Потом внимание его привлекла стоянка служебных машин — привычной «Скорой помощи» на месте не оказалось. В лазарете найдется, конечно, все необходимое, чтобы на короткий срок справиться почти с любым недугом: две прекрасно оснащенные процедурные, по другую сторону широкого коридора — две палаты на пятнадцать мест каждая. Не хватало лишь операционной или хотя бы годного для операций помещения. Случись серьезный несчастный случай, и «Скорая помощь» доставляла пострадавшего в Медицинский центр Восточного Мейна. Первым университетский лазарет показал Луису его будущий помощник — Стив Мастертон. Он с гордостью обратил внимание шефа на диаграмму вызовов «Скорой помощи», за последние два учебных года ею воспользовались лишь двадцать восемь раз. Очень хороший показатель, ведь одних студентов за десять тысяч, а всего в университетском городке около семнадцати тысяч человек. И вот на тебе! В первый же рабочий день кто-то вызвал «Скорую»!
— И я мас… Я мас… дрочил. — Грэм произнес эти слова с самым профессорским видом.
— Массово дрочил? Молодец. И кто же эти счастливые соратники?
Он поставил машину в отведенный специально для него квадратик. «Доктор Крид» — гласила табличка на свежепокрашенном столбике. И поспешил в лазарет.
Грэм криво улыбнулся. Джек лишний раз подивился тому, с какой серьезностью люди воспринимают секс; с какой силой, с какой необычайной силой секс берет их за горло.
Медсестру Чарлтон он застал в приемной, она мерила температуру девице в джинсах. Медсестре было около пятидесяти, волосы уже тронуты сединой, однако делала она все проворно и скоро. Теперешняя ее пациентка, недавно загорая, умудрилась получить ожоги. Кожа шелушилась вовсю, заметил Луис.
— Это не конец света, старая дырочка. То есть я не заметил, чтобы шарик покачнулся на своей оси, когда бы ты там это ни проделал.
— Доброе утро, Джун, — поздоровался он. — А где «Скорая»?
— Я двадцать лет этого не делал.
— Ой, доктор, такая беда стряслась! — Чарлтон извлекла изо рта девицы градусник, внимательно посмотрела. — Сегодня утром, часов в семь, Стив Мастертон приехал, глядь, а у передних колес «Скорой» лужа. Радиатор протекает. Ну, и отвезли ее на ремонт.
— Че-е-е-ерт. Правда? Так как же это было? Расскажи мне. Пожалуйста, расскажи. Я всегда слишком хорошо помню.
— Надо же! — Луис вздохнул с облегчением. Слава Богу, что не по вызову. — И когда ж нам ее вернут?
Джун Чарлтон рассмеялась.
— Это было… — Грэм замолк, и Джек приступил к упреждающему содроганию: — …усладительно.
— Надо знать наши университетские мастерские. Хорошо, если к Рождеству как подарок получим. — Взглянув на студентку, сказала: — У вас слегка повышена температура. Примите две таблетки аспирина. И посидите дома: никаких баров, никаких свиданий по ночам.
Джек с облегчением превратил выдох в энергичное краткое чмоканье.
Девушка поднялась, окинула Луиса одобрительным взглядом и вышла.
— Естественно. Так почему же такая вытянутая физиономия?
— Наша первая пациентка в этом семестре, — без особой радости заметила сестра и встряхнула градусник.
— Ну, собственно, есть пара причин. Видишь ли, я для этого купил журнал.
— Похоже, вам она не по душе.
— И что? Почти все мы храним под кроватью такую библиотечку. Хочешь одолжить парочку-другую?
— Э… нет, спасибо.
— Да я их всех насквозь вижу. Например, попадаются больные совсем другого типа: спортсмены. Играют и с переломами, и с вывихами, не говоря уж о растяжениях — лишь бы на скамейку запасных не посадили, лишь бы кисейной барышней не посчитали, даже своим будущим в спорте готовы пожертвовать. Потом вот вроде этой, девчушечки-соплюшечки. — Она кивнула в сторону окна.
— В любое время.
Луису было видно, как девушка направлялась в сторону общежитий. Странно, в приемной ему показалось, что девушка чувствует себя скверно, да не хочет показывать. Сейчас же она шла быстро, повиливая красивыми бедрами, откровенно разглядывая парней и позволяя разглядывать себя.
— И, видишь ли, я усладился, и использовал журнал, и не чувствовал себя виноватым перед Энн.
— Эта у себя вечно болезни находит. — Чарлтон положила градусник в стерилизатор. — Раз двадцать за год к нам наведывается. Особенно перед экзаменами зачастит: то у нее якобы двустороннее воспаление легких, то бронхит ее вот-вот в могилу сведет. Глядишь, четыре-пять зачетов ей скостят, особенно у тех преподавателей, кто «свирепствует», как они говорят. Такие студенты вечно «заболевают» перед устными экзаменами, на письменном им легче.
— И повторил? — Джек ощутил себя ревностным патером, подталкивая Грэма на полную исповедь о его в данном случае безгрешных поступках.
— Что-то мы сегодня мрачно настроены, — усмехнулся Луис, хотя на душе у него и впрямь было невесело.
— Ну да. Несколько раз, если сказать правду.
— Не принимайте близко к сердцу. — Сестра даже подмигнула ему. — Я из-за пустяков не переживаю и вам не советую.
— Так, значит, вновь обрел сноровку, э? И никакого выброса на журнальный разворот?
— А где сейчас Стивен?
Грэм ухмыльнулся, подтверждая одно из первоначальных своих затруднений.
— Но ты считаешь, что мне следует чувствовать себя виноватым перед Энн?
— Чего нет, того нет.
— У вас в кабинете. Бумажки разбирает. Бюрократам отписки шлет, а на стоящие письма отвечает.
— Ты считаешь, что я должен сказать ей?
Луис вышел. Как бы ни утешала его здравомыслящая Чарлтон, Луис понимал: началась его подневольная жизнь.
— А ты не сказал?
— Нет.
Много позже, стараясь припомнить (если это вообще удавалось), когда жизнь его обернулась кошмаром, он все чаще возвращался к тому утру, первому рабочему утру: в десять утра привезли умирающего юношу, Виктора Паскоу.
— Ну, я бы подождал с этим, пока она не спросит. Я о том, что мы все это делаем — почитай своего Кинси. Девяносто восемь процентов в то или иное время, а девяносто шесть процентов и до сих пор. Что-то в этом роде. Ты знаешь, в цифрах я не силен. Но в любом случае только два процента прекращают после брака. Это факт, Грэм.
Джек не был вполне уверен, что это действительно факт, но для целей Грэма он вполне подходил.
А до десяти все шло тихо, гладко. В девять явились две новые санитарки-карамельки, как называли их за полосатые платья, им дежурить до трех. Луис угостил их кофе с пончиком, минут пятнадцать объяснял, в чем состоит работа, и — самое, пожалуй, важное — рассказывал о том, что оставалось за пределами служебных обязанностей. Потом передал молодых помощников старшей сестре. Он слышал, как уже за дверью его кабинета она спросила:
— Ты думаешь… то есть ты думаешь, что это помешает, ну, всему остальному?
— От дерьма или блевотины у вас аллергии не бывает? Тут этого добра насмотритесь.
Иногда вопросы Грэм формулировал не так точно, как мог бы; Джеку оставалось только надеяться, что с экзаменационными заданиями его друг придерживается большей точности.
— Боже правый! — пробормотал Луис и даже прикрыл глаза. Но улыбку сдержать не смог. Ох уж эта Чарлтон! С такой старушкой не заскучаешь!
— Нет, абсолютно нет. Никак не влияет. Обеспечивает ровную смазку.
Луис принялся заполнять длинную анкету — требовался полный перечень всех лекарств и оборудования в лазарете (Стив Мастертон жаловался: «Каждый год одно и то же! Напишите им: «Имеется полный комплект оборудования для пересадки сердца за восемь миллионов долларов» — они сразу заткнутся!), — и работа целиком поглотила его, лишь урывками подумывал он о чашечке кофе. Вдруг со стороны коридора и приемной раздался крик Мастертона:
— Могут… — Грэм снова споткнулся. — Могут… ОНИ (Грэму не нравилось пользоваться собирательным местоимением Джека, но уточнить, но назвать Энн было бы непереносимо)… догадаться? То есть что ты этим занимаешься?
— Луис! Луис! Скорее! Беда!
— Никоим образом. Никоим образом. Разве что у них там что-нибудь вроде мензурки. Ну, понимаешь, калибрированная дырка. Не думаю, чтобы она так уж точно регистрировала кубические миллиметры.
И столько было в этом возгласе страха, что Луис, не раздумывая (будто того и ждал!), сорвался с кресла. Тонкий, пронзительный вопль донесся с той же стороны. Затем хлесткий удар вроде пощечины — и голос Мастертона:
— А! — Грэм поставил кружку на стол. — Еще одно, — он обвиняюще посмотрел на Джека, — это не действует.
— Сейчас же прекрати! Кому говорю! Прекрати или убирайся к чертовой матери!
— А? Но ты же только что сказал, что действует. Разве нет?
Луис ворвался в приемную. Кровь, много крови — первое, что бросилось ему в глаза. Одна из санитарок всхлипывала. Другая, белая как снег, прижав кулачки к губам, не ведая, растянула их в непотребной страшной ухмылке. Мастертон стоял на коленях, поддерживая голову распростертого на полу юноши.
— Нет. ЭТО срабатывает; прекрасно срабатывает (он полагал, что «ЭТО» срабатывало), но… ЭТО никак не действует на остальное. На этой неделе я смотрел «Г…», один из фильмов, которые хожу смотреть уже три раза. И еще видел другой. Я покупаю все газеты, где указывается, где что идет.
Луис увидел в выпученных глазах помощника страх. Он попытался было что-то объяснить, но не смог выговорить ни слова. Около дверей лазарета собралась толпа. Любопытные, сложив руки козырьком, чтобы не слепило солнце, заглядывали сквозь стеклянные панели. Совсем не к месту Луису вдруг вспомнилось, как в детстве, лет тридцать назад, он рано утром, пока мать еще не ушла на работу, смотрел с Дейвом Герроуэем программу новостей по тогда еще диковинному телевизору. А под окнами вот так же собрались люди поглазеть… Луис обернулся: ну, конечно, и здесь под окнами зеваки. Дверь ему нечем занавесить, но вот окна…
— Послушай, я же не говорил, что дроченье остановит твои посещения кино, ведь так?
— Я думал, что да.
— Опустите шторы! — рыкнул он на ту санитарку, которая пронзительно кричала. Но она не пошевелилась.
— Нет, я сказал только, что в лучшем случае это может послужить утешением, если ты начнешь переживать из-за… того. Я не могу рекомендовать тебе ничего, что помешает тебе ходить в кино, раз тебе хочется. То есть это же только у тебя в голове, верно?
— Ну-ка, живо! — прикрикнула Чарлтон и хлопнула ее по заднице.
— А с моей головой ты ничего не можешь сделать?
Подействовало. Сию же минуту задернула зеленые шторы.
Мольба в его голосе почти вызывала жалость.
Чарлтон и Стив Мастертон, не сговариваясь, заслонили от любопытных лежащего на полу.
— Головы, — категорично заявил Джек, — это головы. — Он заерзал поглубже в свое кресло и закурил сигарету. — Я тут почитывал тот том Кеслера. Ну, во всяком случае, начал его, — (Джек умел весомо говорить о книгах, в которые заглядывал через плечи незнакомых людей в набитых поездах метро.) — Он утверждает или, во всяком случае, утверждает, что так утверждают другие бонзы, будто старая мозговая коробка вовсе не та, какой мы ее воображаем. Мы все верим, будто наш мозг — это самое оно. Мы все думаем, будто наш мозг — наиглавнейшая наша часть, то есть это же логично, хочу я сказать: ведь потому-то мы не обезьяны и не иностранцы. В нем и компьютерная технология, и новейшее оборудование Ай-би-эм. Разве нет?
— Принести жесткие носилки? — спросила сестра.
Грэм кивнул. Именно в это он всегда верил, хотя никогда ни о чем таком не задумывался.
— Да, может, и пригодятся, — кивнул Луис и присел рядом с Мастертоном. — Ведь я его еще не осмотрел.
— А вот и нет. Даже и не пахнет. Гребаные бонзы, или, во всяком случае, многие утверждают, что это относится только к отдельным его кускам. Беда в том, что имеется парочка других слоев иного цвета или что-то еще — не ссылайся на меня. Одна компашка клеточных мудил все эти миллениумы развивалась как бешеная в своем направлении, занимаясь инжекторами, и «молниями», и издательскими договорами, и всем таким прочим. Они в порядке, они вполне социально приемлемы. Но вот другая компашка, как они ни надрывались тысячелетиями, пытаясь самоусовершенствоваться — ну, ты знаешь, трахая друг друга, как у них, у клеток, заведено, отжимаясь по утрам, накачивая мышцы, — обнаружила, что этот номер не проходит. Не проходит, и все тут. Гены у них не те, или что там у клеток имеется. Они уже достигли своего пика, и им приходится мириться с тем фактом, что они тупицы. Им-то хорошо, то есть идти им все равно некуда. Они же по субботам на танцы не ходят, верно? А просто устроились там, чтобы сбивать нас с панталыку или не сбивать, это уж как обстоят дела.
— Пошли, — позвала Чарлтон санитарку, опускавшую шторы. Та снова терзала кулачками уголки губ, вызывая все ту же гримасу — не от веселья, а от слез.
— Ох… Ну да.
Джек сделал паузу. Он любил создавать такие паузы в своих рассказах. Тогда он чувствовал, что он не просто писатель, а (это определение он часто — но все равно недостаточно часто — читал в газетных вырезках о себе) прирожденный рассказчик. Один рецензент как-то написал о нем: «Читая Лаптона, можно без колебаний доверять рассказчику не менее, чем рассказу». Он тогда послал ему ящик шампанского.
— Ну вот, так-то лучше. Пошли! — Медсестра снова шлепнула девушку, подтолкнула ее, и зашуршало платье-карамелька о стройные девичьи ноги.
— А дела обстоят так, что они именно что сбивают нас с понталыку. Потому что эта компашка, запасная команда, заведует нашими эмоциями, заставляет нас убивать других людей, трахать чужих жен, голосовать за консерваторов, пинать собак.
Грэм внимательно всмотрелся в него.
А Луис склонился над своим первым пациентом в этом университетском лазарете, парнем лет двадцати. Луису хватило одного взгляда, чтобы поставить единственно важный диагноз: жить тот не будет. У него размозжена голова, перебита шея. Сломанная ключица торчит из распухшего, очевидно, вывихнутого плеча. На ковер из разбитой головы сочится кровь и мутная, похожая на гной, жидкость. Луис даже видел пульсирующий сероватый мозг — будто заглядываешь в разбитое окно. В черепе зияла огромная рана, сантиметров пять в ширину. Если бы в голове парень, подобно Зевсу, вынашивал дитя, то без труда мог бы родить (у Зевса же ребенок появился изо лба). Невероятно, как парень до сих пор жив. В ушах у Луиса вдруг прозвучали слова Джада Крандала: ИНОЙ РАЗ СМЕРТЬ ДАЖЕ ЗА ЗАДНИЦУ УЩИПНЕТ. И потом — сказанные его женой: МЕРТВОГО К ЖИЗНИ НЕ ВОРОТИШЬ. Вот именно! Луиса вдруг охватило жуткое желание: рассмеяться в голос. Мертвого к жизни не воротишь, верно, дружище, против этого не попрешь.
— Так, значит, это не наша вина?
— Э-эй! Я этого не говорил, старина. И ничего не скажу. Книгу на эту тему для тебя напишу, но если хочешь, чтобы я о ней заговорил… ну, для начала гонорар тебе не по карману. Материал для турне по университетам и обмена валют.
— «Скорую»! Живо! — заорал он Мастертону.
— Ну и?
— Так ведь «Скорая»…
— Ну и?
— Ну и ты думаешь, что тут есть хоть крупица правды?
— Господи, Боже мой, совсем из головы вылетело. — Луис даже стукнул себя по лбу. Взглянул на медсестру. — Джун, что вы в таких случаях делаете? Звоните в университетскую охрану, в городскую больницу?
— А! Ну что же. Я не знаю. Пожалуй, что и нет. То есть я просто подумал, что это интересная теория. Подумал, что она может поднять тебе настроение. Заставить тебя по-другому думать о своей черепушке: слой очкариков, два слоя коротышек. Так почему бы им не объединиться, спросишь ты, почему бы не сесть за стол переговоров с каким-нибудь церебральным У-Таном и просто не разобраться со своими трудностями? Почему коротышки продолжают загаживать достижения очкариков? А? То есть, казалось бы, коротышки должны увидеть, что в их интересах держать свои булавочные головки пониже, не рубить сук…
Сестра, судя по виду, была и потрясена, и расстроена — нечасто с ней такое случается, определил Луис. Но она быстро взяла себя в руки и четко ответила:
— И что думаешь ты? — Грэм искренне хотел узнать.
— Не знаю, доктор. При мне у нас подобных случаев не было.
— А! — Джек, пока расцвечивал линию Объединенных Наций, предоставил какому-то участку своего мозга разрабатывать и этот вариант. Какой ответ будет наилучшим? Что хотел бы услышать Грэм? — Ну, мое взвешенное: вероятно, нет.
Луис принял решение сразу:
Он встал, прошелся, будто в поисках сигареты, сделал полуоборот на одной ноге, пернул и пробормотал, «обнаруживая» сигарету на ручке кресла:
— Свяжитесь с местной полицией. Нам некогда дожидаться «Скорой» из города. Если нужно его в больницу везти, и на пожарной машине доставят. У них и мигалка, и сирена. Действуйте, Джун!
— Ветер и Всемудрость Джека Лаптона.
Она быстро, сочувственно взглянула на него и отошла. Луис понял этот взгляд: перед ними лежит загорелый, крепкий парень, может, дорожный рабочий, может, маляр или тренер по теннису, не угадать — на нем лишь красные шорты. И что бы доктор да и все в лазарете ни делали, будь в их распоряжении «Скорая помощь» — все одно парень умрет.
Он ухмыльнулся. Это он извлек из другого участка своего мозга, даже еще меньше, и, возможно, оккупированного коротышками. Но с другой стороны, для острот и каламбуров полной мощности не требуется.
Но пока, к их изумлению, он даже шевелился. Дрогнули веки. Голубые глаза с кровавыми окружьями около зрачков обвели комнату невидящим взглядом. Парень попытался даже повернуться, и Луис, памятуя о шейном переломе, придержал голову умирающего. Как знать, хоть у него и черепная травма, но боль он, может быть, чувствует.
— Ну, согласно моему взвешенному, для немногих это может быть правдой. Я хочу сказать: ведь вроде бы полагают, что у преступников есть какой-то ущербный ген, что-то щелкает в их черепушках, и внезапно они вновь под лестницей выкапывают полосатую форму и мешок, надписанный «ТЫРБАЖ». Может быть, для преступэлементов. Но для большинства людей? Большинство людей других людей не убивают. Большинство людей, сказал бы я, крепко держат коротышек под каблуком. Большинство людей контролируют свои эмоции, верно? Возможно, это непросто, но они справляются. То есть они контролируют их в достаточной мере, верно? А в этом вся суть, именно то, о чем мы говорим. И не касаясь неврологии вопроса, я сказал бы, что второй элемент вполне отдает себе отчет, с какой стороны их хлеб намазан, либо, быть может, блюстители порядка действительно умеют обращаться с ними.
ГОСПОДИ, ВЕДЬ У НЕГО ДЫРА В ГОЛОВЕ! ДЫРА!
— Но ты же трахаешь, по твоему выражению, чужих жен.
— Что с ним случилось? — задал он Стиву вопрос, бессмысленный и глупый. Вопрос зеваки. Рана в голове красноречивее объяснений. — Его полиция привезла?
— А? Но при чем тут это?
— Ну, ты же сказал, что на это, в частности, тебя побуждает недоразвитая часть твоего мозга. Так что выходит, что она берет над тобой верх.
— Да нет, студенты на одеяле приволокли. Обстоятельств я не выяснял.
— И я надеюсь, в данных пределах будет продолжать и дальше. Фигура речи, мой мальчик, фигура речи.
А напрасно. Причины, как и следствия, должны быть известны врачу.
— Пойдите, разузнайте. Найдите тех, кто его принес. Проводите их в соседний кабинет. Они мне нужны, но крови с них достаточно, насмотрелись!
В эту пятницу, вернувшись домой в Хемпшир, Джек был не просто вежливо рад увидеть как деревенскую обстановку, так и свою жену. Когда он свернул на машине в ворота, бантамы бросились в пеструю паническую рассыпную; запах душистого горошка в недвижном вечернем воздухе восхитил его; входная дверь, которая всю зиму впускала в дом сквозняки, теперь умилила его своей живописной ущербностью. Джек не внушал себе иллюзий о деревенских идиллиях, он только внушал себе иллюзию о двухдневной деревенской идиллии.
Мастертон и сам с радостью отошел от распростертого тела, распахнул дверь — в комнату сразу ворвался шум взволнованных голосов: вопросы любопытных, недоумение очевидцев. Завыла полицейская сирена. Прибыли из университетской охраны. Луис облегченно вздохнул, но то было облегчение труса.
— Вот моя Искрулька, — сказал он, когда Сью вышла из кухни поздороваться с ним. После того как он не виделся с ней пять дней, ему нравилось подыгрывать жизнелюбивой, динамичной ирландской стороне ее натуры, и он поздравил себя, что у него достало духа жениться на женщине с характером. Он раскованно-собственнически скользнул глазами по ее плавному абрису, резким чертам лица, смуглоте и остался доволен тем, что увидел. Частично раскованность объяснялась тем, что у него не было конкретной причины ощущать себя виноватым, а частично тем, что была пятница. Больше всего он любил свою жену по пятницам.
В горле умирающего забулькало. Он хотел что-то сказать. До Луиса донеслись отдельные звуки, даже слоги, но слов он разобрать не мог.
Сью, со своей стороны, казалось, была счастлива таким началом конца недели. И пока они насыщались пирогом с начинкой из говяжьего фарша и почек, сидя за обеденным столом, а из соседней комнаты веяло деревенским дымом, она делилась с ним колодезными сплетнями, а он отвечал лондонскими новостями.
Луис наклонился.
— И еще одно. Помнишь, я рассказывал тебе, как несколько недель назад меня навестил Грэм?
— Все образуется, парень. — Ему вспомнились Рейчел и Элли, и в животе закрутило. Он поднес руку ко рту, дабы унять тошноту.
— Ка-а-а… — простонал парень. — Кла-а-а…
— Да.
Луис обернулся — рядом никого не оказалось.
Послышался голос Джун Чарлтон — она громогласно объясняла санитарке, что носилки нужно искать в кладовке палаты номер два. А что ей эта палата номер два, усмехнулся про себя Луис, пустой звук. Ведь она первый день на работе. Да, не очень-то приветливо встретил их мир медицины. По ковру около разбитой головы парня расползлось бурое пятно. Слава Богу, перестала сочиться внутричерепная жидкость.
— Ну, так он снова приходил. Вернее, приходили Хендрики, он и она, но раздельно. Грэм и Энн. — Джек обещал молчать об их визитах, но он ни секунды не колебался. В конце-то концов, он славился своей ненадежностью, и никто в здравом уме не мог ожидать, что он сдержит свое обещание; репутацией хранителя тайн его не награждали, ведь так? Кроме того, жены вообще не в счет, таков закон, разве нет?
— На Кошачьем кладбище… — прохрипел парень и… улыбнулся. Жуткая улыбка, сродни той, что исказила лицо одной из санитарок.
Когда он назвал Энн, Сью пробуравила его взглядом, а потому он поторопился с объяснениями:
Луис выжидательно глядел на парня, не понимая, точнее, отказываясь понять, что тот сказал. Наверное, ему послышалось. ПРОСТО Я ПОДСОЗНАТЕЛЬНО СЛОЖИЛ ЕГО ЗВУКИ В ЗНАКОМЫЕ СЛОВА, СПРОЕЦИРОВАЛ НА СОБСТВЕННЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ, убеждал себя Луис. Но не прошло и минуты, как он понял, что все совсем не так. Его вдруг пронзил ужас, необъяснимый животный страх. По всему телу побежали мурашки, именно побежали — по рукам, по ногам, по животу. Но даже сейчас он не верил тому, что услышал. Да, вроде бы запекшиеся губы умирающего прошептали, а чуткое ухо Луиса уловило знакомые слова. Значит, снова принялся убеждать себя Луис, у меня начались и слуховые, и зрительные галлюцинации.
— Видимо, Грэм все еще не в силах принять ее прошлое, и старина Джек получил роль отца-исповедника.
— Что, что ты сказал? — повторил он.
На этот раз отчетливо, хотя изменившимся голосом, похожим на лепет попугая или ученой вороны, парень проговорил:
— Ты, полагаю, урчишь от удовольствия.
— Кошачье кладбище… это вовсе не кладбище.
— Есть немножко. Хотя я не завидую господам попам, вынужденным заниматься этим все время.
Взгляд все так же устремлен в пустоту, зрачок — в кровавом кольце, губы шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы.
— Ну, у них есть их книга со всеми ответами на все случаи, ведь так? Просто справься об этом в старом черном томе, и чем бы это ни оказалось, прекрати это делать.
Ужас снова схватил Луиса холодными лапищами, сжал теплое, живое сердце. Все крепче и крепче. Вырваться бы из этих тисков, убежать, не видеть кровавой, говорящей головы на ковре в приемной лазарета.
Джек засмеялся, перегнулся через стол и поцеловал свою жену в висок, полуоткрыв губы. Он подумал, что она умна, она подумала, что он сентиментален.
— Ну и какой же совет ты дал?
Луис никогда не был подвержен ни религиозной мистике, ни суевериям и все же сейчас оказался совсем не готовым к такому… Он даже не знал, как назвать это.
— Ну, по-моему, Энн я сказал, чтобы она повезла его куда-нибудь отдохнуть, а Грэму наговорил всякого, но он как будто избрал только одно: снова начал онанировать.
Противясь желанию убежать, унести подальше свою измученную душу, он наклонился еще ниже к умирающему.
Сью засмеялась. Она всегда недолюбливала Энн, находя ее немножко слишком броской, немножко слишком самодостаточной, не допускающей в меру ошибок, чтобы сохранять человечность. Броско-плоской дрянью как-то назвала она ее в разговоре с Джеком, но тогда были смягчающие обстоятельства. Ну а Грэм — он был достаточно симпатичным, но… немножко тряпкой, никуда не денешься. Только подумать — расстраиваться из-за прошлого. Если уж тебе требуются бессонные ночи, у подавляющего большинства людей хватит материала и в настоящем.
— Что, что ты сказал? — переспросил он.
— Не думаю, что ты уже заслужил орден Соломона.
Улыбка, мертвая, ужасная улыбка в ответ.
Джек засмеялся и стер с бороды брызги соуса.
— Земля там ровно камень, но сердце человеческое еще тверже, Луис, — прошептал парень. — И каждый взращивает в нем, что может… и заботливо… возделывает…
— А самое смешное, что сначала он пришел проконсультироваться со мной и настаивал, чтобы я не проговорился ей, а на следующий день пришла она, размахивая тем же самым предварительным условием.
— Напоминает фарс в Уайтхолле. Прекратите размахивать передо мной этим предварительным условием.
ЛУИС — мелькнуло в голове у доктора, сначала без всякой связи, потом: ГОСПОДИ! ОТКУДА ОН ЗНАЕТ МОЕ ИМЯ?
— И помню, я подумал, когда закрыл за Грэмом дверь во второй раз — (дальше последовала ложь, но Джек бурлил сантиментами пятничного вечера), — я, помню, подумал, ну, у нас со Сью случаются наши маленькие ссоры и бывают наши скверные дни, но что-либо подобное? Да никогда. — Он наклонился через стол и еще раз поцеловал границу ее волос. Она немедленно выпрямилась и начала собирать посуду.
— Кто ты? — дрожащим голосом спросил Луис. — Кто ты?
— Да, навряд ли. Мы бы нашли менее запутанный способ обманывать друг друга, ведь так?
— …индейцы… оживят мое тело… Держись подальше… Берегись…
Вот моя Искрулька, подумал Джек, улыбаясь ее удаляющейся спине. Он вышел на кухню следом за ней и настоял на том, чтобы вымыть посуду — перемены ради. Они рано легли спать, и Джек, также перемены ради, предварительно в ванной расчесал свою бороду.
Парень захрипел, и на Луиса будто дохнуло смертью: не залечить внутренние переломы и разрывы, не заставить сердце биться, все идет к концу.
После того, как они позанимались любовью, он растянулся на спине без надежды сразу уснуть, а Сью, уже задремывая, угнездилась на его плече. Он поймал себя на том, что думает о Грэме, о том, как случайной фразой, сказанной в шутку, он подтолкнул его снова онанировать после двадцати лет воздержания. Двадцать лет! Джек позавидовал ему. Вернее, позавидовал предположительным ощущениям после столь длительного поста.
— Что-что? — Луис даже легонько тряхнул парня за плечи.
— А-а-а-а, — простонал тот, и у него начались предсмертные судороги. Но вот он будто напрягся и замер. Лишь взгляд вдруг сделался осмысленным, казалось, он искал глаза Луиса. Потом сразу все кончилось. От тела пошел неприятный запах. Луис еще надеялся, что парень заговорит, он просто обязан заговорить! Но взгляд остановился, глаза начали стекленеть. Парень скончался.
На следующей неделе, как-то днем, когда Энн была на работе, Грэм сидел у себя в кабинете и адресовал бумажные пакеты. Полиэтиленовые подкладки потрескивали, когда он прижимал карточки с адресами, заранее напечатанные на университетской машинке. Он повторно сверил адреса актеров со своим экземпляром «Спотлайта» (в большинстве это были адреса их агентов, но он полагал, что пакеты перешлют), достал степлер и пошел на кухню.
Утром его заказ озадачил мясника. Либо этот мистер Хендрик разорился, либо купил себе дорогую собаку. Вопросов мясник не задавал. Его мутило от того, как часто он продавал одни и те же мясопродукты замученным заботами пенсионерам и богатым владельцам собак.
Луис откинул голову, расправил плечи, не замечая, что брюки и рубашка прилипли к телу — так он вспотел. Он закрыл глаза, и мрак, точно большим крылом, укрыл его. Голова кружилась, его мутило. Сообразив, в чем дело, он отвернулся от мертвого, наклонил голову, сунул ее меж колен, большим и указательным пальцами левой руки залез в рот и крепко, до боли надавил на корень языка…
…Через несколько секунд голова прояснилась.
Грэм достал самую большую их разделочную доску. Сначала он снял оболочку с кровяной колбасы и отжал ее. Затем навалил сверху мягкие влажные мозги и начал месить их с кровяной колбасой. Кремо-розовое вещество с чавканьем проползало между его пальцами, и ему вспомнились слова Джека. Но относима ли его теория и к животным? Какие-то кусочки этого месива доисторические, а другие — более тонкой структуры? Некоторое время он созерцал месиво, но оно нигде словно бы не различалось ни консистенцией, ни строением. Может, кусочки посветлее — это очкарики, а более темные кусочки — коротышки? Ну, не важно. Затем он изрубил пухлый в пупырышках бычий язык на кусочки и замесил их. Выглядело месиво омерзительно, будто блевотина какого-то бога, да и пахло не слишком приятно. Грэм вымыл руки и, улыбаясь про себя, разложил месиво по четырем пакетам. Снова вымыл руки и затем прошил верх пакетов скрепками. Взглянул на свои часы. Времени отправиться на почту хватит с избытком.
13
Комната наполнилась народом, точно актерами, дождавшимися выхода на сцену. Луису все виделось как в полусне, он не знал, что делать, куда идти — в курсе психологии описываются эти ощущения, но сам он их никогда не испытывал и сейчас испугался. Наверное, так же чувствует себя наркоман, принявший большую дозу ЛСД.
6
МИСТЕР АВТОМОЙ
И ВЕСЬ ЭТОТ СПЕКТАКЛЬ РАЗЫГРЫВАЕТСЯ ДЛЯ МЕНЯ, подумал он. КОГДА ПРОРОЧИЦЕ СИВИЛЛЕ НУЖНО СКАЗАТЬ МНЕ КОЕ-ЧТО, СЦЕНА ПУСТЕЕТ, А ПОСЛЕ СМЕРТИ ГЕРОЯ ВСЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ТУТ КАК ТУТ.
Вот тогда и начались издевательские сны. Сны настолько мощные и настолько пренебрежительные, что они беззаботно перешагивали барьер сознания.
Вошли санитарки с жесткими носилками, на таких носят больных с травмами спины и шеи. Следом появилась Чарлтон, оповестив всех, что полиция вот-вот прибудет. Оказывается, парня сбило машиной, когда он совершал пробежку. Луису сразу же вспомнились беспечные бегуны утром, когда он ехал на работу, и сердце захолонуло.
Первый обрушился на него ночью, после того, как он заглянул в кинотеатр проверить адюльтер своей жены с Быком Скелтоном. Пухлая, увенчанная стетсоном американская кинозвезда среднего ранга была однажды выписана в Лондон по капризу одомашненного продюсера, чтобы сыграть шерифа из Аризоны, откомандированного в Скотленд-Ярд. «Гремучка и рубины» — комедийный триллер, вышедший в повторный прокат в сезоне «Стычка жанров», включал короткий эпизод, в котором Энн, играя гардеробщицу в модном игорном клубе, позволила себе весело попикироваться с Быком, который вращался в светском, но декадентском обществе с прямо-таки поразительным природным достоинством.
Подоспел и Стив Мастертон, а с ним двое полицейских.
«Просто хочу, чтобы все было честь по чести, — начал Бык доверительным тоном. — Всегда за то, чтоб по таким поводам поговорить как мужчина с мужчиной».
— Луис, — начал он, — я узнал, кто принес потерпевшего. — И осекся. — Луис, вам нехорошо?
Он лежал на пляжном шезлонге у края своего плавательного бассейна. Грэм, нелепо белокожий, неудобно примостился рядом с ним на чем-то вроде подставки чистильщика сапог. У локтя Быка пузырилась пина-колада; у него за спиной поверхность воды разбила, точно дельфин, нагая девичья задница, повиляла и вновь скрылась под водой. Солнце, отражаясь от воды, било Грэму в глаза. На Быке были солнцезащитные очки-«хамелеоны», саморегулирующие защиту в зависимости от яркости дня, и Грэм различал его глаза лишь еле-еле.
— Нет, нет, все в порядке, — ответил тот и поднялся. Сразу же вновь накатила дурнота, но отступила. Луис взял себя в руки. — Так, говорите, его фамилия Паскоу?
— Да, Виктор Паскоу, — кивнул один из полицейских. — Так, по крайней мере, говорит подружка, с которой он вместе бегал.
«Пригласил я вас сюда просто, чтобы ввести вас в действие, как сказал кинопродюсер, когда ухватил за грудки кандидатку на роль, хе-хе. Просто хотел пояснить вам, что было между вашей хозяюшкой и этим вот Быком. Знаете, почему меня прозвали Быком? Думается, сами догадаетесь.
Луис взглянул на часы, отметил время смерти.
Ну так „Гремучка“ была настоящей стервой, а не кинокартиной. — Он высосал дюйм пина-колады через овальную соломинку в бело-розовую полоску. — Стервоза каких мало. Режиссер нанюханный, пара сценаристов-педиков и что ни день — разборка с этим вашим актерским профсоюзом. Конечно, я не допускал, чтоб меня это задевало, я же профи. И вот почему я все еще снимаюсь. Вот почему я всегда буду сниматься. Правила проще простого Гэ-хам. Номер первый: всегда соглашайся на то, что предлагает твой агент. Правило второе: никогда не ссы на сценарий, а знай подавай свои реплики и как сумеешь лучше, пусть их и накропала парочка заведомых инспекторов по задницам. Правило третье: никогда не нализывайся, пока идут съемки. И правило четвертое: не начинай трахать партнершу, пока точно не узнаешь, когда съемки кончаются.
За стеной, где Мастертон собрал свидетелей, слышался девичий плач. Вот так-то, крошка. С новым учебным годом! Успешных тебе занятий!
Он снял „хамелеоны“, несколько секунд посозерцал Грэма, потом снова надел.
— Мистер Паскоу скончался в десять часов девять минут утра, — доложил он.
— Вот Правило Номер Четыре и привело меня к вашей жене. Разборки эти с профсоюзом, да и, правду сказать, меня воротило от жопистой выдры, которую они взяли на роль моей подруги, — мы понятия не имели, сколько еще времени будем прохлаждать задницы, ожидая, когда Ее Величество проедет — я со всем уважением. В лучшие дни мужик во мне играет, а в худшие — так и вдвое. Прямо дождаться не мог всунуть старину Гремучку в чьи-нибудь рубины. Мысль казалась, ну, прямо удачной.
Один из полицейских отер ладонью рот.
Грэм угрюмо вглядывался в Быка, запечатлевая в памяти все детали: кряжистый нос, загар оттенка густой бычьей крови, пук волос в клинышке расстегнутой рубашки. Два-три волоска словно бы начинали седеть, но в результате Бык показался Грэму еще более грозным, хвастливо добавив зрелость и мудрость к своей, очевидно, колоссальной вирильности.
Мастертон спросил вновь:
— Луис, вы здоровы? На вас ЛИЦА НЕТ!
— Ну, чуть я увидел эту вашу малютку Энни, так сразу понял: окажется она фейерверочной ракетой каких поискать. „Энни, говорю я ей, разыграй свои карты верно и, может, получишь мой кольт“. Ха. Ха. Для затравки всегда какая-нибудь такая шуточка, чтоб они призадумались над тем, что им может выпасть. Дай им помозговать пару деньков, и они шлепнутся тебе на ладонь что твой зрелый персик. Во всяком случае, уж такая у старины Быка философия.
Тот не успел ответить. Санитарка, выпустив из рук носилки, выбежала вон, не сдержав тошноты и испачкав передник. Зазвонил телефон. Плакавшая девушка вдруг принялась звать погибшего: «Вик! Виктор! Вик!» Сумасшедший дом, да и только. Полное смятение. Полицейский попросил у Чарлтон одеяло — накрыть покойного, а та колебалась: позволительно ли ей разбазаривать собственность лазарета. Луис поймал себя на том, что вспоминает цитату из Мориса Сендака: «И суеты пусть круговерть займется».
Так вот, незнакомец. — Актер внезапно стал более деловым и более отстраненным. — Так вот, пустил я с ней в ход старый приемчик с парой дней выжидания, чтоб херес в бочке дозрел, так сказать, а тут она подходит прямо ко мне и говорит: „Как насчет того, чтобы подыскать кобуру для твоего кольта, ковбой?“ Так вот здешние цыпочки каковы, Бык, говорю я себе.
В груди опять поднимались истерические смешинки, но Луис их подавил. Правда ли, что это Паскоу произнес слова «Кошачье кладбище»? Правда ли, что назвал его имя? Вопросы обрушивались тяжкими ударами, валили с ног, выбивали из колеи. Но услужливый разум уже дробил цепочку воспоминаний, отделял одно слово от другого, ваял новый образ. Разумеется, Паскоу произнес совсем другие слова (если вообще что-либо произнес!). Неудивительно, что в столь трагический момент потрясенному Луису прислышалось нечто. Скорее всего Паскоу мог лишь стонать да мычать, а не говорить членораздельно.
Ну, за мою жизнь встречал я горяченьких девочек, но эта малютка Энни… вернулись мы в отель, и она принялась сдирать с меня одежку еще в лифте. А уж потом и вовсе дала себе волю. Дралась, кусалась, царапалась — мне даже пришлось ее чуток сдерживать. Студия могла потребовать кадр в лохани или там еще какой, я должен был вырвать ее ногти из моей спины. Вырвал их, а ее уложил оплеухой, но она словно только сильнее взбесилась, как мне следовало бы предвидеть, а потому я просто потянулся поперек нее за моими штанами, вытащил мой ремень змеиной кожи, да и стянул ей запястья от греха подальше.
Луис изо всех сил боролся с этими мыслями. Ведь он на работе. Его предпочли пятидесяти трем другим претендентам на это место. А он бездействует, не отдает приказаний. В комнате людей что сельдей в бочке.
— Стив, дайте санитарке успокоительного, — распорядился он и сразу почувствовал себя увереннее. Будто он — командир космического корабля, стартующего с крохотной планетки, то бишь с того момента, когда Паскоу заговорил. И вся ответственность лежит на Луисе. Он должен справиться со своей работой.
А после всякий раз, как мы трахались, она заставляла меня связывать ей запястья. Вроде бы возбуждало ее еще больше. Не то чтобы для „больше“ так уж много места оставалось. Не такого была она масштаба, незнакомец: в девять баллов ураган там, откуда она явилась, просто легкий ветерок.
— Джун, дайте полицейским одеяло.
Но что ей особенно нравилось, то есть уже связанной, так это чтоб я жевал ей задницу. Она тебе, незнакомец, это позволяет? Устроюсь там, внизу, и начинаю ее есть; для меня, ну, как поднос с завтраком. А потом вроде скользну чуть пониже и чувствую, как она заерзала, и ее прямо током ударяло по всему телу. Ну, я еще поем, а потом скользну назад к ее заднице. Еще поем и языком поегозю, а потом, когда она уже совсем на взводе, я загоню язык вовнутрь, и уж тут она взрывалась. Без промаха. Хлоп — как мышеловка. Она тогда любила повторять, что теперь поняла ковбойскую сноровку.
— Доктор, мы еще их не оприходовали.
А тебе она это позволяет? — Тон стал более издевательским. — То есть бьюсь об заклад, незнакомец, ты много всяких задниц лизал так и эдак, но взаправду тебе когда-нибудь приходилось? Или малютка Энни только другим такое позволяет? Да откуда тебе и знать, а? В том-то ваша беда — вас, слюнтяев. Задаетесь, что понимаете цыпочек. А я еще не встречал цыпочку, которой требуется понимание, то есть не когда альтернатива — что ее оттрахают выше головы. Ну да продолжай, понимай цыпочек, а я продолжу их трахать.
— Все равно дайте. И посмотрите, как там наша санитарка. — Сам же взглянул на вторую. Она еще держала свой конец носилок и зачарованно смотрела на тело Виктора Паскоу.
— Санитар! — окликнул ее Луис.
В бассейне за спиной Быка на поверхности возникла еще одна мерцающая задница. На этот раз она осталась там в подвешенном состоянии на несколько секунд, и когда у Грэма отвалилась челюсть, ягодицы влажно раздвинулись. Грэм со своей подставки для чистки сапог поглядел на Быка, который высунул кончик языка и облизал губы. Грэм кинулся на Быка, но ковбой резким поворотом бедер пропустил его мимо себя, в тот же момент пинок сапогом в бедро заставил его изменить направление и ухнуть в бассейн. Хотя обычно он плавал хорошо, вода оказалась настолько вязкой, что он продвигался в замедленном темпе. Наконец несколько минут спустя он обеими руками ухватился за край бассейна. И уже приготовился выкарабкаться из воды, как на его лицо упала тень, а пальцы правой руки придавил сапог.
— Ч-ч-что?
— Эй, незнакомец, — Бык сплюнул на него, — ты все еще околачиваешься на моей собственности? Думал, тебя давным-давно выгнали. Когда я говорю, давай отседова, значит, давай. — Тут он взял свой бокал пина-колады и выплеснул молочную пену в лицо Грэма.
— Как зовут вашу напарницу?
Грэм проснулся в темноте. Кончики пальцев его правой руки были зажаты между матрасом и рамой кровати. На подушку у него натекло изо рта, и лицо было мокрым от собственной слюны. Пижамные штаны плотно обмотали ему ноги, и к своему удивлению он обнаружил у себя эрекцию.
— Ка-ка-какую?
Он ни на секунду не подумал, что она могла позволить подобное. И уж конечно, не с объемистым псевдоковбоем вроде этого. Но откуда вам знать, кем прельщалась ваша жена, прежде чем прельститься вами? Начать с того, что женщины часто поддаются по самым странным причинам вроде жалости, и вежливости, и одиночества, и злости на кого-то третьего, и, мать-перемать, ради чисто сексуального наслаждения. Грэм иногда жалел, что не испробовал поддавания по разным причинам.
— Ту, что сейчас вытошнило, — нарочито грубо бросил Луис.
— Джу-джу-джуди Делессио.
На следующий день, пока его мозг официально разбирался с законом Бонара, Карсоном и Ольстерскими волонтерами, он так и эдак рассматривал вопрос о Быке. Сны же не могут быть правдой, ведь так? На то они и сны. Предположительно существуют вещие сны — шаману явилось видение потопа, и он увел племя в холмы; да и в пределах его собственной культуры — разве перед собеседованиями об устройстве на работу вам не снятся сны, предостерегающие вас против неудачных опытов? Так почему бы не существовать снам, вещим задним числом? Куда более правдоподобная концепция, если на то пошло. Он ведь легко мог что-то воспринять от Энн на сублимированном уровне, а затем его мозг мог решиться и сообщить ему эти новые сведения тактично во время сна. Почему бы и нет?
— А вас?
Конечно, Бык его сна совсем не походил на Быка „Гремучки и рубинов“. Во сне он был агрессивным неотесанным типом, в фильме — одним из прирожденных джентльменов прерий. Ни та, ни другая ипостась, оптимистически предположил Грэм, для Энн никакой привлекательностью не обладала, но ведь обе они ложные — одна существовала на экране, другая — у него в мозгу. На что был похож реальный Бык Скелтон (и, для начала, как его зовут по-настоящему)? И, быть может, именно этот Бык понравился Энн?
— Карла. — Девушка мало-помалу успокаивалась.
— Карла, идите, посмотрите, как там Джуди. И принесите одеяло. Найдете в кладовке в приемном кабинете номер один. Там их полным-полно. Всем выйти отсюда. Кроме медицинских работников. Здесь делать нечего.
Потерпев фиаско, мозг Грэма практически без всякого подталкивания обратился к грезам о мести. Сначала он утопил ковбоя в бассейне, полном пина-колады, — последние пузыри из затопленных легких Быка были неразличимы в пышной пене на поверхности бассейна. Затем он подкупил кого-то подбросить гремучую змею под копыта лошади Быка в ту секунду, когда он проезжал мимо гигантского кактуса. Жеребец вздыбился, сбросил Быка, а тот непроизвольно ухватился за кактус, и два гигантских шипа тверже стали проткнули его кожаные брюки и пронзили его яйца, будто оливки в коктейле.
Народ потянулся из комнаты. Вскорости затихли и рыдания за стеной. Снова затрезвонил телефон. Луис нажал кнопку «ждите ответа», не снимая трубки.
Один из полицейских, тот, что постарше, похоже, лучше владел собой. К нему Луис и обратился:
Впрочем, наилучшей оказалась заключительная месть. Что-что, а манера Быка обращаться с очками-хамелеонами», особенно его доводила. Ему не нравились люди, которые носят «хамелеоны» для утверждения своей личности, однако он испытывал несколько чопорную, но активную враждебность к «хамелеонам», как таковым. Он не одобрял неодушевленные предметы, обретающие собственную жизнь, целящие образовать в мире четвертое сословие вслед за людьми, животными и растениями. Эта мысль выбивала его из колеи, даже пугала.
— Кого нужно оповещать в таких случаях? Вы можете составить список?
Как-то ему в колонке автомобилиста довелось прочесть совет, предостерегавший шоферов против пользования такими очками, если на их пути были туннели: внезапный перепад освещения выводил очки из строя на те несколько секунд, которые им требовались для перенастройки. Грэм сильно сомневался, что Бык штудирует колонки автомобилиста, а, значит, не будет готов к этой неожиданности, когда отправится из Лос-Анджелеса на север по береговому шоссе. Будем во Фриско еще до темноты, обещал он стервозной уличной шлюхе, развалившейся на переднем сиденье его «купе-де-виль». Радио было настроено на волну любимой ковыльной радиостанции Быка, на заднем сиденье покоился ящик пива.
Тот кивнул.
— Подобного у нас уже шесть лет не было. Не очень-то весело семестр начинается.
Сразу к северу за Биг-Суром они оказались перед естественным пробитым в скале туннелем. На пару секунд Бык притормозил, затем стекла его «хамелеонов» настроились, и он вновь набрал скорость. Они вылетели из туннеля под яркий солнечный свет на скорости шестидесяти миль в час. Грэм надеялся, что у Быка достанет времени на характерное восклицание: «Что тут, черт дери, творится?», но особого значения это не имело. В десяти ярдах за устьем туннеля «купе-де-виль» врезался в опущенный отвал тридцатидвухтонного бульдозера. На водительском месте сидел сам Грэм в промасленном комбинезоне и ярко-желтой каске. Вверх над отвалом бульдозера взметнулось пламя, за которым последовал труп Быка и по крутой дуге пролетел над кабиной Грэма. Грэм оглянулся, включил задний ход и медленно переехал безжизненное тело чудовищной машиной, дробя кости и раскатывая плоть в лепешку. Затем двинул бульдозер вперед, столкнул искореженный «купе-де-виль» на обочину и услышал, как обломки покатились под обрыв в Тихий океан. Потом, бросив прощальный взгляд через плечо на багрового лепешечного человека поперек шоссе, залязгал назад в туннель.
— Что верно, то верно, — согласился Луис и поднял наконец трубку.
— Здравствуйте! Кто у вас там… — начал было взволнованный голос. Луис недослушал, бросил трубку и принялся звонить сам.
— Могу я спросить тебя еще об одном? — сказал Грэм на следующую ночь, когда они лежали в постели.
— Конечно. — Энн застыла в ожидании. Но она надеялась, что все обойдется легче, чем в прошлый раз и в позапрошлый.
14
— Бык Скелтон.
Кутерьма продолжалась до четырех часов, когда наконец Луис и глава университетской службы безопасности выступили с заявлением для прессы: Виктор Паскоу с другом и невестой совершал оздоровительную пробежку. Навстречу с превышением скорости шла машина — водитель Тремонт Уидерс, двадцати трех лет. Она-то и сбила бегуна, причем от удара потерпевший головой врезался в дерево. Друзья и двое прохожих принесли его на одеяле в лазарет, где он и скончался через несколько минут. Уидерса задержали по обвинению в превышении скорости, вождении в нетрезвом виде и непредумышленном убийстве.
— Бык Скелтон? Господи, что ты смотрел? Я даже не помню, что когда-нибудь играла с ним.
— «Гремучка и рубины». Дрянь невероятная. Ты играла гардеробщицу, которая берет у героя его стетсон и говорит: «Ух ты! Нам тут такие огромные редко приходится принимать».
Редактор университетской газеты спросил, можно ли отнести смерть Паскоу за счет черепно-мозговых травм. Луис сразу вспомнил о зияющей дыре в черепе, но сказал, что заключение сподручнее давать следователю округа, который занимается случаями насильственной смерти. Редактор спросил далее, не являются ли те, кто принес Паскоу в лазарет, невольными виновниками его смерти.
— Я сказала ЭТО? — Энн ощутила не только облегчение, но и интерес. Однако из-за такого несправедливого обвинения в ней вспыхнул негодующий протест. Если он способен подумать, что я трахалась со Скелтоном, кого еще он способен заподозрить? Против обыкновения Энн решила не торопиться успокоить Грэма.
— Нет, ни в коем случае, — решительно ответил Луис. — К сожалению, мистер Паскоу, как мне представляется, получил смертельные раны, когда его сбила машина.
— Боюсь, что да, — ответил он. — И каждому слову ты придала весомость.
Вопросов оказалось немного, — предыдущий ответ Луиса расставил точки над «i». Пресс-конференция закончилась. Стив Мастертон тут же уехал домой (как показалось Луису, чтобы успеть выступить в вечерних новостях), Луис остался один: нужно разобраться в разрозненной мозаике событий дня. А может, он просто пытался скрыть самое важное, упрятать в мишуру мелких дел. Они с Чарлтон просматривали бумаги тех студентов, которые упорно преодолевали курс за курсом, несмотря на нездоровье. Двадцать три диабетика, пятнадцать эпилептиков, четырнадцать студентов с параличом ног, а также страдающие лейкемией, слепые, немые и даже один с редким заболеванием мозга, о котором Луис знал только понаслышке.
— А его реплика?
Самые тягостные минуты ожидания наступили для Луиса сразу после того, как уехал Стив. Вошла Чарлтон и протянула доктору розовый листок с запиской: КОВЕР ИЗ БАНГОРА ДОСТАВЯТ ЗАВТРА В 9 УТРА.
— Какой еще ковер? — не понял сразу Луис.
— Не помню. Какая-то муть о сыром мясе, которое они едят в Аризоне, отчего у них все вырастает большим. Что-то такое же тонко-остроумное.
— Ну, наш придется сменить, — виновато потупилась Чарлтон. — Нельзя ведь с пятном оставлять.
— И что я сказала на это?
Конечно, нельзя. Луис зашел в кладовку с лекарствами, взял таблетку стимулирующего средства, известного ему еще со студенческой скамьи. Некогда эти таблетки присоветовал друг, увлекавшийся еще и популярной музыкой. Луис чаще отказывался от сильнодействующих средств. Друг продолжал баловаться таблетками, вылетел из колледжа на втором курсе и угодил во Вьетнам военным врачом. Луис частенько представлял, как приятель, наглотавшись «колес», слушает песню своего любимого ансамбля «По джунглям».
— Ничего. Та реплика была единственной. Ты только придала себе мечтательный вид.
Однако сейчас Луису нужно отвлечься. Нет сил, сидя за столом и занимаясь чем угодно, хотя бы разбирая личные дела студентов, постоянно видеть на доске объявлений приколотый розовый листок. Нужно отвлечься.
— Да, помню, мне часто приходилось его себе придавать. Мой согретый теплой перчаткой взгляд. — Она почувствовала, как Грэм напрягся при этой фразе. — Чтобы изобразить его, я изо всех сил сосредоточивалась на последнем приличном обеде, какой ела. И тогда мои глаза туманило желание.
— Ну и?
Таблетка подействовала быстро. Тут к нему подошла ночная сиделка, миссис Бейлингс, и сказала, что ему звонит жена.
Тело рядом с ней снова напряглось.
Луис взглянул на часы: половина шестого. В половине пятого он собирался уехать домой.
— Ну и?
— Спасибо, Ненси, — поблагодарил он сиделку, поднял трубку. — Привет, дорогая.
— Ну и ты легла с ним в постель?
— Луис, как ты себя чувствуешь?
— Трахала ли я Быка Скелтона? Грэм, ты бы еще спросил про Габби Хейс.
— Отлично! Лучше не бывает!
Грэм повернулся к ней и уткнул лицо в ее предплечье. Его ладонь легла ей на живот.
— Я слушала радио, в последних известиях обо всем рассказали… Лу, как все ужасно… — Она помолчала. — И твое выступление слышала. Ты очень толково отвечал на вопросы!
— Хотя один раз я позволила ему меня поцеловать.
— Правда?
Его предположение было абсолютно смехотворным, и она сочла, что он в ответ имеет право на полную честность. И ощутила, как пальцы Грэма окостенели на ее животе. Она почувствовала, что он все еще ждет.