— Спасибо. Тогда все в порядке. Погоди-ка… Секундочку…

Я все дальше и дальше просовывал изрядно помятую морду моего «лендровера» в казавшийся сплошным поток машин, ища лазейку, пока кому-то, управляющему шикарным авто, не стало наконец ясно, чем он рискует. Благодарно помахав рукой серебристому «мерсу», который меня пропустил и дал съехать с Олд-Комптон-стрит, я позволил бурной реке, несущейся по Уордор-стрит, подхватить мою старушку, и мы понеслись к северу, то есть все-таки более или менее в направлении Хайгейта, где жила Никки. Я взглянул на нее.

— Ну да, так и есть: терпеть не могу это поганое коммерческое радио. — Я кивнул. — Вот, другое дело, как камень с души снял.

— Судя по всему, ты терпеть не можешь даже ту станцию, где работаешь.

— Именно так.

— И поэтому слушаешь «Радио-один»?

— В три начнется перерыв, но, как правило, да. И я определенно неравнодушен к Марку и Ларду. Вот послушай.

По правде сказать, слышно было только рев двигателя старушки Ленди да проникающий в кабину шум транспорта; наконец дружище Лард выкрикнул: «Оставайтесь с нами!», и передача возобновилась.

— Видишь, — сказал я, — мертвый эфир, тишина. А ведь когда-то это считалось позором для диджеев и вообще всех радийщиков. Конечно, теперь никого не волнует, когда повисают паузы, но эти ребята умудрились превратить их в свою фирменную фишку. Они как бы говорят: все надо повторять до тех пор, пока не станет смешно. Просто гении, — Я посмотрел на Никки, скептически глядевшую на меня из-под облака рыжих волос, — Но главное все-таки в том, что на Би-би-си минимум рекламы. После каждой передачи они, конеч но, дают долгие и муторные анонсы своей дальнейшей программы, но чего у них нет, так это повторяющейся каждые пятнадцать минут бесконечной трескотни чертовых кредитных компаний, темных стряпчих из адвокатских контор, готовых гоняться за каждой машиной «скорой помощи», а также истошных воплей какого-нибудь владельца склада древесностружечных плит, призывающего слушателей посетить его заведение, дабы попользоваться тамошними сверхнизкими ценами. Ненавижу рекламу. Предпочитаю покупать лицензию на право быть не потребителем, а только слушателем. Такая форма оплаты кажется мне куда предпочтительней. Рассчитываешься вперед, и все, баста, потом можешь слушать лишь то, что хочешь, и более ничего, хоть клонов от попсы, хоть Бетховена, а то еще какие-нибудь круглосуточные ток-шоу, столь обожаемые таксистами.

— Думаю, твой дорогой Фил не раз тебе объяснял, что именно заказывающие рекламу люди и платят тебе зарплату.

— Фил? — рассмеялся я, — Он слушает «Радио-три» и «Радио-четыре»[32]. Ненавидит рекламу даже больше меня, — Я опять посмотрел на нее и, воспользовавшись таким поразительным явлением, как просвет в потоке транспорта, потревожил ту часть коробки передач старушки Ленди, которая использовалась очень редко, и почти беспрепятственно пронесся аж до самого светофора на перекрестке с Оксфорд-стрит. — Пойми, он хороший режиссер и настоящий меломан: ходит слушать разные группы практически каждый вечер вне зависимости оттого, где те играют, на стадионе Уэмбли или в каком-нибудь пабе в Хэкни, однако он терпеть не может радиоканал «В прямом эфире — столица!» так же, как я. Так что вовсе не ему приходится регулярно открывать мне глаза на реальности коммерческого радиовещания, а одному нашему менеджеру, которая уверяет, что делает это из хорошего к нам отношения.

Миновав перекресток, мы двинулись по Кливленд-стрит, пристроившись позади курьера на мотоцикле «Хонда VFR». Не вспомнить ли, подумал я, о тех днях, когда и сам подрабатывал таким вот лихим курьером; надо же, прошло всего несколько лет. Может, хоть это произведет на Никки впечатление. Я взглянул на нее.

— Ну хорошо, а ты слушаешь наш канал?

— Мм… иногда, — промычала она, не глядя в мою сторону.

— Тебе же восемнадцать, как раз наша целевая аудитория. Между прочим, а что ты слушаешь в основном?

— Гм, ну, они, эти станции, то возникают, то исчезают. Но похоже, все они подпольные и находятся где-то к югу от Темзы.

— Какие именно? «Кей-Блэк»? «Икс-мен»? «Чиллхарбор-лейн»?

— Ага, а еще «Раф-хаус», «Округ семнадцать».

— «Говорит свободный Пэкхем»… Их еще не прикрыли?

— Уже прикрыли.

— Нет, честно, хорошо, что ты игнорируешь коммерческую дребедень.

Украдкой я то и дело поглядывал на Никки, проверяя, впечатлило ли ее, что я знаю все эти крутые пиратские радиостанции, но не заметил никаких признаков восхищения.

— Правда, — добавил я, — Radiohead там вряд ли крутят.

— Увы и ах.

— Ничего, в Оксфорде они считаются местными — из эфира, наверно, не вылезают.

Синий «БМВ-Компакт» вынырнул с боковой улицы наперерез курьеру; все произошло у нас на глазах. Я даже успел заметить, что водитель болтает по мобильнику и не смотрит на дорогу. Мотоциклист просто не имел возможности ни уклониться от столкновения, ни затормозить, а потому на полном ходу въехал в крыло «БМВ». Его мотоцикл сперва встал на переднее колесо, а затем рухнул на грязную мокрую мостовую прямо перед нами; одна из сумок, размешенных по бокам от седла, расстегнулась, и на асфальт повалились раскрывающиеся папки, откуда по всей улице разлетелись деловые бумаги. Ездок перелетел через капот, задев за него ногами, что затормозило его движение, и упал головой вниз сразу за автомобилем. Удар оказался такой сильный, что бедняга проехал еще около метра на спине и врезался шлемом в поребрик.

Никки охнула.

Я подъехал поближе.

— Может, с ним все в порядке, — сказал я отрывисто, — оставайся в машине.

Она кивнула. Дрожащей рукой отвела с лица прядь волос и к тому времени, когда я открыл дверцу, уже успела вытащить из кармана куртки мобильник.

— Наверное, надо вызвать «скорую»? — спросила она.

— Хорошая мысль.

Я спрыгнул с подножки и побежал к пострадавшему мимо водителя «БМ В», только еще вылезающего с белым лицом из машины, в руках он по-прежнему держал мобильник. У меня промелькнула мысль рассказать ему, какой он засранец, но я ее отогнал. Несколько человек уже стояли рядом, глядя на черную фигуру, распластанную на мостовой. Курьер не шевелился. Совсем молодой парнишка в куртке-дутике присел рядом с ним на корточки и пытался снять шлем.

— Лучше не трогай шлем, ладно? — сказал я, становясь на колени с другой стороны пострадавшего и осторожно приподнимая забрало из прозрачного пластика.

За моей спиной кто-то наконец догадался заглушить мотор лежащего на боку мотоцикла; я об этом и не подумал.

Курьер оказался старше меня; серая борода, очки, все лицо в крошках пенистого пластика, которым был покрыт шлем изнутри. Наконец он приоткрыл глаза и моргнул.

— Ё-моё, — произнес он слабым голосом.

— Как ты, друг? — спросил я.

— Больновато, — прохрипел он.

Дождь оставлял маленькие точечки на его очках. Он поднес руку в перчатке к застежке шлема. Я отвел ее.

— Погоди, погоди, — проговорил я. — Ты хорошо чувствуешь руки и ноги? Ну-ка пошевели пальцами и всем остальным.

— Ага… да, да… кажется, да. Я в порядке. Вроде ничего не сломал. Только вот дышать… Что с мотоциклом?

— Похоже, придется покупать новые вилки.

— Вот гребаное дерьмо. Подонки. Ты тоже байкер, а?

— Ага. Был.

Он перевел взгляд туда, где уже стояла кучка людей и подходил еще кто-то. Обернувшись, я увидел приближающегося водителя «БМВ». Мотоциклист кашлянул и с заметным усилием проговорил:

— Если этот говнюк скажет: «Извини, приятель, я тебя не видел», врежь ему за меня, ладно?

Никки вымокла под дождем, и это ей шло.

— Не стоило выходить, малышка, — покачал я головой.

Она пыталась высушить волосы небольшим кусочком протирочной замши, словно полотенцем. Стекла в моей Ленди начинали запотевать.

— Оператор спрашивал меня, где именно случилось дорожное происшествие, а я не могла разглядеть названия улиц, — объяснила она. — А потом мне пришло в голову, что следовало бы заглушить двигатель мотоцикла.

— Думаю, с парнем все обойдется. Мы все сделали правильно. Из нас получилась бы прекрасная команда спасателей. Всем по тройной крепкого!

К тому времени я уже успел рассказать полицейским обо всех подробностях происшествия и помог убедить байкера отправиться на «скорой помощи» в больницу; он по-прежне-му находился в шоке — возможно, у него были сломаны ребра. Никки вручила ему ключи от его железного друга, хотя копы потом у него их забрали: им хотелось, чтобы те оставались при мотоцикле.

Она вернула мне клочок замши.

— Спасибо.

— Не за что, — Я принялся протирать ветровое стекло. — Ну как, черт побери? Добро пожаловать в Лондон? Не стесняйся сказать, если тебе нужно выпить чего-то покрепче или еще как-то расслабиться.

Она покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Тогда, я полагаю, надо ехать прямо домой.

И мы покатили на север, пробиваясь сквозь дождь к Хай-гейту.

— Наверное, это как раз из-за того, о чем мы с тобой думаем?

— Пожалуй, что так.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Вызывают на ковер, старик.

— Начальство строгача влепит, да?

— Выпорет. Только после вас.

— Ну, понеслась.

— «…вот вам альтернативная фетва: женщины ислама, судите мужей своих тем же судом и убейте, если найдете их достойными этого. Они угнетают вас и презирают, но в то же время боятся вас; иначе почему они держат вас подальше и от власти, и от взглядов других мужчин? Так что у вас есть власть. Власть судить мужа, выносить вердикт о его виновности или невиновности. Спросите самих себя вот о чем: способен ли он убить человека лишь потому, что тот еврей, или американец, или один из представителей любой другой нации, рожденный, чтобы жить? Аллах позволил им появиться на свет такими, какие они есть; может ли ваш муж убить кого-то из них, не имея иных причин, кроме той, что они исповедуют религию страны, где родились по воле Аллаха? Если ваш муж на это способен, то он плохой человек и заслуживает смерти, ибо позорит вашу веру и имя Аллаха. И впредь держите под простыней кухонный нож, или ножницы, или хотя бы перочинный ножичек, а то даже и просто нож для разрезания бумаги. И когда он явится к вам в спальню, перережьте глотку нечестивца. А если нет ножа — перегрызите ее зубами. Если же вы захотите всего лишь нанести ему увечье, лишите его мужественности теми же ножом или зубами». Но что же на самом деле получается…

Дебби Котти, наш менеджер, нажала кнопку на ручном пультике, и DAT-магнитофон в другом конце ее просторного светлого офиса умолк. Она сдвинула очки на кончик носа и посмотрела на меня затуманенным от усталости взглядом голубых глаз.

— Ну?

— Гм, даже не знаю, может, вам кажется, что мой голос звучит как-то не так?

— Кен…

— На самом деле, — вмешался Фил, — никто ничего подобного не заявлял. Я хочу сказать, что непосредственно перед этим прозвучал фрагмент, где Кен говорил, что мы в Англии не принуждаем мусульманок носить бикини и мини-юбки, тогда как западные женщины, отправляющиеся, например, в Саудовскую Аравию, волей-неволей вынуждены следовать тамошней моде. Речь шла о терпимости и нетерпимости, о политической роли некоторых религиозных лидеров, которым позволено, по сути, выносить смертный приговор гражданам других стран, без суда и возможности защиты. В том-то и была идея — начать с процитированного отрывка, чтобы далее сказать: никто из мало-мальски ответственных западных политиков никогда не заявил бы ничего подобного…

— Эго прозвучало чертовски неподобающе, Фил, — прервала его Дебби, кладя очки на стол, такой большой, что он один занимал больше места, чем все помещение, в котором работали мы.

Из окон ее кабинета, расположенного почти на самом верху здания «Маут корпорейшн», открывался вид на прилегающую площадь и на тесно прилепившиеся одна к другой крыши Сохо, а за ними высилось щербатое лезвие высотки «Сентер-пойнт». Дебби едва стукнуло тридцать, но она казалась старше. Она была в хорошей физической форме, несколько коренаста, у нее были волосы мышиного цвета с русым отливом и утомленные, окруженные морщинками глаза.

— По правде сказать, не совсем понимаю, что тут можно найти неподобающего, — изрек Фил с таким видом, словно вел научную дискуссию о неких тонкостях земельного законодательства у древних этрусков или об исторической обоснованности оценки величины наносов на Желтой реке во времена династии Хань. — Мы дважды делаем необходимые оговорки, и в начале, и в конце. Никто не призывает: «Идите и убейте». Мы только говорим: «Никто на Западе не скажет: “Идите и убейте”».

Дебби пристально посмотрела на него.

— Это вопрос семантики, смысла.

— Нет; это… грамматика, — возразил Фил с таким видом, будто не представляет, как можно предполагать иное. И бросил в мою сторону беглый взгляд.

Конечно, дело касалось семантики, а не грамматики (я не мог этого не признать), но Дебби, одна из самых человечных менеджеров в корпорации «Маут» вообще и на радиостанции «В прямом эфире — столица!» в частности и отнюдь не невежда, не была достаточно подкована, чтобы уверенно оспорить подобную телегу. В такие моменты я прямо-таки обожал своего режиссера.

— Фил! — воскликнула Дебби и хлопнула по столу ладонью. Да так, что стоящий на нем плоский монитор зашатался, — Что, если кто-нибудь, а особенно мусульманин, включит радио уже после твоей первой «оговорки», в самом начале этой… этой филиппики, а затем выключит, глубоко оскорбленный… ты знаешь, как они это умеют — обижаться, обидятся так обидятся, если только поверят собственным ушам… так вот, что получится, если он не дослушает до конца? Что он может подумать о вашей трепотне?

— Да полно, — возразил Фил, — это все равно как спрашивать, что выйдет, если кто-то включит радио на словах «нога в ногу» после первого слога и выключит, не дослушав последнего. Тут практически та же самая ситуация, — Он развел руками.

— То одно слово, а тут целая речь.

—. Да, но принцип тот же, — упрямо настаивал Фил.

Дебби решила переключиться на меня.

— Кен, — заявила она, — даже для тебя…

— Дебби, — перебил я ее, поднимая руки, словно сдаюсь, — Мы всего-навсего пытаемся высказать нашу точку зрения относительно того, что видим вокруг.

— И чего же именно?

— Предрассудков и нетерпимости.

— Ну и как помогают бороться с нетерпимостью ваши оскорбления? И то, что после этого представители мусульманского совета орут на меня по телефону? Вы просто…

— А в прошлом месяце на нас наорал по телефону главный раввин, — вставил я.

— За прогон «Израиль как государство-изгой», — кивнул Фил.

— Ну и какого черта? — взвилась Дебби, — Вы что, пытаетесь мне доказать, будто оскорбить две религии лучше, чем одну?

— Во всяком случае, никакой предвзятости, — согласился я.

— Зато сплошная нетерпимость в отношении этнорелигиозных групп! — выкрикнула она, — И может быть, возбуждение религиозной и даже расовой ненависти к евреям и мусульманам!

— Ты к нам несправедлива, — запротестовал я. — Всякий раз, когда подворачивается возможность, мы оскорбляем и христиан. Недавно мы целую неделю представляли Христа психом со справкой.

— Но он был евреем! — взвизгнула Дебби. — И в исламе его тоже почитают как святого пророка.

— Одним камнем трех птиц! — выкрикнул я в ответ, — Чего в этом плохого?

— Все авраамические религии по очереди становились мишенью нашей язвительной, но справедливой критики, — вставил Фил, — Могу подтвердить документально.

Дебби перевела взгляд на меня.

— Это, ребята, не шутка. Уже были поджоги мечетей и синагог…

— Вы уверены? — осведомился Фил.

— …налюдей нападают из-за их «ближневосточной» внешности…

— Да, знаю. — Я сокрушенно покачал головой, — Бог знает, что творится; набрасываются на сикхов, приняв их за сторонников мусульманских террористов, — Я развел руками. — Но это же хорошо доказывает нашу главную мысль: фанатики — полные мудаки.

— Суть вот в чем, — раздраженно бросила Дебби, — какой-нибудь поганец из Национального фронта или Британской национальной партии может вслушаться в вашу безответственную болтовню повнимательнее, когда вы в очередной раз станете нападать на евреев или на мусульман, и это его очень вдохновит, Кен, черт бы тебя побрал, — Тут Дебби опять хлопнула рукой по столу, однако на сей раз не так сильно. Она надела очки и пристально на меня посмотрела, — Ты что, в самом деле этого хочешь?

Ее довод был действительно хорош, мы с Филом сами как раз опасались подобного.

— Вот почему мы просто обязаны всегда и везде нападать на глупость и фанатизм! — выпалил я. — Если мы сейчас прекратим это, создастся впечатление, будто те, на ком мы остановимся, и есть самые плохие парни.

— Что? — спросила Дебби, глядя на меня поверх очков, (она была совершенно права, последний мой довод не убедил даже меня самого).

— Думаю, это разумная мысль, — кивнул Фил.

— В таком случае вот вам еще два довода, джентльмены, — произнесла Дебби, поправив очки и придвинувшись поближе к столу, из-за которого с нами общалась, — Существует такая вещь, как лицензия на радиовещание и Совет по этике в средствах массовой информации. А еще есть рекламодатели. Именно они оплачивают все наши счета, и они способны отозвать свою рекламу даже быстрей, чем Совет — нашу лицензию. Некоторые уже так и сделали.

— Но их место заняли другие, — проговорил Фил, немного покраснев. И снял свои очки.

— Да, но платят они меньше, — произнесла Дебби голосом, в котором послышались стальные нотки.

— Расценки падают всюду, и уже целый год! — запротестовал Фил. И принялся протирать очки чистым носовым платком, — При нынешнем экономическом климате новые всегда окажутся ниже старых! Это…

— Кое-кто из очень солидных людей и крайне важных для нас клиентов обращался с жалобами к сэру Джейми, — произнесла Дебби сквозь зубы. (Должен сказать, что, к чести всех присутствующих, никто из нас троих в эту минуту даже не взглянул в сторону висящего на стене портрета Нашего Дорогого Владельца.) — На коктейлях. В его клубе. На собраниях совета директоров. Во время охоты на вальдшнепов. На благотворительных мероприятиях. По его мобильному и домашнему телефонам. И ему это не нравится. Не нравится настолько, что он всерьез взвешивает, что для него важней: ваша передача или его доброе имя. И как выдумаете, каким окажется его выбор? — Она откинулась назад, усевшись в кресло поглубже — Ребята, вы делаете для нас достаточно успешную передачу, но, в конце концов, из ста шестидесяти восьми часов нашего недельного вещания она занимает всего десять. До сих пор сэр Джейми вас покрывал, Кен и Фил, но он не может допустить, чтобы под ударом оказались не только наша радиостанция, но и репутация всей «Маут корпорейшн», не говоря уж о той доброй воле, которую он накапливал последние тридцать лет буквально с нуля.

Мы с Филом переглянулись.

— Боже мой, Дебби, — произнес Фил с дрожью в голосе, — неужели ты приказываешь нам сбавить обороты, если мы не хотим вылететь? Ты что, действительно имеешь в виду именно это? — Он снова надел очки.

— Никуда вы пока не вылетаете. Но речь идет не просто о том, чтобы сбавить обороты, а о том, чтобы возместить ущерб.

— Возместить? — жалобно охнул я.

— Особенно по части нападок на иудаизм и ислам.

— Так, значит, оттягиваться на христианстве можно? — предположил я; Дебби испепелила меня взглядом. — Ну? — Я вопрошающе протянул к ней руки.

— Как удачно все совпало, — заявил Фил. — А мы тут как раз получили интереснейшее предложение!

Может, впервые в жизни я убедительно изобразил удивление:

— Какое еще предложение?

Фил кивнул.

— Кен еще не знает, — пояснил он для Дебби.

— Не знаю?

— Пришло только вчера из «Горячих новостей».

(Я едва удержался, чтобы не спросить: «А ты не шутишь?»)

— Той новой передачи на четвертом канале? — спросила Дебби и прищурилась.

— Ну да, они запускают ее в пику «Вечерним новостям», — продолжал Фил.

— А разве они не думали заарканить для нее Паксмана?

— Кажется, так и было, но он отказался. Последний дошедший до меня слух гласил, что они задумали взять главными ведущими Кавана Латтон-Джеймса и Бетти Лейнг.

— Разве она сейчас работает не на «Скай»?

— Контракт заканчивается.

— Как бы то ни было… — Дебби махнула рукой.

— Как бы то ни было, — подхватил Фил, — пока они делают тренировочные прогоны, но с понедельника собираются уже выйти в эфир, а для этого им требуется что-нибудь ударное, спорное, такое, чтобы на первую полосу.

— А я думал, они меня тоже на тренировочный прогон зазывали, — отозвался я. (Но, едва закрыв рот, тут же осознал, что сморозил глупость; весьма возможно, Фил еще только прощупывал почву.)

— С этого разговор начинался, — ответил мой сообщник, — Но я их переубедил.

— Значит, Кена хотят уже на понедельник? — осведомилась Дебби.

— Если договоримся об условиях, — отозвался Фил.

Возможно, Дебби заметила на моем лице удивление.

— Но, Фил, ты же не агент Кена, черт тебя подери!



(И это было правдой, хотя порой Фил действительно оказывал мне подобные услуги. Мой настоящий агент Пол, сущий страдалец, всегда жаловался, что из-за моего неудобопонятно эксцентричного чистоплюйства в вопросах политики мне, по сути, нужен антиагент: человек, который стал бы отыскивать для меня фантастически высокооплачиваемую работу, которую я бы затем смог бодро и не моргнув глазом отвергнуть. Фактически, говорил он, если не считать краткого времени, когда дело доходило до обсуждения контракта с радиостанцией, мне хватило бы и автоответчика, который постоянно орал бы: «Нет!»)



— Я имел в виду, что мы будем настаивать на праве самостоятельно определять содержание передач и подбирать участников, — терпеливо пояснил Фил, — А то ведь как может быть: заходит Кен в студию, думая, что ему предстоит лишь поболтать о технике работы с микрофоном, а тут на него накидываются полдюжины оголтелых фанатиков-фундамента-листов самого разного толка, которых мы успели огорчить за прошедший год. Такое вполне может произойти, и мне нужно знать, что подобное не случится.

— А почему у Кена такой вид, будто… словом, такой вид?.. — И она указала на меня.

«Интересно, какой?» — подумалось мне. Я старался выглядеть по-деловому и невозмутимо.

Фил покосился на меня и продолжил:

— Вообще-то мы с Кеном это обсуждали. Уж больно часто телевизионщики подкатывались к нам и раньше. И это всегда оказывались либо какие-нибудь ублюдки-манипуляторы, либо совершенный хлам, либо, наоборот, звучало все заманчиво, но как только мы загорались, тут же все обламывалось: то они передумают, то вдруг выяснится, что кой о чем нам не сообщили. Вот мы и решили, что я стану работать с такими предложениями один, пока все не выяснится окончательно, и подключу Кена, только когда действительно будет о чем говорить, — Фил посмотрел на свои часы, — Если б не теперешняя встреча, мы бы с ним сейчас как раз беседовали на данную тему, — объявил он. (Хорошо еще не добавил «за пивом».) — Извини, Кен, что все вот так вываливаю.

В ответ я только махнул рукой.

— Итак… — произнесла Дебби таким тоном и с таким видом, будто в чем-то нас подозревает, — Что вы предлагаете?

— Дать им что-нибудь совершенно убойное, — ответил Фил.

Дебби по-прежнему одолевали сомнения, но она явно заинтересовалась.

— И чем вы собираетесь их убить?

— Они предложили, например, свести Кена с кем-нибудь из ультраправых христиан-арийцев, которые на полном серь-езе утверждают, будто фашисты не устраивали никакого холокоста и лагеря смерти были построены союзниками уже после войны.

Мы все трое переглянулись.

— Сначала я засомневался, — прибавил Фил. — Но потом подумал: а почему нет? Особенно с учетом того, что нас обвиняют — совершенно голословно — в предвзятости к исламу с иудаизмом, это может быть правильный ход. — Он отвернулся от Дебби и посмотрел на меня. — Но если тебя такая идея не греет, Кен, давай лучше сразу откажемся. Честно говоря, я сам не до конца уверен, стоит ли ввязываться.

— Еще как греет, — успокоил я его. — Долбаный отрицатель холокоста, говоришь? Кто-то из ультраправых христиан сам напрашивается? Так устроим ему взбучку! Какой уважающий себя воинствующий либерал откажется вонзить зубы в такое дерьмо?

Глаза Дебби сузились до крохотных щелочек.

— Ну что же, идея вроде как и вправду стоящая, — проговорила она, — только почему мне кажется, что мы опять вернулись к этому детскому саду, с которого начали: мол, единственный выход — это еще раз оскорбить христиан?

— Да чего там, — усмехнулся Фил, — этот злобный урод не больший христианин, чем сам Сатана. Он свихнулся на антисемитизме. Язык у него, может, и ничего подвешен, а на деле сущий псих. Кен же предстанет как защитник…

— Вы уверены, что он действительно сумасшедший? — спросила Дебби.

— Судите сами: он, к примеру, разделяет все более популярное в определенных арабских кругах мнение, будто события одиннадцатого сентября — это результат международного заговора сионистов, призванного дискредитировать ислам и развязать Шарону руки для борьбы с палестинцами. Но и по этой части все в полном порядке: арабов он ненавидит тоже. У парня целостная система взглядов, основывающаяся на тотальном превосходстве его расы, его религии и его половой ориентации; для него положительными являются лишь четыре определения: «нордический», «арийский», «христианин» и «натурал», все прочее — лишь отгенки зла.

По Филову тону — спокойному, рассудительному — я понял: он считает, что овладел ситуацией.

— И кто же он? Как его зовут?

— Фамилия Лоусон, а имя… Брайерли или что-то в этом роде…

Я слушал вполуха. И менно в ту минуту, когда Фил начал о нем рассказывать, мне в голову пришла потрясающая мысль. Меня осенило, как поступить. Теперь я точно знал, что сделаю с этим фашиствующим говнюком, если окажусь с ним в телеэфире.

Идея была что надо! Опасная идея, совершенно безумная; может, это означало, что и сам я немного спятил, но ничего: огонь иногда тоже тушат встречным огнем. Во рту пересохло, в повлажневших ладонях стало покалывать. Вот это круто, подумал я. Какая жутко красивая, светлая идея. Неужто я и вправду на такое осмелюсь?

— О’кей, но мне нужно проконсультироваться, — объявила наконец Дебби.

Очнувшись, я вернулся в реальный мир. Дебби решила отфутболить проблему наверх. Разумная женщина.

— Думаю, это мудро, — вставил Фил. Он взглянул на меня, и я кивнул. — Только надо бы узнать о принятом решении не позже пятницы, а еще лучше завтра.

— Решение будет, — пообещала Дебби.

Она оттолкнулась от письменного стола, и ее начальническое кресло — большое, черное, кожаное — катнулось назад. Похоже, мы были прощены.

— Дебби! — сказал я, вставая.

— Что еще?

— Пожалуйста, попробуй максимально четко втолковать всем, с кем станешь говорить, что мне действительно хочется это сделать. Я на это запал. По-моему, это важно.

Фил посмотрел на меня, нахмурившись, затем улыбнулся Дебби.

— Я вам дам знать, — подвела итог Дебби. — А пока мы все будем крайне признательны, если вы воздержитесь от оскорбления каких бы то ни было этнических или религиозных групп. Сможете сделать для нас такую малость?

— Во всяком случае, можем попробовать, — весело отозвался Фил.

— Вот дерьмо!

— Да нет, все в порядке, — успокоил меня Фил уже в коридоре, по которому мы возвращались к себе; он был широкий, на стенах висели вставленные в рамки таблички, «золотые» диски, дипломы победителей и благодарственные письма, ни одно из которых не касалось меня. — Это не баг, это фича.

— Надеюсь, ты не на месте все сочинил?

— Конечно нет, балда, — Словечко «балда», еще в начале семидесятых выпавшее, на мой взгляд, у большинства людей из списка сколько-нибудь убедительных ругательств, у Фила являлось самым крепким выражением, — Дай-ка я брякну ребятам из «Горячих новостей» до того, как завалимся в паб. — Когда’ мы вошли в лифт, он посмотрел на меня и нахмурился, — Даже не подозревал, Кен, что ты так загоришься.

Я не собирался рассказывать ему о своей идее. Чем позже он о ней узнает, тем ему же будет лучше.

— Ну да, меня так и величают: Кен-Огонь.

— Не ври, не величают.

Глава 3

В низовье Темзы и наверху небоскреба

— Вот я и говорю, что все эти слюнявые отрицатели холокоста просто не решаются зайти достаточно далеко. На самом деле не только холокоста никогда не было и не только лагеря смерти являются липой, а и вся Вторая мировая война сплошной подлог, миф. Оккупация Парижа? Воздушная битва за Британию? Кампания в Северной Африке? Конвои и подлодки? План «Барбаросса»? Сталинград? Курск? Многотысячные налеты наших бомбардировщиков на Германию? Высадка в Нормандии? Падение Берлина? Сингапур? Пирл-Харбор? Остров Мидуэй? Хиросима и Нагасаки? Ничего этого в действительности не произошло! Сплошные спецэффекты и вранье. Эй вы, ребята преклонного возраста, помните, как сильно ваши сборные «спитфайры» и «ланкастеры» были похожи на самолеты в документальной хронике? Это потому, что там «летали» такие же модели. А всякие там старые аэродромы, железобетонные танковые надолбы, следы так называемых бомбардировок? Все построено после войны!

Сперва на лице у девушки отразилось недоумение, потом она рассмеялась.

— Что за бред?

Я чокнулся о ее стакан своим.

— Вот в том-то и дело. А теперь подумайте сами, что за слабаки эти неонацисты. Им бы так прямо и заявить: «Да, мы убили шесть миллионов, жаль, что не больше», а не заниматься мелочовкой, споря до хрипоты, один там погиб миллион или два, и уж конечно, не хныкать, что их гребаного Гитлера, мол, недооценили.

— Но вы все-таки точно не верите в то, что сейчас наговорили?

— Ну а у вас-то с головой как? — фыркнул я, — Разумеется нет! Просто стебусь над фашизоидами.

— Так, значит, телепередача будет как раз об этом?

— Вот именно. В студию собираются привести одного из таких придурков, чтобы я с ним устроил «дебаты».

— Можно ли вообще озвучивать такое в эфире национального телевидения?

— Спросите не у меня, а у ребят с Четвертого телеканала, — предложил я и сделал большой глоток. — А как по мне, так да, и можно, и нужно. Такое вонючее дерьмо нельзя спрятать где-нибудь в укромном уголке, оно непременно вылезет. Лучше самим признать его существование и вытащить на солнышко. Мне хочется знать, кто эти люди, где живут и чем занимаются, — продолжил я, допив до дна стакан. — И неудивительно, что эти трусливые хорьки так любят интернет. Можно ведь писать любую злобную чушь, не опасаясь получить за это по голове, потому что там легко спрятаться. Интернет — первоклассное убежище для хулиганов, лгунов и трусов.

Мы сидели на Холлен-стрит, в «Золотой ветви», куда обычно заходили чего-нибудь выпить после передачи. «Ветвь» была одним из, что называется, «базовых» пабов Центрального Лондона; назови ее «бухаловкой» — и это не прозвучит ни лестью, ни оскорблением. «Ветвь» не гналась за модой и редко была переполнена до такой степени, чтобы место оставалось только стоячее (разве что ранним вечером в пятницу и поздним в субботу); прибавьте вполне приемлемый музыкальный автомат, простую, удобоваримую еду, всего одного «однорукого бандита» — да и того, чтоб не путался под ногами, поставили под лестницей, ведущей на второй этаж, в маленький бар для спецмероприятий, — а также солидный, без риска выбор напитков.

В этом месте не имелось завсегдатаев какого-либо особого сорта. Наоборот, здесь можно было встретить кого угодно: работяг в пыльных башмаках и заляпанных краской спецовках, рекламшиков, всяких околотеатральных деятелей, туристов, мелких служащих, тружеников музыкального и кинобизнеса, зашедших погреться бомжей, подолгу сидящих над полпинтой, официантов из близлежащих ресторанов и баров пошикарнее, одну-двух девиц из порношоу и, наконец, таких, как мы. Захаживал сюда и один наркодилер, правда, не барыжил, а просто чтобы спокойно выпить. Раз в месяц или около того сюда заглядывали копы — все ли, мол, в порядке — и шли патрулировать дальше.

Хозяйничала тут грубоватая, громкоголосая толстуха по имени Клара. Этакая наполовину португальская бабушка с хрипловатым сухим смехом, тратившая на наркотики фунтов по шестьдесят в день. Ни один из моих знакомых никогда ее не видел без непременного головного убора, сильно напоминающего тюрбан, зеленого или желтого, и вот уже более двадцати лет сменяющие друг друга поколения завсегдатаев бились об заклад, лысая у нее под тюрбаном голова или нет. Ставки все время менялись. Последний раз, когда я справлялся, ставки принимались из расчета шестьдесят пять к тридцати пяти в пользу плешивости; я тоже поставил — и получил бы пять фунтов, окажись это не так.

— Заказать вам выпить?

— Спасибо. «WKD-синий»[33], если не сложно. Ваше здоровье!

— Простите, но я еще не знаю вашего имени, — сказал я девушке, делая знаки Кларе, чтобы подошла.

— Таня. — Она протянула мне ладошку.

— Кен. Вот мы и познакомились, Таня.

Началось с того, что она подслушала наш с Филом разговор о «Горячих новостях». Я увидел, как она смотрит на нас широко раскрытыми глазами, тоже посмотрел на нее, а она не отвела взгляд. Думаю, из всей нашей с Филом беседы она разобрала лишь некоторые характерные расистские фразочки и теперь взвешивала, как лучше поступить: молча выйти на улицу или сперва плеснуть нам в лицо пивом, а потом убежать.

— Все о’кей, — заверил я ее через плечо Фила. — На самом деле мы истые либералы, и сейчас один из тех редких случаев, когда все это и вправду звучит не так страшно, как кажется.

Таня оказалась на четверть еврейкой, отчасти оттого она и приняла то, что, как ей казалось, услышала, так близко к сердцу. Она работала на киностудии на Уордор-стрит. В этом я почти не сомневался, так как Фил в течение нескольких минут допрашивал ее о кинематографии. С пристрастием, хотя и довольно деликатно. Видите ли, Филу втемяшилась параноидальная мысль, будто беспринципные журналюги из таблоидов пронюхали, что мы частенько выпиваем в «Золотой ветви», и хотят накопать на нас компромат, почему-то считая нас достойными такой чести, так что вполне способны подослать провокатора, который станет подбивать меня на опрометчивое высказывание, и я таки ляпну какую-нибудь глупость, не заподозрив, что разговор записывается, и приняв за нормального человека кого-то из вшивых прохвостов с диктофоном за пазухой.

Если принять во внимание, что я могу ляпнуть, даже прекрасно зная, что все записывается и мы в эфире, его опасения выглядят по меньшей мере странно, а вот тем не менее.

Как бы там ни было, но Таня, похоже, благополучно прошла его проверку на вшивость, и он потерял к ней всякий интерес, когда в паб ввалилась ватага ребят, с которыми мы делаем нашу передачу, вместе с гогочущей ассистенткой.

Таня была невысокого роста, стройная и находилась в постоянном движении, словно пританцовывала; она раскачивалась из стороны в сторону, сама этого не замечая, медленно и ритмично, подобно колыханию водорослей под поверхностью вяло текущей извилистой реки. Мне довелось наблюдать девушек, которые вели себя точно так же — под экстази, но в данном случае, по-моему, обошлось без таблеток. У нее были большие серо-зеленоватые глаза и черные волосы, уложенные короткими шипами.

В итоге с нами завис народ с нашей передачи и еще двое с передачи Тимми Мэнна, которая шла сразу после нашей; правда, сам старина Тимми не удостоил. Все расселись за нашим любимым круглым столом в дальнем углу пивной, и понеслось. Я, как мне казалось, прекрасно поладил с Таней, которая смеялась всем моим анекдотам и пару раз клала руку мне на плечо. Сперва-то планировалось, что вечером я встречу Джоу и мы сходим в кино, но потом все пришлось отменить — у Джоу приключился еще один кризис, связанный с «Аддиктой», — и я уже начинал подумывать о том, не прощупать ли почву с Таней.

Таня потягивала свой «WKD-синий», а я, заправившись двумя-тремя пинтами «Фуллера», перешел на виски, но последние два круга мухлевал. Когда никто не смотрел, я опускал стакан пониже и незаметно переворачивал под стулом, поливая древний и довольно замусоленный ковер. Черт побери, стопарики по двадцать пять граммов отличного виски, неразведенного — может, даже испарялось, не долетев до пола! Но я не мог позволить себе напиться. Если начнет что-нибудь вытанцовываться с милашкой Таней, лучше бы мне находиться в состоянии, в котором я сумею это оценить.

Но, как оказалось, мне ничего не светило: у Тани на шесть была назначена встреча с подругами, отговорить ее мне, к сожалению, не удалось. Я даже проводил ее до дверей и вывел на улицу. Она дала мне номер мобильника и поспешила к станции метро «Тотнем-Корт-роуд». Когда она растворилась в наступавших сумерках, я вздохнул и посмотрел на дисплей своей «моторолы», где еще светился ее номер.

Экранчик моего сотового погас, и я вернулся вовнутрь.

Наше застолье начало распадаться, когда его участники стали уходить, чтобы не опоздать — кто на автобус, кто на поезд, а кто и попросту на метро. Мы с Филом заглянули еще в «Тадж», торгующий навынос недорогой индийский ресторанчик, расположенный тут же за углом, а затем разошлись каждый в свою сторону. Я ощущал себя достаточно трезвым, чтобы сесть за руль, но в то же время понимал, что это не так, а потому оставил старушку Ленди на стоянке «Маут корпорейшн» и отправился домой на такси, с трудом выдержав по дороге очередную лекцию о превосходстве здоровой карибской кухни перед сомнительной индо-пакистанской жратвой, прочтенную мне Джеффом, шофером с Ямайки; судьба всегда сводит меня с ним, стоит только прикупить курятины под соусом карри или истекающую жиром коробку с кебабом.

— Моя тачка теперь провоняет, чувак!

— Вот тебе лишние пять фунтов, мой добрый друг, помаши ими в воздухе, и они разгонят дикую вонь Индостана.

Джефф счел мою шутку настолько забавной, что, выехав на Лотс-роуд, запалил огромный косяк и принялся, гогоча, выпускать клубы густого конопляного дыма.

Иногда я говорю людям, что мой дом стоит на приколе. Дело в том, что я обитаю в переоборудованной под жилье барже, пришвартованной к пристани Челси-Уорф. Когда-то баржа принадлежала сэру Джейми, у которого в Лондоне было несколько самых разных гнездышек в те времена, когда он еще пытался косить под Ричарда Брэнсона[34] (кстати, тогда он даже отпустил характерную бородку, но быстро сменил ее на серьгу и прихваченный на затылке пучок волос, полностью уступив привилегию разведения пышной растительности на лице единственному и неповторимому Бородачу Большого Бизнеса). «Краса Темпля» была старым капитально переоборудованным каботажным суденышком. Она по-прежнему принадлежала «Маут корпорейшн» и сдавалась мне в аренду, причем по невиданно гуманным расценкам. С тех пор как я начал вести передачу, выходящую в утренний прайм-тайм, со мной заключили поистине царский контракт, так что я мог бы платить за мое корыто и по рыночным расценкам, но дешевизна всегда имеет свою привлекательную сторону, хотя Фил не преминул указать, что сэр Джейми таким образом старается покрепче привязать меня к своей колеснице: ведь если меня лишат дневного эфира, я потеряю и престижный плавучий дом, и престижный адрес — Челси есть Челси.

Стоял прилив, и вода поднялась у пристани, по которой я шел к «Красе Темпля» мимо других подобных жилищ; вдвух из них горел свет, и оттуда доносилась музыка. С верховьев Темзы дул ветерок, смешанный с брызгами начинавшегося дождя. По железнодорожному мосту Баттерси прогрохотал поезд. Между мной и мостом высился, мерцая в ночи желтоватым светом, недостроенный фасад нового пафосного здания на набережной Челси-Рич. На реке было тихо, шум городского транспорта сюда почти не доносился. Прилив означал также отсутствие вони — неприятная сторона жизни на плаву состоит в том, что во время отлива дно Темзы обнажается, и придонный ил смердит, особенно в летнюю жару, всевозможными первобытными останками и чуть ли не допотопным дерьмом. Возможно, потому что именно этим он и является.

Несмотря на дождь и ноющую пустоту в животе, я остановился у палубной надстройки с ключом в одной руке, с остывающей курицей в другой и простоял так минуты две, глядя на черную воду, ибо вдруг ощутил себя немного одиноким, но затем — почти сразу, добавлю в свою защиту, — устыдился подобного приступа жалости к самому себе. Приглушенный гул никогда не засыпающего города лился откуда-то с покрытых белесыми разводами небес, и я тщетно пытался расслышать темную струящуюся музыку речной воды.

Из окна моей спальни в родительском доме в Хеленсбур-ге, что стоит на северном берегу Клайда в тридцати километрах ниже по течению от Глазго, была видна река. Я рос, наблюдая, как вдалеке, в Гриноке, постепенно исчезают из пейзажа краны по мере закрытия верфей; позднее на их месте выросли офисы, магазины, жилые здания и развлекательные центры, но к тому времени мы уже перебрались в Глазго, чтобы жить поближе к зубоврачебному кабинету, который отец открыл в центре города. Наша квартира в бельэтаже в зеленом районе Саутсайд оказалась просторной — у моего брата Иэна и у меня появились комнаты вдвое больше, чем в нашем одноэтажном домике в Хеленсбурге, — но вид за окном изменился: широкая, с трехрядным движением, улица с припаркованными у проезжей части машинами, а с другой стороны такие же высокие доходные дома, как и наш. Мне не хватало вида на реку и на холмы даже больше, чем я ожидал.

Мы с Джоу повстречались на речном прогулочном катере одной летней душной ночью, а с Селией — в новом, с иголочки, пентхаусе сэра Джейми наверху высотного здания Лайм-хаус-тауэр, во время грозы.

— Ты, что ли, спел тот кавер Кэта Стивенса[35]. Разве тебя еще не засудили?

Был конец лета двухтысячного года. В то время моя программа на радиоканале «В прямом эфире — столица!» еще выходила в эфир незадолго до полуночи. Мы стояли с моим тогдашним режиссером на корме прогулочного теплохода, плывущего по Темзе, и обсуждали последний выпуск. Одновременно мы наблюдали, как уплывают вдаль металлические щиты «Барьера» — построенной поперек Темзы раздвижной дамбы, защищающей Лондон от наводнений; каждая из мно гочисленных секций — как тонущий корабль, задравший нос; последние отблески рубинового заката еще догорали на их форштевнях, когда к нам подошло коротко остриженное блондинистое создание с огромным количеством металлических колец на самых различных частях лица и вклинилось между нами.

Вик, так звали режиссера, сделал шаг назад, освобождая для нее пространство, окинул девушку взглядом, решил, что я, может быть, не сержусь из-за прерванной беседы, посмотрел на меня, приподнял брови и побрел прочь.

Я и сам внимательно ее рассматривал, на всякий пожарный. Девушка была одета во все черное: ботинки, вельветовые брючки, футболка с глубоким круглым вырезом и потертая кожаная куртка вроде байкерской, висящая на одном плече. С виду лет двадцать пять.

— Меня еще никто не засудил, — ответил я как можно осторожнее на тот случай, если окажется, что со мной беседует журналистка. — Наши адвокаты обменялись письмами, что, кажется, стоило не меньше взаправдашнего процесса, но его самого таким образом удалось избежать.

— Понятно, — энергично кивнула девушка, — Ах да, я Джоу Лепаж, — представилась она, протягивая ладошку, чтобы скрепить знакомство рукопожатием, и одновременно указывая кивком на застекленную надстройку теплохода, где грохотала музыка и ей в такт впечатляюще вспыхивали разноцветные лампочки, подобные тем, что лет десять назад украшали большинство дискотек. — У нас тут вечеринка от «Айс-Хау-са», — объяснила она. — Это фирма звукозаписи. А вы Кен Нотт с радио, верно?

— Верно, — Я пожал ей руку.

— Что это была за песня? «Рушди и сын»?[36]

— Да, но исполнялась на мотив «Тени Луны»[37].

— Ха, точно. Как это там: «Тенью за мной фундаменталист…» — пропела она с хрипотцой, но попадая в ноты.

— Почти, — ответил я, — «Всюду за мной фундаменталист. Крадется как тень», — скорее проговорил, чем пропел, я, все еще остерегаясь подошедшей девушки.

То, что она сказала, будто работает в звукозаписывающей фирме, еще не значило, что так оно и есть. Однажды, будучи сильно на бровях плюс закинувшись экстази, я дал интервью, сам о том не ведая, некой девице, которую подцепил в ночном клубе и которая оказалась репортером бульварной газетенки, славящейся безнадежно ретроградским отношением и к наркотикам, и к тем, кто их употребляет. Эта публикация чуть не стоила мне работы и стала поводом для длительных препирательств между радиоканалом «В прямом эфире — столица!» и газетенкой на предмет того, сообщила ли корреспондентка в начале разговора, кем на самом деле является, или же нет. Я стоял на том, что она ничего подобного не говорила, хотя вполне возможно, что и сказала, но я просто не услышал, поскольку был слишком занят: яростно скрипел зубами и пялился на ее сиськи.

У Джоу, кстати, груди тоже что надо: не слишком большие, но высокие и прекрасной формы, без лифчика. Я это сразу заметил. Палубные огни, горевшие прямо над нами, делали более рельефными бугорки в тех местах, где небольшие острые соски приподнимали хлопчатобумажную ткань, черную и тонкую.

— Ага, — кивнула она, — слышала на какой-то вечеринке. Но записи у меня никогда не было.

— Ну что же, — улыбнулся я, — с удовольствием подарил бы тебе, но сейчас и у меня ни одной не осталось.

— Извиняюсь, — тоже улыбнулась она, — вообще-то я не собиралась ничего выклянчивать.

Она машинально, без кокетства запустила руку в свои стоящие торчком светлые волосы, обнажая их совершенно черные корни, и посмотрела в сторону главной тусовки.

— Чем ты занимаешься в «Айс-Хаусе»? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Немножко репертуаром, немножко тем, что мой босс называет менеджментом. Нянчусь с группами.

— Кто-нибудь из тех, о ком я мог слышать?

— Надеюсь. Например, «Аддикта». Слышал о них?

— Ну, да. Раскручивают их дай бог.

Она решительно мотнула головой:

— Это не просто раскрутка. Они действительно классные.

— Ну, может быть. Видел я одно интервью с ними. Солист их чересчур много о себе понимает.

Она усмехнулась:

— И чего?..

Я улыбнулся.

— Да, наверное, законы игры такие.

— Они нормальные, — проговорила моя новая знакомая — Вся группа. Брет, их лидер, может показаться наглецом, но он просто по-своему честен; он реально крут, сознает это и потому ведет себя без ложной скромности.

— В чем в чем, а в скромности его действительно нельзя упрекнуть, — согласился я.

Она огляделась по сторонам.

— Ну как? Наслаждаемся прогулкой?

— Нет, — вздохнул я, — Терпеть не могу прогулок на таких суденышках. Даже если не вспоминать историю с прекрасной «Маркизой»[38]… На них я всегда чувствую себя в ловушке. Никуда же не сойдешь. На всякой нормальной вечеринке, или концерте, или еще каком сборище ты всегда можешь направиться к двери. А главное, всегда нужно плыть до самого конца, даже когда смертельно скучаешь или… ну, в общем, наоборот. Пару раз мне доводилось кое с кем познакомиться, и, ну, раз уж общение оказывалось настолько приятным…

— Понятно, кое с кем женского рода.

— Ну да, женского рода и соответствующего же пола, и когда у нас вдруг пропадало стадное чувство и возникало желание где-нибудь уединиться, то есть чтобы только двое нас и больше никого, и… в общем, сплошное расстройство, приходилось терпеть до высадки.

Она широко улыбнулась и вынула из кармана куртки бутылку пива.

— Привык, значит, снимать женщин в таких поездках?

— Да ладно, всего-то два раза дело было.

— Но ведь всегда можно спуститься в трюм и запереться в туалете, а потом претендовать на членство в «клубе метровой глубины»[39].

— Знаешь, — поморщился я, словно такая мысль только что пришла мне в голову, — не могу припомнить ни одного романа, начавшегося в туалете, который продолжался бы достаточно долго. Хм, как странно.

— Почему ты на меня так смотришь?