— Ягель — подножный корм, — терпеливо начал я. — Каждому олуху понятно, что когда пустыни юга порастут неоягелем, то возникнет новая среда обитания. Для заселения ее не потребуется даже выводить новые породы животных; в бывшие пустыни будут десантированы на авиалайнерах обыкновенные северные олени. Там они станут пастись и размножаться. Однако любой болван и любая дура понимают, что эти олени привыкли в тундре к более умеренному климату и что для предохранения от солнечных ударов каждое животное должно быть снабжено противосолнечным зонтиком. Моя изобретательская мысль…

Машина остановилась у дома, и я увидел черную дверь, врезанную в тяжелую стену. Индеец, бормоча что-то, вылез из машины и открыл заднюю дверцу. Шофер раскурил сигарету с помощью электрической зажигалки, и резкий неприятный запах табака заполнил машину. Я вышел.

— А вдруг в пустыне начнется засуха и возникнет огневая опасность? Предусмотрены ли должные охранительные мероприятия? — нахально вмешался Противопожарный ребенок.

Мы подошли к черной двери. Она медленно и, как мне показалось, угрожающе открылась сама. За дверью начинался узкий коридор, ведущий вглубь дома. Сквозь стеклянные стены проникал уличный свет.

— Над этим мыслят люди повзрослее и поумнее тебя, — сдержанно ответил я. — А ты, двоечник, лучше бы о том позаботился, чтобы тебя твои неразумные родители воспитывали построже!

Индеец буркнул:

Это поучительное мое замечание вызвало недоброжелательную реакцию папаши и мамаши. Вагонная публика, вслушивавшаяся в спор, но ничего в нем не понимавшая, приняла сторону родителей Противопожарного ребенка, в силу чего я вынужден был перейти в другой вагон.

— Эй, входи.

— После вас, мистер Посев.

Древняя заповедь гласит: «Отыди от зла — и сотворишь добро». Покинув склочный вагон и очутившись в соседнем, я сотворил себе добро: я встретил там друга.

Он зло посмотрел на меня и вошел первым. Дверь закрылась следом за нами так же тихо и таинственно, как и открылась. В конце коридора мы втиснулись в маленький лифт, индеец закрыл дверь и нажал кнопку. Поднимались мягко, без звука. Вонь индейца в моем офисе показалась мне слабой, как лунная тень, по сравнению с тем, что я испытывал в лифте.

Когда-то мы с ним учились в одной школе, но потом я пошел по линии изобретательства, он же выбился в поэты. Однако дружба наша с годами не зачерствела, время от времени мы встречались.

Лифт остановился. Дверь открылась, и я вошел в светлую круглую комнату, расположенную, как я понял, в башне.

Почти со всех сторон были окна. Вдали блестел океан. Темнота уже наползала на холмы. Там же, где не было окон, были стены, обитые панелями, а на полу ковры с нежными цветами Персии, резной же стол, казалось, был украден из древней церкви.

Вы, уважаемый читатель, конечно, встрепенулись; что за поэт, да какой он из себя, да как его зовут? Но я, учитывая головокружительную скромность и некоторые другие свойства характера моего друга, закодирую его так: П-Р (Поэт-Рецидивист). Дело в том, что, когда он выбросил в свет первую свою книгу, критики ее не одобрили, а когда он разродился второй, в одном журнале появилась статья «Рецидив прежних ошибок».

За столом сидела женщина и улыбалась мне сухой улыбкой, которая, казалось, сразу превратится в порошок, если ее коснуться.

Мы дружески поздоровались. П-Р сообщил мне, что ездил в город, а теперь возвращается в Твордом, расположенный на одной из станций этой железной дороги. В Творческом доме он трудится над новой блестящей поэмой. Затем он поинтересовался, как идут дела в моем НИИ, скоро ли мы продвинем северных оленей на знойный юг.

У женщины были гладкие прилизанные волосы и темное худое азиатское лицо. В ее ушах висели тяжелые цветные камни, а на пальцах поблескивали массивные кольца. Возможно, там действительно были и лунный камень, и изумруд в серебряной оправе, который вполне мог быть натуральным, хотя выглядел такой же подделкой, как браслет в дешевых лавках. Ее узкие руки были смуглыми, стареющими, и кольца не очень-то на них смотрелись. Она заговорила. Голос с акцентом был знаком мне.

— Пока что имеются некоторые отрицательные явления, — ответил я, а затем объяснил П-Р цель своей поездки и попросил его оказать мне посильную помощь.

— А, мистер Марло. Хорошо, что вы приехали. Амтор будет очень доволен.

— Дач в Хворостове снимать мне не приходилось, — ответил он. — Но старая дружба не ржавеет. Я сойду на твоей станции и помогу тебе. К твоему одинокому уму я приплюсую свой ум — и из нас возникнет мощный мозговой трест. Наш девиз: «Динамизм и дипломатичность?»

Я положил стодолларовую купюру на стол и оглянулся. Индеец уехал на лифте.

— Сожалею. У вас была прекрасная мысль, но я не могу это взять, — сказал я.

Поезд подкатил к Хворостову, мы направились в поселок. Когда проходили мимо закусочной, я предложил П-Р зайти и принять по чарке для поднятия динамизма.

— Амтор хочет нанять вас, не возражаете? — она снова сухо улыбнулась. Ее губы шелестели, как оберточная бумага.

— Никаких чарок! — отрезал он. — Разве Юлий Цезарь «принял чарку», перед тем как форсировать Рубикон?! Разве «принял чарку» Наполеон, перед тем как вступить на Аркольский мост?! И, наконец, разве я «принимаю чарку», перед тем как сесть за письменный стол?! Нет! Трезвость — вот основа великих деяний!

— Я бы сначала хотел выяснить, что за работа.

Она кивнула и неторопливо вышла из-за стола. Прошуршала передо мной платьем, облегающем тело, как хвост русалки, и продемонстрировала хорошую фигуру. Если вам нравятся фигуры, которые ниже пояса на четыре размера больше стандартных, то вам следует подняться в эту башенку.

— Я провожу вас, — сказала азиатка.

Мы начали обход. Увы, все всюду было уже занято. Наконец, нам посоветовали толкнуться к Богдыханову — этот куда-нибудь да затиснет. Богдыхановская дача оказалась большой, двухэтажной, с двумя верандами; крышу увенчивала застекленная башенка. Вокруг основного строения теснились сарайчики, в них тоже кишели дачники. Богдыханов и Крысанида Михайловна (его жена) приняли нас в своей личной комнате, обитой коврами и оснащенной двумя телевизорами.

Она нажала кнопку в стене, и дверь бесшумно открылась. Я еще раз посмотрел на улыбку смуглянки, прежде чем вошел в молочно-белое сияние лифта. Дверь так же бесшумно закрылась.

В восьмиугольной комнате, обшитой черным бархатом снизу доверху, с высоким черным потолком, никого не было.

— По профессии не музыкант? — начала допрос Крысанида.

В центре, на черном матовом ковре, стоял восьмиугольный белый столик, на котором едва поместились бы два локтя, с молочно-белым шаром на черной подставке. Шар светился. У столика стояли два белых и тоже восьмиугольных табурета, как дополнение к столу. У стены располагался еще один такой табурет. Окон не было. И вообще больше ничего в комнате не было. Даже бликов света на стенах. Если и были двери, то я их не видел, как не видел ту, через которую вошел.

Я стоял четверть минуты с неясным ощущением, что за мной наблюдают. Где-то был глазок, но я его не мог обнаружить. Бросив попытки его найти, я стал прислушиваться к своему дыханию. В комнате было так тихо, что а слышал, как проходит воздух через мой нос, издавая звук, похожий на шелест занавесей.

— Упаси боже! — воскликнул П-Р. — Он — изобретатель, человек тихой профессии. Конструирует зонтики для оленей.

Вдруг у противоположной стены открылась невидимая дверь, впустила в комнату человека и бесшумно закрылась. Человек подошел к столу, глядя вниз, и сделал жест красивой рукой. Такой мужской руки я никогда не видел.

— Пожалуйста, садитесь. Напротив меня. Не курите и не волнуйтесь. Постарайтесь полностью расслабиться. Чем могу быть полезен?

— Люблю культурных, — откликнулся Богдыханов. — Я тоже, между прочим, квадрат гипотенузы знаю, Эйнштейна почитываю. Лично знаком с его теорией вероятности происхождения человечества от обезьян.

Я сел, взял губами сигарету и стал ее пожевывать, не зажигая. Я оглядел этого человека. Он был худым, высоким и прямым, как стальной стержень. Светлые волосы красивы, кожа свежа, как лепесток розы. Ему могло быть лет 35 или 65, человек без возраста. Волосы тщательно зачесаны назад, брови черного цвета, как стены, пол и потолок в этом восьмиграннике. Глаза очень глубоки, как глаза лунатика, как колодец, про который я когда-то читал. Давно, лет 900 назад, в старинном замке в колодец бросали камень и ждали. Долго прислушивались, теряли терпение, хохотали и уже собирались уходить, как слабый, еле различимый отдаленный всплеск со дна колодца достигал ушей. Люди верили и не верили в существование такого колодца. Так вот, глаза сидящего напротив человека были также глубоки, без выражения, без души, глаза, способные равнодушно наблюдать, как голодные львы разрывают человека. Двубортный костюм на нем был сшит не портным, а художником.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, — сказал он, рассеянно уставившись на мои пальцы, — это разрушает волны, расстраивает мою сконцентрированность.

Затем супруги задали мне ряд вопросов: не сидел ли я по мокрому делу, не лунатик ли, не собачник ли. Получив успокоительные ответы, стали совещаться. В разговоре между собой они называли своих жильцов не по именам и фамилиям, а применяли шифрованные наименования.

— Ту, что плавит лед, заставляет масло течь, а кошку визжать, — сказал я.

— Я уверен, что вы пришли сюда не для того, чтобы наглеть, — ледяной тон, и едва заметная улыбка.

— Кажется, вы забыли, зачем я здесь. Кстати, я вернул сто долларов вашей секретарше. Я пришел, насколько вы помните, из-за папирос, набитых марихуаной. С вашими визитками в мундштуках.

— Если Жабу Очкастую перегнать на вторую веранду, а туда Сыча Сонного подселить, а в ванную Бочку Пучеглазую из подвала перегнать, то освободится место для этого, — Крысанида оценивающе поглядела на меня, — для этого Хмурого Сморчка.

— Вы хотите выяснить, почему так случилось?

— Да. Это мне следовало бы заплатить вам сто долларов.

— А может, Сморчка этого в восьмой подвальный отсек поместить? — предложи Богдыханов.

— Не стоит. Ответ прост. Есть вещи, которых я не знаю. Это — одна из них.

На мгновение я почти поверил ему. Его лицо было гладко, как крыло ангела.

— Тогда зачем вы прислали мне сто долларов с вонючим индейцем и свою машину? Кстати, так ли необходимо индейцу быть таким зловонным?! Если он на вас работает, не могли бы заставить его принять ванну?

Я вслушивался в их деловое собеседование, и меня коробило, что они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Огорчило и то, что дама с ходу приклеила мне клеветническую кличку. Но, с другой стороны, наличие прозвища обнадеживало: ведь это означало, что я уже не безымянный нуль, что я включен в некую систему.

— Он — естественный медиум. Они редки, как бриллианты, и, как бриллианты, их иногда можно отыскать в грязных местах. Насколько я понял, вы — частный детектив?

— Да.

— Извините, а как у вас со здоровьем? — спросила вдруг Крысанида.

— Полагаю, вы — очень тупая личность. Вы тупо выглядите. Вы впутались в тупое дело и вы пришли сюда с тупыми намерениями.

— Понял, — сказал я. — Я — тупица. Вот теперь дошло.

— На здоровье не жалуюсь! — ответил я и улыбнулся бодрой улыбкой.

— И я полагаю, что не стоит вас больше задерживать.

— Вы меня не задерживаете, — сказал я. — Это я вас задерживаю. Я хочу узнать, почему ваши визитки оказались в папиросах?

Но ответных улыбок не последовало.

Он еле заметно повел плечами.

— Помнишь, Крысанидушка, у нас в запрошлом году Хороший веранду снял?.. Побольше бы таких дачников! — вздохнул Богдыханов.

— Мои визитные карточки доступны любому. Я не даю моим друзьям папирос с марихуаной. Ваш вопрос по-прежнему туп.

— А вот это не прояснит ли вашу память? Папиросы были в дешевой японской или китайской коробочке из искусственной черепаховой кости. Что-нибудь подобное видели?

— Как не помнить Хорошего! — откликнулась Крысанида. — Снял веранду, за два месяца вперед уплатил, а на третий день поехал в город — и помер. И никаких претензий! Побольше бы таких порядочных людей!

— Нет. Не припоминаю.



— Я могу еще что-нибудь добавить. Коробочка лежала в кармане человека по имени Линдсей Мэрриот. Слышали о нем?

— Уважаемые супруги! — воскликнул П-Р. — Поражаюсь той творческой точности, с которой вы охарактеризовали моего друга. — Да — именно Хмурый! Да — именно Сморчок! Но под этой хмуростью, под этой сморчковостью таится душа хорошего человека, недаром он рос под моим облагораживающим влиянием! Он только из деликатности не признался вам, что в этом году у него было семь инфарктов. Противник лести и ловкачества, живет он в дымке голубой, но прочный гроб со знаком качества уже спланирован судьбой! Дорогие супруги! Усладите закатные дни Хмурого Сморчка! Дайте ему кусочек жилплощади! Он честно внесет свои деньги вперед — и скоро, надеюсь, достойно умрет. Он к даче уже подготовлен иной — его ждут два метра землицы родной. С жилплощади этой он прыгнет, как рысь, в бессмертное лето, в небесную высь.

Он подумал.

***

— Да. Я когда-то пытался вылечить его от страха перед кинокамерой. Он хотел сниматься в кино. Это было впустую потраченное время. Кинематограф в нем не нуждался.

— А не дать ли Сморчку вышку? — обратился Богдыханов к супруге.

— Я догадываюсь об этом, — сказал я. — Меня все еще волнует одна проблема. Почему вы мне прислали банкноту в сто долларов?

Ген остался. Он подошел к Калите и сказал виновато:

— Дорогой мистер Марло, — надменно заявил он. — Я не дурак. Я занимаюсь очень тонким делом. Я — знахарь. То есть, я делаю то, что не могут врачи в своей мелкой, боязливой, эгоистической гильдии. Меня всегда подстерегает опасность со стороны людей таких, как вы. Но я всегда хочу оценить опасность прежде, чем разбираться с ней.

— Дадим ему вышку! — решительно подтвердила Крысанида.

– Слушай, извини… Так получилось, что я… ну… в общем… снял… редкие кадр… Эту «дзётай» надо изловить и описать! Это величайшее научное событие!

— Довольно тривиально в моем случае, а?

— В вашем случае ее вообще не существует, — вежливо сказал он и сделал плавный жест левой рукой. Затем он положил ее на стол и стал на нее смотреть. Насмотревшись, поднял свои бездонные глаза и скрестил холеные руки.

Сердце мое дрогнуло от этой зловещей формулировки. Но затем я понял, что под вышкой они подразумевают стеклянную башенку, — и душа моя возрадовалась. Вдохновенная импровизация П-Р дошла до дачевладельцев!

– Да я еще вчера все понял, – сказал Калита. – А как же «шар желаний»? Глобула?

— Вы слышали о…

Богдыханов повел меня и П-Р на чердак, где тоже гнездились дачники. Оттуда по вертикальному трапу мы проникли в башенку. Она была круглая, с круглым люком в полу и круглой скамьей, наглухо прибитой к стенке.

— Я что-то унюхал, — перебил я, поводя носом, — о нем-то я и не подумал.

Спорить было бесполезно. По натуре Ген, как и все ученые, был упорным до фанатизма, его даже не интересовали женщины, кроме, разумеется, приятельницы Рахиль Яковлевны Нищеты. Но это была скорее дружба, чем любовь, скрепленная общими интересами, а не чувствами.

Я повернул голову налево. Индеец сидел на третьей табуретке у самой стены. На нем поверх одежды была надета какая-то спецовка. Он сидел без движения с закрытыми глазами, наклонив голову вперед, как будто он спал здесь уже час.

— Боюсь, раскладушка здесь не поместится, — засомневался я.

Я снова посмотрел на Амтора. Он опять улыбался своей незаметной улыбкой.

– Еще неизвестно, существует он или нет. Глобула – вообще, выдумка коллеги Яблочникова. Существование ее никто не доказал. А «дзётай» – открытие рядом. Близко, его можно пощупать руками.

— Готов поспорить, что он заставляет высокопоставленных старушек терять свои искусственные зубы, — сказал я. — Что он делает для вас за деньги — сидит на ваших коленках и поет французские песни?

— Боже мой, зачем вам раскладушка! — удивился Богдыханов. — Вы будете спать на скамейке.

Он сделал нетерпеливый жест.

– Если удастся пощупать, – высказал сомнение Калита и подумал о том, что Ген хороший теоретик, но никудышный практик.

— Но она же не прямая. Придется изгибаться в виде буквы С.

— Ближе к делу, пожалуйста.

— Радуйся, что не в виде латинского S, — вмешался П-Р. — И не кобенься! Смотри, сколько здесь света. Ты приглашен в гости к Солнцу!

— Прошлой ночью Мэрриот нанял меня и взял с собой в путешествие, целью которого было выкупить одну штуковину, похищенную какими-то проходимцами. Меня оглушили. Когда я пришел в себя, Мэрриот был мертв.

– Да брось ты. Все будет нормально, – храбрился Ген, а у самого на душе кошки скребли.

Ничто не изменилось в лице Амтора. Он не закричал, не побежал по стене. Но реакция была резкой. Он разомкнул руки и уперся в край столика, словно собирался его опрокинуть. Он сидел, как каменный лев у входа в Публичную Библиотеку.

— Меня устраивает это помещение! — торопливо заявил я. — Сколько?

— Папиросы были найдены у него, — сказал я.

Боялся он, как перед дальней дорогой. А еще сомневался, найдет ли тот переулок. Хотелось почему-то долго плевать через левое плечо, чтобы не сглазить удачу.

— Двести. Деньги — вперед! — ответил Богдыханов.

— Но не полицией, полагаю, так как ее здесь еще не было, — победно посмотрел он на меня.

– Ну а потом что? – спросил Калита. – Выберешься?

— Верно.

— А не дороговато?

— Да, — очень ласково сказал он, — ста долларов было явно недостаточно.

– Выберусь! – пообещал Александр Ген. – Найду эту «дзётай» и выберусь.

— Все зависит от того, что вы собирались за них купить.

– А Глобула?

— Договоримся внизу, — сухо буркнул хозяин. Но договариваться не пришлось. Когда мы спустились в комнату к Крысаниде, я узрел там Противопожарного ребенка и его родителей.

— Те сигареты у вас?

— Одна из них. Но они ничего не доказывают. Как вы сказали, кто угодно мог иметь ваши карточки. Меня просто интересует, почему они были там, где были. Пожалуйста, какие-нибудь мысли!

– Глобулу сам найдешь.

— Мальчик у нас тихий, — услыхал я голос мамаши. — И, главное, с ним насчет огня можете быть спокойны, он еще материнским молоком кормился, а уже проявил себя как борец с пожарной опасностью.

— Насколько хорошо вы знали Мэрриота? — почти дружески спросил он.

— А плату мы вам сразу внесем, — добавил папаша.

— Нисколько. Но я уже имею о нем некоторое представление. Оно до того очевидно, что прилипло к нему сразу.

Они обнялись.

Амтор легко постукивал пальцами по столу. Индеец с крепко закрытыми глазами, должно быть, все еще спал, положив подбородок на огромную грудь.

— Поджигатель явился! — тихо, но выразительно произнес Противопожарный ребенок, указывая на меня пальцем. — Он хочет ваш дом сигаретками спалить!

— Кстати, вы знакомы с миссис Грэйл, богатой дамой из Бэй Сити? — поинтересовался я. Он безразлично кивнул.

– Ну, не поминай лихом, – сказал Ген.

— Да, я лечил ее. У нее был небольшой дефект речи.

Богдыханов строго уставился на меня.

— Вы хорошо над ней поработали, — сказал я. — Она говорит так же хорошо, как я сейчас.

– А ты будь осторожен. Без фанатизма. Мало ли что. Не суйся куда не надо. И вообще…

Это не позабавило его. Он все еще постукивал по столу. Я прислушался. Что-то в этом стуке мне не нравилось. Он звучал, как код. Амтор сложил руки и немного отклонился назад.

— Так вы, значит, курящий?! А еще и торгуется!

— Что мне нравится в этом деле, так это то, что все знают друг друга, — сказал я. — Миссис Грэйл тоже знала Мэрриота.

На рассвете они ушли. Солнце катилось на восток. Оно непривычно грело не левый, а правый бок. Несколько раз Калита ловил себя на том, что ему по привычке хочется повернуть в другую сторону, чтобы солнце светило слева.

— Откуда вы это взяли? — настороженно спросил он. Я ничего не ответил.

Супруги приступили к новому раунду совещания. Кобылу Старую решили передислоцировать из ледника в подвал, Барана Игривого из подвала на вышку, подвал уплотнили Мымрой Курносой и Лахудрой Ленивой, — в результате чего высвободился шестой отсек сарая, куда и постановили вселить семейство, предводительствуемое Противопожарным ребенком.

— Вы должны рассказать полиции об этих папиросах, — посоветовал он. Теперь я неопределенно пожал плечами.

— Вам интересно, почему я до сих пор не вышвырнул вас? — приятно, аж под ложечкой похолодело, сказал Амтор. — Второй Посев может сломать вам шею, как стебель сельдерея.

Идти утром по холодку было легко. Они специально встали в три часа. Улица за улицей, перекресток за перекрестком. Порой мертвый город походил на китайские кварталы, порой разбегался бульварами так широко, что, казалось, они попали в мертвый лес. «Гемусы» попадались все реже и реже. Среди них Калита заметил несколько красных особей и пожалел, что с ними нет Гена. Вот было бы радости, с усмешкой подумал Калита. Поначалу «гемусы» еще сидели на крышах и хлопали своими яркими крыльями, а потом вдруг исчезли, словно не в силах были пересечь невидимую границу. В пять Венгловский сказал:

— А вы, гражданин, свободны, — обратился ко мне Богдыханов.

— Признаюсь, меня это интересует, — огрызнулся я.

— Кажется, у вас на происшедшее свой взгляд, есть какая-то теория? Имейте в виду, выкупы я не плачу, особенно ни за что. Кроме того, у меня много друзей. Но есть люди, которые хотели бы выставить меня в плохом свете. Психиатры, сексопатологи, невропатологи, отвратительные человечки с резиновыми молотками и полками, уставленными книгами. И, конечно же, все они мои враги, а я для них — шарлатан. Так какая у вас теория?

– Командир, мне кажется, я чую воду.

В ответ на это хамство я решительно стукнул кулаком по телевизору и произнес несколько обличительных слов против дачного колониализма и лично против Богдыханова и его супруги, после чего те подняли крик, обвинили меня в хулиганстве и пригрозили мне приводом в милицию.

Я попытался привести его в замешательство пристальным взглядом, но ничего не получилось. Я почувствовал, что облизываю губы.

— Я не могу вас винить за то, что хотите скрыть. Об этом деле мне надо немного поразмыслить. Возможно, вы более интеллигентный человек, чем мне показалось. Я тоже ошибаюсь. А тем временем… — он положил руки на белый шар.

– Я тоже, – сказал Калита, облизывая пересохшие губы, – но молчу, боюсь сглазить.

— Я думаю, Мэрриот сам не вымогал у женщин, — сказал я. — А был наводчиком у банды. Но кто говорил ему с какими женщинами связываться, чтобы узнавать, когда и куда они выходят? Он сближался с ними, поил их, вывозил в свет, а затем ускользал на мгновенье к телефону и рассказывал соучастникам где действовать. Вот и вся моя версия.

Воды было мало. Из расчета кружка на брата в день.

3. Встреча с Разводящим

— Вот, оказывается, как, — осторожно сказал Амтор, — вы представляете Мэрриота в тесной связи со мной. Я чувствую небольшое отвращение к такой версии.

Я подался вперед, и мое лицо теперь было на расстоянии фута от его лица.

– Если повернуть на десять градусов к западу, то точно выйдем к реке.

По выходе на улицу П-Р заявил мне, что наши дипломатические возможности были использованы не в полной мере, в результате чего наш динамизм натолкнулся на демонизм дачевладельцев. В этот момент мимо шла женщина с почтовой сумкой. Мы в один голос спросили ее, не знает ли она, где можно снять комнату.

— Вы — шантажист. Как бы вы не выкручивались — это шантаж. И дело не в визитке, Амтор. Как вы говорите, у любого они могут быть. Не в марихуане даже — вы не будете заниматься такой дешевкой с вашими возможностями. Но на обратной стороне каждой визитки ничего не написано, чистое место. А на чистых местах, иногда бывает и на исписанных, проявляются какие-то невидимые надписи.

– Сейчас посмотрю.

Он сурово улыбнулся, но я едва ли заметил это. Его руки двигались по белому шару.

— Ой, родные, все всюду уже занято! Попробуйте разве что к Богдыханову.

Свет погас. Стало темно, хоть глаз выколи.

Он на всякий случай достал «планшетник». Шарик вдруг раскрылся и показал местность.

— Мы только что от него, — скорбно сообщил я.

Глава 22

– Ура! – радостно, но тихо воскликнул Чачич.

Я вскочил, отбросил стул ногой и вытащил пистолет из кобуры. Пиджак был застегнут, и я малость промедлил. Ощутил всем телом волну воздуха, а следом зловоние. В полной тьме индеец ударил меня сзади, прижал мои руки к бокам и стал меня поднимать. Я бы мог пострелять вслепую, но особого толку не было бы. И друзья далеко.

— Тогда больше некуда. Дачников-то нынче, что мышей.

Я отпустил пистолет и схватил индейца за запястья. Они были сальными, и мои руки соскользнули. Индеец поставил меня на место сильнейшим толчком, голова чуть не отлетела. Теперь он схватил меня за запястья. И вывернул мне руки. Уперся коленом в спину и согнул меня.

– Сработала хреновина, – обрадовался Дубасов.

Я пытался неизвестно зачем закричать. Ловил ртом воздух и не мог поймать. Индеец отшвырнул меня, в сторону и, когда я упал, обхватил туловище ногами. Его руки добрались до моей шеи. До сих пор я иногда просыпаюсь по ночам. Я чувствую эти руки и вонючий запах индейца. Я чувствую, как дыхание борется и сдается под натиском потных пальцев. Тогда я встаю, выпиваю глоток виски и включаю радио. Но не могу отмахнуться от воспоминаний, о том, что я почти потерял сознание, когда увидел, что снова зажегся свет, но уже кроваво-красный. Так увидели мои налившиеся кровью глаза. Мимо проплыло лицо, и рука мягко притронулась ко мне, хотя другие руки все еще сжимали мне горло.

— А вот я вижу симпатичную дачу-дачурку, — ласково сказал П-Р, указав на участок, соседствующий с богдыхановским.

Мягко, словно через вату, прозвучал голос:

Один Жора Мамыра выглядел удрученным – Юлечка ушла в другую сторону, искать какую-то таинственную «дзётай». Сколько Жора ее не уговаривал, она не захотела бросать своего любимого профессора. Теперь Жора все чаще поглядывал назад. Но как только он представлял гневные глаза Калиты, его желание тихонько и незаметно сбежать, испарилось, как иней на солнце. Ведь, как пить дать, догонят и накажут, думал он.

— Пусть немного подышит.

— Туда не суйтесь! Разводящий там живет! — строго предупредила женщина.

Пальцы ослабли. Я вывернулся из них, но что-то сверкнуло, и я получил жестокий удар по челюсти.

На всякий случай, а больше по привычке, они спрятались в ближайшие развалины – подальше от чужих глаз.

— Подними его на ноги, — все тот же голос. Индеец поставил меня на ноги и потянул к стене, держа за вывернутые запястья.

— Любитель, — печально, как сама смерть, промурлыкал голос, и твердый блестящий предмет снова ударил меня. И теплая струйка потекла по лицу. Я лизнул ее и почувствовал привкус железа и соли. Легкая рука обшарила мои карманы и занялась исследованием бумажника. Папироса исчезла, словно растворилась в сизой дымке, которая расстилалась передо мной.

– Так… – сказал Калита, разглядывая карту. – Вот мы. Вот река, которую Юра почуял.

— Было три папиросы? — учтиво прозвучал голос, и я опять получил по челюсти чем-то блестящим.

— Три, — выдавил я.

— А где, вы сказали, остальные?

— В моем кабинете, в столе. Снова металлический удар по лицу.

Венгловский знал свое дело: с ручным пулеметом ПКМ он занял оборону с видом на центральную улицу. Жора нехотя прикрыл сторону дома, которая выходила во двор. Он страдал по Юлечке. Он думал, что в ней заключается весь смысл жизни. С женщинами ему не везло. Однажды он влюбился на целых девять лет. Но эта любовь ничем хорошим не кончилась. Девушка, которую он любил, его ухаживания отвергала. Жора поэтому и подался в группу «Бета», чтобы стать мужественным и сильным.

— Да, неудобно проситься к военному в дачники. Тем более — к разводящему, начальнику караула, — согласился я.

— Возможно, вы лжете, но я смогу проверить.

Передо мной маленькими красными огоньками сверкнули ключи.

– Ну что скажешь? – спросил Калита у Чачича.

— Военным отродясь он не был, — объявила почтальонша. — Его Разводящим прозвали потому, как он одно время попугаев и сиамских кошек разводил. Потом свернул это дело. Теперь с цветов живет. Правда, цветы у него прямо-таки необыкновенные, покупатели на них так и кидаются.

— Души его, — продолжал голос. Железные пальцы впились в мое горло. Я схватился за один из них и попытался вывернуть.

— Прекрасно. Он учится, — комментировал все тот же мягкий голос.

– Твари какие-то ползают.

Снова что-то тяжелое со свистом сверкнуло в воздухе и двинуло меня в челюсть, точнее, в ту штуку, которая еще сегодня днем была моей челюстью.

— Интересный человек! — воскликнул П-Р. — Каким парадоксальным складом ума надо обладать, чтобы одновременно содержать и кошек, и пташек… Скажите, а дачников он не держит?

— Отпусти его. Он приручен, — тихо сказал голос. Тяжелые сильные руки исчезли, я рванулся вверх и попытался стоять ровно, не качаясь. Амтор мечтательно улыбался. Он держал мой пистолет в своей изящной руке, направив прямо мне в грудь.

— Я бы мог проучить вас, но для чего? Грязный, ничтожный человек в грязном ничтожном мире, не так ли? — он улыбнулся очень красиво.

— Дачники у него не держатся. Больше недели не выживают.

– По виду форменные червяки, – добавил Андрей Дубасов.

Я, собрав остатки сил, ударил в эту улыбку кулаком. Удар получился не таким уж плохим. Он отшатнулся.

Кровь потекла из обеих ноздрей, он удержался на ногах, распрямился и снова поднял пистолет.

— В каком смысле «не выживают»? — встрепенулся П-Р.

— Сядьте, дитя мое, — любезно предложил он. — Скоро ко мне придут посетители. Я так рад, что вы ударили меня. Такая встряска очень помогает.

Действительно, весь берег реки был словно завален голыми стволами деревьев. Калита вначале так и подумал – деревья, вынесенные течением, если бы только они не шевелились и не зевали во всю пасть. Зубы у них были похожи на терки.

Я нащупал табуретку, сел на нее и опустил отяжелевшую голову, коснувшись щекой столика с белым шаром. Шар снова мягко сиял. Свет его очаровывал меня. Прекрасный свет и обволакивающая тишина.

— Сбегают от него, вот в каком… Ну, заболталась я с вами, а мне по адресам надо.

Похоже, я засыпал с окровавленным лицом на белом столе, а стройный красивый дьявол с пистолетом смотрел на меня и улыбался.

Калита наклонился, масштаб поменялся, и они втроем словно наехали на этих червяков. Шкура у гадов была толстая, как у гиппопотамов. А вот глаз никто так и не разглядел. Зато в реке червей оказалось великое множество.

Глава 23

Я предложил П-Р продолжить поиски на другой улице. Но он ответил, что мудрого удача ждет именно там, где все прочие потерпели фиаско. Не Разводящий ли это маячит за калиткой?

— Все в порядке, — прогромыхал кто-то. — Хватит тянуть резину.

С помощью «планшетника» они переместились выше по течению. Город здесь был старым. Очень старым. Крыши провались, а улицы почти исчезли среди развалившихся стен и зарослей мертвой растительности.

Я открыл глаза и сел.

Мы подошли к невысокой изгороди. На крыльце домика стоял аккуратно одетый человек; правый глаз у него отсутствовал. Мужчина был в начальном цветущем пенсионном возрасте, вид имел бравый и прочный, на лице играла бодрая улыбка. Однако в глазу его мне почудилась грусть.

— Пошли в другую комнату, приятель!

– Кто помнит, как шла экспедиция?

Я встал, как во сне. Пришли в приемную с окнами на всех стенах. За окнами — ночная темень.

— Позвольте узнать, не Разводящий ли вы? — обратился к одноглазому П-Р.

– Я читал, что у них было два трактора, – сказал Чачич.

За столом сидела женщина с многочисленными кольцами на пальцах. Плотный коротышка удобно устроился в кресле возле нее. Меня легонько подтолкнули.

— Садись здесь, приятель.

— Да, именно так именуют меня местные олухи, — Ответил Разводящий. — А по имени-отчеству я Валериан Тимофеевич.

– Сколько может пройти трактор в день?

Стул был ровный, удобный, но у меня не было настроения рассиживаться здесь. Женщина за столом громко читала книгу. Короткий пожилой человек с усиками слушал ее с отсутствующим выражением лица.

Амтор стоял у окна, всматриваясь вдаль, где, должно быть, спокойно дышал океан, где был иной, манящий, таинственный мир. Он смотрел на океан так, будто любил его. Повернув голову, Амтор бегло глянул на меня. Я заметил, что кровь с лица он смыл, но нос увеличился раза в два. Я невольно улыбнулся, но тут же сморщился от боли, губы растрескались.

— Какое исцеляющее имя! — с чувством произнес П-Р. — Следующего своего сына я нареку именно Валерианом, а если будет дочь — Валерьянкой. В вашу честь!.. А пока хочу порадовать вас дачником. Я уверен, что мой друг подойдет вам по всем духовным параметрам. Ведь он с юных лет находился под моим духовным руководством и потому впитал в себя все лучшее, что есть в человечестве. Хоть я и материалист, но друг мой так душою чист, что я его без лишних слов причислить к ангелам готов! Морально прочен, как блиндаж, он весь участок дачный ваш преобразит в цветущий Крым святым присутствием своим! Лелейте друга моего! Добру учитесь у него! Ведь, между нами говоря, достоин он монастыря!

– Километров двадцать, не больше.

— Ты повеселился, приятель? — голос того, кто уже помог мне прийти сюда. — Вижу, повеселился, — сказав это, он стал передо мной. Не трепещущий по ветру цветок, а за двести фунтов весом детина с гнилыми, в черных точках, зубами и голосом циркового зазывалы. Быстр в движениях, крепок, словно всю жизнь питался сырым мясом.

— Мне святого дачника не надо! Мне грешный нужен! — отрезал Разводящий. — И чем хуже — тем лучше!

Сам себе командир. Есть такие полицейские, которым наплевать на дубинку, с ним она или нет. Но в глазах его гнездился юмор. Широко расставив ноги, он держал мой бумажник и царапал его ногтем большого пальца, как будто ему доставляло огромное удовольствие портить вещи.

— Частный детектив, а, приятель? Из большого грязного города, а? Дело о вымогательстве, а?

У меня сердце захолонуло. Заборчик, отделяющий нас от одноглазого, мгновенно превратился в каменную крепостную стену. Но юркий творческий ум П-Р моментально нашел лазейку в этой, казалось бы, непробиваемой стене.

Шляпа на затылке, видны пыльные каштановые волосы, потные и темные на лбу. Смешливые глаза в красных жилках.

– Меньше, – сказал Дубасов. – Надо учитывать только светлое время суток.

Я потрогал свое горло. Глотка болит, как будто побывала под катком. У этого индейца пальцы из закаленной стали.

— Позвольте мне уточнить свою рекомендацию, — обратился он к Разводящему. — Хоть мой знакомый и вобрал в себя некоторые достоинства, поскольку когда-то сшивался около меня, но даже я не смог вытравить у него дурной наследственности. В лице Хмурого Сморчка, как охарактеризовали его ваши соседи, мы имеем дело с двуличным типом. Под его внешней хмуростью, под наигранной сморчковитостью таятся едкие уголовные замыслы. И, конечно, когда я сказал, что «достоин он монастыря», под монастырем я подразумевал некое заведение, куда…

Смуглая женщина перестала читать и закрыла книгу. Пожилой человек с седыми усами кивнул и подошел к типу, который со мной разговаривал.

– Значит, за неделю они прошли не более ста километров. Они еще с собой цистерны с топливом и водой тащили.

— Фараоны? — спросил я, потирая подбородок.

— Уважаемый Валидол Тимофеевич! — не удержался я. — Мой товарищ несколько перегибает…

— А ты как думал, приятель?

А сколько мы прошли?

Полицейский юмор. У усатого коротышки один глаз немного косил и выглядел подслеповато.

— Слышите! — вскричал П-Р. — Уже хитрит, уже вьется ужом!.. Но нет, обижать я не стану ужей, — здесь дело выходит намного хужей. Я с коброю бы сравнить его рад, но кобра честнее его во сто крат! О Муза, пронзи его словом-штыком, — он помесь удава с вонючим хорьком!

— Не из Лос-Анджелеса, — сказал я, глядя на усатого. За этот глаз его бы в Лос-Анджелесе уволили.

– Примерно столько же за три дня.

Верзила полицейский вернул мне бумажник. Я просмотрел его содержимое. Деньги на месте. Визитки тоже. Все осталось без изменения. Я удивился.

— Это уже неплохо! — молвил Разводящий. — А способен он…

— Скажи что-нибудь, приятель, — сказал здоровяк. — Что-нибудь, что заставит нас полюбить тебя.

— Верните мой пистолет.

– Значит, в любом случае мы вот-вот наткнемся на их следы.

— Он на все способен! — перебил его П-Р. — Матерый матерщинник, паразит поразительный. Критики не выносит. В день свадьбы гостей покусал, «скорую» вызывали… Но позвольте побеседовать с вами наедине, я боюсь в его присутствии сказать всю правду о нем.

Он задумался. Я видел, как он думал. Было впечатление, что ему наступили на мозоль.

– Но в той экспедиции никто не описывал реку и гигантских червей, – возразил Чачич.

— О, ты хочешь получить свой пистолет, приятель? — Он искоса посмотрел на усатого. — Он хочет пистолет, — объявил крепыш коротышке и снова посмотрел на меня.

Разводящий милостиво кивнул головой, П-Р отворил калитку, и оба удалились за угол дома. Я же остался по эту сторону заборчика и стал разглядывать ту часть территории Разводящего, которая была открыта моему взору. Справа, от дома до сарая, тянулись кусты. Сквозь просветы между кустами виднелись грядки с гладиолусами и тюльпанами; даже на расстоянии меня поразила почти противоестественная величина и пышность этих цветов. Среди грядок, в самом центре участка стояла какая-то будочка, из крыши которой торчал металлический столб, увенчанный неким подобием граммофонной трубы. Эта «Труба» не была закреплена наглухо, а соединялась со столбом при помощи шарнирно-консольного устройства, из чего я понял, что она может вращаться по горизонтали вокруг столба и менять угол наклона; в тот момент Труба «смотрела» в мою сторону.

— А для чего тебе пистолет, приятель?

— Я хочу застрелить индейца.

Размышляя о практическом назначении этого странного сооружения, я машинально закурил сигарету и бросил спичку за калитку. В то же мгновение спичка, еще не коснувшись земли, перелетела через изгородь обратно и упала около моих ног, вне территории Разводящего. То же произошло и с окурком сигареты; брошенный в направлении крыльца, он моментально перелетел обратно. Но, как известно, только поливариантность опытов может подтвердить наличие исследуемого явления. Поэтому, выбрав цель в виде почтового ящика, который был прибит к столбику на территории Разводящего и находился в четверти метра от калитки, я плюнул в намеченном направлении, В тот же миг мой плевок, рикошетировав от незримой преграды, попал мне в лицо. Огорченный этим необъяснимым хамством, от дальнейших опытов я решил воздержаться. В ту же секунду Труба повернулась в другую сторону, как бы утратив интерес ко мне.

– Размножились, потому что прошло уже больше полувека лет.

— О, ты хочешь застрелить индейца, приятель.

Из-за угла до моего слуха донеслась взволнованная речь П-Р.

— Да, всего-то одного индейца.

Наконец они увидели следы. Нечеткие, неясные, но именно от трактора. Калита побежал по ним, и предчувствие его не обмануло: они увидели, площадь, постамент без памятника и две цистерны.

Он посмотрел на усатого и громогласно поведал ему:

— Я вам скажу не наугад: приятель мой — редчайший гад. В нем нет возвышенных идей, он проходимец и злодей. Душою он — презренный гном. Но бойтесь: может грянуть гром! Прочтите «гром» наоборот — и станет ясно, что вас ждет! Он…

— Этот парень очень крут. Он хочет застрелить индейца.

— Послушай, Хемингуэй, не повторяй за мной, — попросил я.

— Перспективный товарищ! — подытожил Разводящий. — Вот такой-то мне и нужен!

– В этой вода, была вода, а в этой – дизтопливо, – уверено сказал Калита.

— Я думаю, парень свихнулся, — сказал здоровяк, — он только что назвал меня Хемингуэем. Как полагаешь, у него все дома?