает отличный. Арабика.
Ребенку было больно поворачиваться на своей узенькой кроватке, простыни сбились и стали влажными. От мучительных приступов кашля и бесконечных рвот все мышцы у него болели, кости ломило. Но малыш не жаловался. Только в усталом взгляде запавших влажных глаз было что‑то такое, от чего сжималось сердце. Дети легко приспосабливаются к болезни. Дети ко всему привыкают. Лулу кашлял, прикрывая рот рукой, плевал в полотенце, а когда чувствовал, что к горлу подступает тошнота, сам брал тазик, всегда стоявший рядом. Он научился заранее определять, чем кончится приступ: вырвет его, или станет отделяться мокрота, или все ограничится сухим кашлем, — и брал то тазик, то полотенце, то носовой платок. Он просыпался ночью, не жалуясь, ничего не прося, кашлял, плевал, придвигал к себе тазик, стараясь не шуметь, и вновь засыпал, вздыхая для собственного утешения. Во время приступов кровь приливала к лицу мальчика, а после них он сразу же становился мертвенно — бледным. Иногда приступы коклюша следовали один за другим. Хриплый кашель гулко разносился по дому, надрывая душу близким. Маленькое тельце содрогалось, похудевшее личико было искажено, из глаз текли крупные слезы. Когда приступ проходил, Лулу осматри вался и, если кто‑нибудь был в комнате и мальчик видел склонившиеся над кроваткой встревоженные лица, слабо улыбался.
…Снимок вируса СПИД. Превосходная работа японских коллег. Черт его знает, что делает сенсация… СПИДом болеют уже десятки тысяч человек, а ежегодно от тропической малярии умирают сотни тысяч, от голода — еще больше. И ничего, обычное дело. Но СПИД — сенсация, человечество напугано неотвратимостью исхода
Мать нагнулась к печке и поскребла в ней кочергой.
Провидение лишает человека естественной защиты. Конечно, тут не обходится без дьявола, утверждает священник из Филадельфии. Конец двадцатого века, человек на Луне, с помощью генной инженерии можно сделать черт знает что. Парадокс. Чем этот святоша дальше ушел от скотовода-масая из Кении, который верит в тотем и пьет молоко пополам со свежей коровьей кровью?
— Сходи за углем, Жако.
Я закурил, прислушиваясь к шелесту пальмовых листьев. Под крышей ворковала лесная горлинка. Затхлый запах, исходивший откуда-то из глубины, перешибал аромат кофе. Сезон дождей идет к концу, а сухой период в тех местах, куда я лечу, — гиблое время.
Когда Жако вернулся из подвала, Лулу сидел в кроватке. Он смеялся.
— Как кофе, сэр?
— Послушай, Жако. Мама — это Белоснежка, а ты Принц — Уголь.
— Превосходен.
Он замолчал, о чем‑то раздумывая.
— Ты хороший, Жако, ты всегда ходишь за углем, значит, ты Принц — Уголь. А я, знаешь, кто я? Знаешь?
Бармен светится от удовольствия. Но в глазах его вспыхивают и гаснут искорки пристального интереса. Нередко такие типы сотрудничают с Интерполом или службами безопасности. Любопытно, что он обо мне думает? Важный международный чиновник… Что ж, на мне светлый костюм, сшитый в Лозанне, галстук как раз нужных тонов. Дорогой «атташе-кейс». На руке тяжелые часы солидной швейцарской фирмы. Принимает скорее всего за англичанина. Я белобрыс, довольно высок ростом — метр восемьдесят пять — и «ошеломляюще элегантен», как говорит моя жена Варвара. К тому же ношу пышные рыжие усы, Если бы меня сейчас увидел мой дед, охотник-промысловик Никифор Федорович Еремин, он бы с досады плюнул мне под ноги. Когда в шестьдесят третьем я на перекладных добрался до родной деревни Онорино, дед хмуро оглядел меня и спросил с издевкой: «Што, Степка, в исподниках-то сподручней ходить?» Я было пытался объяснить, что на мне не кальсоны, а джинсы, да к тому же фирменные, дед сердито кашлял и ворчал: «Однако верно, от долгов в таких штанах бегать сподручнее».
— Нет, не знаю… позабыл, — ответил Жако, чтобы не портить игры.
— Ну, а я гномик. А мама Белоснежка, а ты Принц-Уголь.
— Лулу, вот твои капли, — сказала мать.
Малыш сам капал себе лекарство в нос. Ему набирали в пипетку несколько капель, он откидывал голову на подушку, вводил стеклянный кончик в ноздрю, закрывал глаза и сжимал пальцами резиновый конец. Пустив себе капли в обе ноздри, он некоторое время лежал с запрокинутой головой и закрытыми глазами, потом протягивал пипетку и торжествующе заявлял:
То, что я стал врачом, дед еще пережил. Доктор — дело хорошее. Но он никак не мог взять в толк, почему я не лечу людей, а шастаю по тайге, ловлю полевых мышей и собираю с них клещей и всякую нечисть. Когда я поступил в аспирантуру, он окончательно махнул на меня рукой, полагая, что род Ереминых — охотников и звероловов — кончился, коли единственный внук, последнее семя, уехал в Москву, поменяв мужскую работу на баловство. Дед Никифор почему-то считал, что я буду ходить по квартирам и травить мышей.
— Я сам накапал себе капли в нос.
Жако и мать уже спускались по лестнице, когда Лулу опять позвал их:
— Слушай, знаешь, кто мама?
— Мистер Эрмин, самолет будет готов через двадцать минут. — Чиновник аэропорта был сама предупредительность
— Ну?
— Благодарю вас, позаботьтесь о моих чемоданах, а главное — о контейнере с медикаментами.
— Мама еще и Золушка.
На этого парня, видимо, произвел впечатление мой голубенький ооновский паспорт.
[1] «Доктор Стефан Эрмин, эксперт ВОЗ
[2]». Звучит солидно. Паспорт ООН — серьезная рекомендация.
— Да.
Несколько дней назад я еще не предполагал, что мне придется лететь в Центральную Африку. Варя была уже в Москве, а я должен был отправиться в отпуск в ближайшую субботу.
— Мама Белоснежка и еще Золушка.
В кухне мать вытащила из своего кошелька пятисотфранковую бумажку и протянула ее Жако.
Когда Зазвонил телефон, я сидел в своем кабинете и пытался вникнуть в сухой текст отчета, присланного из Танзании. Слева на столе лежал билет на самолет до Москвы, и это мешало мне сосредоточиться.
— Что это?
— Месье Эрмин?
— Тебе, карманные деньги.
Голос секретарши патрона невозможно спутать: низкий, с хрипотцой, наполненный теплотой.
— Но…
— Да, это я, Люси.
— У тебя, верно, ничего не осталось.
— Вы не могли бы в шестнадцать быть у патрона?
— Осталось… немного. Мы все сложились: и Милу, и Клод, и Рири, и Тьен, чтобы купить свитер Ритону. Так что на каждого пришлось не так уж много.
— Разумеется, Люси. Что-нибудь стряслось?
— Возьми все‑таки пятьсот франков.
— Приходите пораньше, Стефан, поболтаем. — Секретарша засмеялась и положила трубку.
— Нет, лучше оставь их у себя. Ведь Лулу будет лежать в больнице. А когда должна приехать санитарная машина?
У нас с Люси давно сложились приятельские отношения, но в офисе все были убеждены, что мы любовники. И я, и Люси при случае подыгрывали друг другу. Особенно, если в приемной кто-нибудь находился.
— Завтра утром. Навещать его можно каждый день с часу до полвторого.
Ровно в шестнадцать я сидел напротив профессора Чарльза Соумса и читал телеграмму, стараясь сохранить на лице невозмутимое выражение. Я даже улыбнулся, вспомнив, какая физиономия была у дамы из какою-то миссионерского общества, когда Люси сказал мне: «Ах, Стефан, я — дерево, которое уже не нужно трясти. Яблоко упало, его нужно только поднять. Теперь я понимаю, почему у вас, у русских, любимый герой — Иван-дурак»
— Не очень это удобно, когда работаешь.
Соумс — худой, с желтым лицом, на котором самым примечательным были рыжие брови, каждая величиной с щетку для мытья рук, посмотрел на меня поверх очков и, пошевелив бровями, сердито сказал:
* * *
— Вы делаете не ту карьеру, Стефан Театр потерял талантливого актера. Какого черта вы ломаете комедию и делаете вид, что телеграмма вам очень нравится?
Ритон продолжал робко ухаживать за Одеттой Лампен. Каждое утро, любуясь из окна вагона сверкающими на морозе полями, оба ухитрялись угадывать потрясающие признания в самых обычных словах. Одетта хвалила замечательный свитер Ритона. Юноша смущался и переводил разговор на ее брата. Морис все еще не мог найти работы. Положение в семье с каждым днем ухудшалось. Одетта рано возвращалась домой: она уже не могла брать платные уроки после занятий в школе. Морис становился все более озабоченным. Как‑то вечером он принес домой кучу листков, рекламирующих преимущества службы в колониальных войсках, и заметил, что суммы, выдаваемой добровольцам при вступлении в армию, хватило бы для уплаты долгов, которые накопились с тех пор, как он, Морис, остался без работы. Ритон задумчиво слушал, давая себе слово поговорить о Морисе с товарищами, с Шантелубом, со своим отцом. Одетта же умоляла его хранить в тайне то, что она ему доверила, и юноша видел в этом доказательство любви.
— Моя работа, Чарльз. Вы знаете, я веду программу с самого начала. — Наедине мы называли друг друга по именам. У нас были для этого некоторые основания: пять лет назад, в Заире, Соумс ухитрился подхватить лихорадку, которую вирусологи потом так и не смогли расшифровать Мы остались с ним в палатке, а «лендровер» с экспертами укатил дальше.
Двое суток я отхаживал Соумса, который в бреду так ругался, что переставали скулить гиены, а где-то совсем рядом укоризненно вздыхал слон. Похоже, послушать профессора собрались все обитатели буша.[3] За нами прислали вертолет, но Соумс впал в буйство, и его пришлось связать.
Встречаясь в поезде, парни обменивались впечатлениями, новостями. Милу замечал, что Жако хмурится, не зная, в какой вагон сесть, а войдя, оглядывает одну за другой все скамейки, и понимал, что тот ищет Бэбэ. Тогда он принимался паясничать, чтобы развеселить друга. Однажды Милу появился даже с наклеенными усами на манер Верценгеторикса, «типаж номер 53 бис», и начал рассказывать о своей работе на Монмартре, где продаются парики всех времен — от доисторических и до наших дней. Милу занимался доставкой этих волосяных покровов. Он бывал за кулисами. В театр «Варьете», где шли репетиции «Трех мушкетеров», он отнес парик дАртаньяна, в театр «Капуцинов» — «английские локоны» и видел там в артистической уборной нагих женщин. Милу рассказывал об этой нежданной удаче, тараща глаза и раздувая ноздри, чтобы поразить, а главное, развлечь Жако. Впрочем, он признавал, что доставка париков не такое уж выгодное и приятное занятие, даже если принять в расчет откровенные костюмы актрис в современных парижских спектаклях. Ведь каждая поездка хронометрировалась, а у Милу не было даже велосипеда; Эх, будь у него хоть какой‑нибудь транспорт! Тогда Жако снова заговаривал о мотоцикле «веспа», который ему так хотелось купить. Существует, говорят, заманчивая возможность приобрести мотоцикл в рассрочку, но как поразмыслишь, так уж лучше, если можешь, откладывать деньги, беречь их на вещи более серьезные. Об этих «серьезных вещах» Жако говорил весьма туманно и даже с некоторой грустью. Милу страдал, чувствуя, что друг его расстроен. Однажды он не выдержал и сказал ему все начистоту: Жако не должен обольщаться. Если он не встречает Бэбэ в поезде, так это потому, что она больше поездом не ездит. Да, девушки почти совсем не видно в Гиблой слободе. Какой‑то тип приезжает за ней каждое утро на машине и привозит обратно по вечерам. Шикарный тип — разъезжает в черной «аронде».
— Ваша работа… — Соумс почесал карандашом кончик носа. — Значит, вы все-таки летите? Имейте в виду, я не дам вам помощников. Какой сумасшедший согласится лететь в это адово место, да еще накануне сухого сезона? Придется рассчитывать на местные силы. Кстати, национальным институтом Пастера в Омо руководит доктор Джозеф Торото, и дело у него поставлено неплохо.
— Видите, как все просто.
Жако молчал. Опустив голову, он зажал губами сигарету, табачный дым попал ему в глаза, и на них выступили слезы.
Соумс неопределенно хмыкнул.
* * *
— Так что, Стефан?
— Сейчас вернусь.
— Лечу.
— Что?
Соумс нажал на кнопку селектора.
— Я сейчас вернусь!
— Люси, я знаю ваше отношение к месье Эрмину…
Фландрен из‑за вибратора посмотрел вслед Жако, направлявшемуся к двери барака. Там стоял делегат и беседовал с молодым человеком в теплой куртке защитного цвета, с вещевым мешком за плечами. Жако подошел к ним. Он остановился позади Ла Сурса, наблюдая за вновь прибывшим, прислушиваясь к разговору.
Послышался загадочный шорох, потом томный вздох: «О шеф, вы жестокий человек…»
— …Сыт по горло, — говорил парень в защитной куртке, — хватит с меня шататься по свету и рисковать собственной шкурой. Я непривередлив. Хочу одного: набивать себе каждый день брюхо в столовой, и баста!
— Так вот, закажите ему билет на Ампалу… Гм-м. На субботу. Он как раз в субботу собирался улететь в Москву в отпуск, так зачем его лишать хотя бы иллюзии?
— Хорошо. Пойду поговорю с Бурвилем. Это начальник строительства. Вот увидишь его, тогда поймешь, почему его так прозвали \'.
Соумс отключил селектор, выпрямился в кресле и улыбнулся,
Ла Суре повернулся, чтобы идти в канцелярию. Парень последовал за ним. И тут они столкнулись лицом к лицу с Жако, который преградил им дорогу.
— Ну, теперь я отомщен. Впредь будете знать, как разговаривать с патроном. Так-то. Да, Стефан, известно вам, кто в Омо работает региональным экспертом? Программа шистосомоза?[4]
1 Бурвиль — известный во Франции исполнитель комических песенок. — Прим. ред.
— Понятия не имею.
Ла Суре поднял свой внушительный нос:
— Барри Дэвис.
: — Привет, Жак. Что‑нибудь не ладится?
— Старина Дэвис?
— Именно. Там вам не будет скучно.
Жако стоял очень прямо, слегка расставив ноги, крепко упираясь ими в землю. Он потер руки, словно собирался засучить рукава рваной блузы, которую носил поверх комбинезона. Выпятив грудь, закинув назад голову — шейные мышцы напряглись. Не сводя глаз с парня в защитной куртке, он кивнул в его сторону и глухо спросил:
Мир тесен. Я познакомился с Барри в Гвинее. Потом были Конго, Кения… Сколько же я его не видел?
— Чего он добивается, этот субъект?
Соумс встал и протянул руку.
— Парень ищет работы. А тебя какая муха укусила?
— Ну, счастливо, Стефан. Только будьте осторожны. Обстановка в районе Омо сложная, среди племен гачига волнения, Если верить газетам, были случаи нападения на туристов.
— Он парашютист, — выпалил Жако.
— Пожелайте мне ни пуха ни пера.
— Знаю, — спокойно ответил Ла Суре. — Парень мне все объяснил. Он демобилизовался и ищет работы.