– Сеньор Ферреро сам этим займется. Судя по его безукоризненной компетентности в других областях, он должен быть незаменимым работником для этого заведения.

Дзен повернулся к Нальдо, который стоял, не сдвинувшись с места, очевидно, целиком погруженный в какие-то вечные неразрешимые проблемы, обдумывание которых поглощало все его время и энергию.

– Вам предоставляется возможность не понаслышке ознакомиться со слесарно-водопроводным делом и свиноводством, – сказал ему Дзен. – Уверен, что вы не упустите шанс обогатить свой личный опыт, другого может и не представиться.

Нальдо сердито посмотрел на женщину.

– Марта, почему ты позволяешь ему так со мной разговаривать?

– Да это же всего лишь шутка!

Дзен догадался, что это был прием, которым она пользовалась так часто, что он перестал действовать. Хотя с опозданием, но он также понял, что презирал в себе Нальдо: свою зависимость, недостаток мужской решительности, комплекс «маменькиного сынка».

– И кроме того, – добавила она, – тебе не помешает немного размяться. Сколько раз я тебе говорила, что физические нагрузки способствуют выработке эндорфинов, а они помогают избавиться от депрессии.

Злобно взглянув на нее, Нальдо вышел через заднюю дверь, оставив Дзена с ощущением, будто он только что выиграл очко, хотя и не играл на победу. Марта налила ему прозрачного спирта, себе – стакан вина, и они уселись за стойкой, словно для неторопливой беседы.

– Ваше здоровье, – сказала она. – Сама я крепкого не пью, но мне говорили, что это хорошая граппа.

Дзен понюхал рюмку и сделал большой глоток. Граппа была действительно недурна для местности, не имевшей традиции ее производства, хотя до высшей степени очистки, какой умели достигать виноделы в его родном Венето, ей было далеко.

– Превосходно, – сказал он, доставая сигареты и протягивая пачку Марте. Та отрицательно покачала головой.

– Так почему полиция преследует Нальдо? – спросила она.

– Мы его не преследуем. Я пытаюсь помочь ему установить местонахождение трупа его отца и провести опознание, вот и все. – Он взглянул на нее. – Он когда-нибудь говорил с вами об этой стороне своей жизни?

Поскольку она замялась с ответом, он вскинул руки вверх:

– Простите! Вы угощаете меня граппой, а я сразу начинаю вас допрашивать.

– Не в этом дело. Просто я не совсем понимаю, что вы хотите узнать. Вернее, правильно ли будет с моей стороны отвечать вам, не посоветовавшись с Нальдо.

Дзен кивнул, давая понять, что прекрасно понимает ее сомнения.

– Давайте я расскажу вам то, что он сообщил мне. Если коротко, он сказал, что тридцать лет назад у его матери был роман с неким Леонардо Ферреро. Вскоре после того как она забеременела, этот человек погиб. Мужу Клаудиа солгала, что ребенок от него. Вероятно, он никогда в этом не сомневался. Позднее, после его смерти, она открыла сыну правду, и он, по просьбе матери, стал носить фамилию ее любовника. А теперь она утверждает, что недавно найденное неопознанное тело принадлежит Леонардо Ферреро.

Марта кивала.

– Это почти все, что он рассказывал и мне, ну, он говорил еще, что этот Леонардо был военным. Больше ему самому ничего не известно.

Она допила вино и снова наполнила стаканы.

– Но вы-то знаете больше, – заметил Дзен, проникновенно глядя на Марту.

Она помолчала, однако это не было неловкое молчание, просто Марта обдумывала то, что хотела сказать.

– Когда растешь в такой среде, в какой выросла я, полиции не больно-то доверяешь. Я видела столько жестокости и обмана… Но вам я почему-то верю. У вас очень благоприятная аура.

В свое время Аурелио Дзен получал немало комплиментов в свой адрес, но это было что-то новое. Может, все дело в пробном флаконе нового лосьона после бритья, который Джемма принесла домой после встречи с менеджером по продажам?

– Я слышала об этом от одного из основателей нашего проекта, он был из первых туринских активистов, – сказала Марта. – Позже решил, что наша деятельность контрреволюционна, и уехал в Мексику организовывать восстание индейцев. В общем, на собрании, где решался вопрос о приеме Нальдо в наш коллектив, Пьеро выступил категорически против. Нальдо тогда уже носил фамилию Ферреро и в разговоре с кем-то упомянул, что его отца звали Леонардо. Это дошло до Пьеро, у которого тут же возникли подозрения. По его словам, Леонардо Ферреро участвовал в военном фашистском заговоре с целью свержения правительства, разболтал подробности этого заговора некоему журналисту и вскоре после этого был устранен – самолет, на котором он летел, взорвался в воздухе, должного расследования не было. Пьеро утверждал, что все это было уткой: откровения Ферреро не содержали никаких существенных сведений, а его самого не было на борту взорвавшегося самолета. Утечку информации о заговоре организовали, чтобы то ли смешать карты левым, то ли спровоцировать их, а печальная судьба Ферреро должна была послужить уроком потенциальным предателям, если таковые действительно имелись в организации.

– Но какое все это имеет отношение к Нальдо? Он не произвел на меня впечатления человека, которого кому-либо придет в голову использовать в качестве надежного заговорщика.

Марта рассмеялась.

– Вот и мы все подумали так же, Пьеро остался в меньшинстве. Честно говоря, мне кажется, что именно тогда он начал отдаляться от нашей общины. Он привык иметь дело с высокодисциплинированным и строго иерархическим партийным аппаратом. Мы же, хоть и пользовались еще соответствующим языком и делали вид, что действуем, но на самом деле были просто коммуной хиппи. Он считал нас кучкой любителей.

К дому подъехала машина, свет ее фар ворвался в окна. Шофер трижды просигналил.

– Кто был тем журналистом, с которым предположительно говорил Леонардо Ферреро? – спросил Дзен, раздавливая в пепельнице окурок.

– Я забыла. Похоже, он был известной фигурой в семидесятые годы. Его уважали левые и ненавидели правые. Пьеро говорил, что он сотрудничал с газетой «Унита». Брандони? Брандини? Пьеро знал его, разумеется. В те времена все знали всех. Это была и партия, и команда. И в этом наполовину состояла ее привлекательность, о чем теперь все стараются забыть.

– Кто-нибудь рассказывал об этом Нальдо?

– Конечно, нет! Вопрос был лишь в том, не возникнет ли у нас из-за него неприятностей. Но коллектив решил, что не возникнет, и эта тема была попросту закрыта.

– И он никогда не поднимал ее сам?

– Я очень сомневаюсь, что ему вообще хоть что-то известно.

Дзен согласно кивнул.

– Или что ему небезразлично. Во всяком случае, он не выказал ни малейшего интереса к сотрудничеству со мной.

– Нальдо таков, каков есть. Ему невозможно помочь, хотя мне очень хотелось бы. Знаете, есть люди, которые сознательно отталкивают спасательный круг, когда им его кидают. Они лучше утонут, чем согласятся быть кому-то обязанными.

Машина снова засигналила. Дзен подошел к окну и помахал рукой.

– Я уже жила здесь, когда он приехал, – продолжала Марта тем же ровным, спокойным голосом. – В какой-то момент между нами даже возникло что-то вроде романа. Но, в сущности, я о нем ничего не знаю. Думаю, как и он сам. Мальчики, растущие без отца, часто бывают такими. Если ты сам себя не знаешь, другим людям и подавно трудно тебя узнать. Понятно, что я хочу сказать?

Дзен запахнул пальто.

– Большое вам спасибо, сеньора. Сколько я должен за граппу?

Марта отмахнулась и пошла проводить его до двери.

– Я рада, что она вам понравилась. Приезжайте летом, когда ресторан открыт. В сезон здесь бывает очень оживленно.

Интонация ее голоса не соответствовала словам.

– Я постараюсь выбраться, – солгал Дзен.

Как только он вышел за дверь, его чуть не сбило с ног ветром. Он забрался в такси, машина развернулась и начала спускаться по грунтовой дороге. Оглянувшись, Дзен увидел, что Марта все еще стоит в дверях.

– Хорошо поужинали? – спросил шофер.

– У них закрыто.

– Неудивительно. Кто, находясь в здравом уме, сюда потащится? Но этим северянам-яппи разве что втолкуешь? Они приехали сюда в поисках простой жизни и подлинных ценностей. Я бы мог им кое-что об этом рассказать! Мой отец был фермером в здешних краях. Не как издольщик – мы владели землей. Разумеется, все дети были обязаны трудиться, но, как только отец умер, мы землю продали. Работа на измор, доктор. Ломающая хребет час за часом, день за днем. Эти пришельцы по-своему милые люди, но, откровенно говоря, мозгов у них меньше, чем у курицы. Липовые крестьяне, вот кто они такие. Притворство все это. Настоящие селяне – все, у кого есть возможность, – ждут не дождутся, чтобы уехать. Кое-кто из моих друзей даже записался в карабинеры или в армию, только бы слинять отсюда. Когда мы были подростками, то, бывало, летними субботними вечерами ездили вниз, к морю, поразвлечься. Девчонки смеялись над нашим крестьянским загаром: руки только до бицепсов, затылок и колени. Мы же весь день работали на солнцепеке! Заметьте, это было до того, как солнечному свету приписали канцерогенность.

Он резко сменил тему, когда они приблизились к перекрестку, откуда начиналась асфальтовая дорога.

– Вы заказали себе гостиницу, доктор?

– Нет, я…

– Могу рекомендовать очень хорошую. Современную, чистую, тихую и очень недорогую, здесь недалеко…

– В Песаро останавливаются какие-нибудь ночные поезда?

Короткая пауза. Шофер явно не знал, но так же явно не желал в этом признаться.

– Вообще-то да. Немногие. Вам куда, на север или на юг?

– На север.

– В Милан?

– В Швейцарию.

Гораздо более долгая пауза.

– В таком случае вам нужен самолет. Сейчас слишком поздно, конечно, но вы можете хорошо выспаться в гостинице, о которой я вам рассказывал. Ее управляющий, кстати, мой друг, так что с вашим поздним приездом не будет никаких проблем. А завтра утром, свеженький, улетите.

– Нет, спасибо, я все же предпочитаю поезд.

– Но он же будет тащиться много часов, а то и несколько дней!

– Вот и хорошо. Мне нужно кое-что обдумать.

XII

«Il Paradiso è all\'Ombra delle Spade». Да, подумал Альберто, «рай лежит в тени мечей». Минимум дважды в день больше двадцати лет он проходил мимо мемориала жертвам Первой мировой войны, находившегося в районе Рима, который он называл своей «деревней», но заключительная фраза этой простой и горькой надписи никогда не оставляла его равнодушным.

Солнце уже опустилось за крыши домов, чьи длинные тени достигли противоположной стороны бульвара. Альберто двигался напролом, словно танк, сквозь толпу послеполуденных покупателей, перемещавшихся так же хаотично, как гонимые ветром листья, опавшие с лип, окаймлявших тротуары.

All\'Ombra delle Spade. Именно там он прожил всю свою жизнь, но что знали о подобных вещах эти инфантильные взрослые люди в клетчатых акриловых пиджаках и комбинированных спортивных туфлях? Он старался не презирать их, хотя знал, что они-то будут его презирать. Скорее, их следовало пожалеть. Да, можно иметь наимоднейшую одежду, мобильный телефон новейшей модели, самый мощный мотоцикл, собаку исключительно редкой и дорогой породы. Можно иметь все, если повезет! Это не сделает тебя счастливым, но может в конце концов принести то, чего ты меньше всего желаешь, но в чем больше всего нуждаешься: понимание, что счастье – всего лишь иллюзия.

Почти полмиллиона итальянцев сгинули в этой «райской тени» во время Великой войны, еще около миллиона навсегда остались калеками, но страна быстро оправилась. А теперь итальянцы вымирают. Уровень рождаемости – один из самых низких в мире. По прогнозам, за следующие полвека население страны сократится на треть. Это будет означать конец расширенной семьи, на которой веками держалась нация. Впрочем, достаточно посмотреть на изнеженных сопляков, ставших конечным результатом этого генетического эксперимента по самосожжению, – и трудно будет не согласиться с пословицей «лучше меньше, да лучше». Создавалось ощущение, будто все итальянцы одновременно утратили волю к жизни. Единственным способом, позволявшим пока поддерживать численность населения на прежнем уровне, был продолжавшийся приток нелегальных иммигрантов, которые метали икру, как сардины. На протяжении своей долгой и пестрой истории Италия претерпела бесконечное количество нашествий, но еще никогда выживание нации не зависело от плодовитости пришельцев. Последнее нашествие, последнее поражение.

Впрочем, у нации в запасе есть еще несколько десятилетий, сам Альберто будет к тому времени давно мертв и погребен. А пока он пребывал в ладу с самим собой. Он выполнил свой долг, а что еще может сделать человек? В его жизни даже остались кое-какие удовольствия, например, обед. Альберто провел языком по внутренней поверхности зубов, чтобы вытащить застрявший кусочек свинины. «У Данте» умели кормить. Солидная, богатая римская кухня в солидном, богатом римском заведении на улице Гракхов, в самом сердце солидного, богатого римского района Прати. И публика тоже приятная, «правильная», хотя большинство из этих людей сегодня не знает, кто такие Гракхи. Они могут сыпать сотнями имен персонажей последних фильмов и телешоу, но о Гракхах понятия не имеют, особенно дети. Половина из них не помнит и событий 1975 года, что уж говорить о 175-м до новой эры. Какие-то давно умершие ребята, кому они интересны? Высокомерие молодости.

Альберто знал, кто такие Гракхи. Слуги римского народа, защитники его прав в борьбе с продажными и праздными землевладельцами, которые обогатились за счет военных трофеев, оставив солдат, выигравших для них войны, нищими настолько, что им не на что было содержать свои семьи. Правда, Гракхи нарушали закон, но лишь ради высшей справедливости и благородной идеи исторического блага своей страны и своего города. Не задумываясь, они жертвовали собственными интересами и даже жизнями во имя высших интересов общества и народа. Это единственное, что всегда стремился делать и он. Действовать во имя высшего и отнюдь не только сиюминутного блага своего народа. Ничего для себя лично. Никто не мог бы его в этом упрекнуть. Да, иногда приходилось нарушать законы, но он делал это только для сохранения в целостности и чистоте более важного Закона.

Зазвонил один из трех его мобильников. Секретная линия.

– Слушаю.

– Это Каццола, шеф.

– Подожди.

Альберто дошел до конца квартала и свернул направо, в тихую улочку.

– Слушаю.

– Боюсь, мы утратили контакт.

– Вы – что сделали?

– Объект вчера сказал своей подруге, что собирается в Венецию уладить с семейным адвокатом какие-то проблемы, касающиеся завещания его матери.

– Звучит правдоподобно. Его семья действительно живет в Венеции, и его мать недавно умерла.

– Но он также сказал ей, что полиция посылает его в Падую проинспектировать ход давно тянущегося расследования одного убийства. Я связался с друзьями в Падуе. Там в работе нет никаких дел об убийстве.

Альберто издал риторический вздох.

– Прекрасно. Значит, он узнал, что в квартире «жучки», и использовал наше оборудование, чтобы втюхать нам эту ложь.

– Если только он не пытался втюхать ее своей подруге, чтобы оторваться и навестить любовницу в каком-нибудь другом месте.

– У него нет любовницы.

– О!

– Поздравляю, Каццола. Это большой прокол. Мало того что «жучки» и телефонная прослушка теперь бесполезны, но он еще и убедился в важности операции.

– Я не виноват, шеф! Клянусь, я делал все точно по инструкции.

– Ладно, ладно. Какой прок теперь говорить об этом? Значит, ты его потерял. Когда и как?

– Ну, у его подруги был день рождения, и они поехали в загородный ресторан обедать. Перед отъездом он сказал ей, чтобы она забросила его на вокзал, когда они вернутся в Лукку, поэтому я ждал их там.

– А она вместо этого увезла его в неизвестном направлении?

– Нет-нет, они приехали на вокзал, и я слышал, как он купил билет до Флоренции. А из прослушки я уже знал, что он собирается пересесть там на «Евростар» и доехать до Венеции, он ей так сказал…

– Ближе к делу, Каццола! У меня через пятнадцать минут важная встреча.

– Ну, я поехал за ним, естественно. Купил билет в соседнее купе, чтобы он меня не видел и не смог потом узнать, зато я прекрасно видел объект через смежную дверь. Все по инструкции.

Пауза.

– Только когда вы прибыли в Санта Мария Новелла, его в поезде не было, – устало закончил Альберто.

– Да. Он выходил покурить во время остановки в Пистоле и не вернулся на свое место. Я думал, что он пересел на другое, в той части купе, которая мне не была видна. Когда выяснилось, что его нигде нет, я вскочил во встречный поезд и вернулся в Пистолу, но его и след простыл.

Альберто посмотрел на часы. Времени на то, чтобы сердиться, не было, да и смысла тоже.

– Не волнуйся, Каццола. Рано или поздно он объявится. А пока займись другими делами, о которых мы с тобой говорили. Прежде всего навести сестру Пассарини. Кто знает, может, ты и наткнешься там на нашу потерянную мишень. У меня такое чувство, что мы ходим одними и теми же дорожками. Только постарайся, чтобы ты оказался у цели первым.

Он прихлопнул крышку телефона, вернулся на бульвар и быстро пошел вдоль тротуара. Кто бы мог подумать, что все так обернется. Он, пожилой человек на пороге решающего момента в своей карьере, оказался во власти олуха, на которого и пули-то будет жалко, когда придет время. Но о том, чтобы использовать добропорядочных людей для чего-нибудь иного, кроме сбора информации и материально-технического обеспечения, не могло быть и речи. В грязной работе он мог полагаться только на себя и преданного, хотя и туповатого Каццолу.

Жаль, что этот Аурелио Дзен не на его стороне. Альберто посмотрел все, что имелось на Дзена в базе данных, как только получил донесение от полковника карабинеров из Больцано. Судя по всему, он был человеком добропорядочным. Чуть моложе самого Альберто, но по сути принадлежащий к его поколению и, кажется, из тех, кто понимает. После 68-го года таких уже не делали. У него репутация человека, который ходит своими собственными путями и играет не по правилам, но в этом нет ничего плохого, если дело того требует. В политических связях не замечен. Однажды поднялся небольшой шум вокруг его имени, когда агент по фамилии Лесси пытался возложить на Дзена вину за смерть своего коллеги на Сицилии, но ничего у него не вышло. По отзывам, Лесси всегда считали эдакой «пушкой, сорвавшейся с лафета», от него можно было ожидать чего угодно. После того как его вынудили уйти в отставку – ко всеобщему облегчению, – он начисто исчез из вида.

В любом случае, напомнил себе Альберто, Дзен не так уж важен. Ключевой фигурой в деле оставался Габриэле Пассарини, единственный, кроме него самого, остававшийся в живых член их тогдашней ячейки «Медузы». Как только с ним будет покончено, полиция может вынюхивать и выслеживать сколько душе угодно. Альберто уединится в своем доме здесь, в Прати, закроет ставни, перестанет читать и слушать новости и устроит себе отдых, зная, что работа сделана хорошо и жизнь прожита не зря.

Он мысленно переключился на предстоявшую встречу с людьми из Министерства обороны, о которой – «чтобы прояснить ситуацию» – они попросили в выражениях, скорее напоминавших приказ. Наверняка хотели убедиться, что их задницы будут прикрыты, если что-то пойдет не так. Альберто не счел возможным отказать, однако, сославшись на соображения безопасности, предложил встретиться не в самом министерстве, а в форте Бочче, штабе военной разведки.

Они, в свою очередь, отклонили это предложение, очевидно, не желая давать Альберто преимущество «своей площадки» так же, как он не желал играть на их поле. В результате был достигнут компромисс: встречу назначили в заброшенных казармах тренировочного лагеря в самом центре Прати, в нескольких минутах ходьбы от дома Альберто. Путь от ресторана, где он обедал, занял десять минут, разговор с Каццолой – еще пять, но Альберто все равно поспевал в срок.

Он тщательно обдумал предстоявшую встречу, вплоть до того, следует ли ему надеть форму. В конце концов решил, что не стоит: открытая демонстрация его положения и власти не могла перевесить того факта, что дело являлось все-таки сугубо военным. Эти люди будут либо высокопоставленными гражданскими чиновниками, либо перспективными политиками. Так или иначе, их цель – подняться в политической иерархии до таких высот, где воинское звание уже ничего не значит. Они наверняка придут в цивильном, значит, и он придет в цивильном.

Альберто также серьезно обдумал, что им сказать. Решить точно заранее не представлялось возможным, поскольку он пока не знал, насколько они осведомлены и до какой степени готовы предоставить ему свободу действий при условии, что сами останутся в тени. Поэтому он заготовил несколько вероятных вариантов, которые, как он надеялся, предусматривали любой поворот событий. Но выбрать нужный вариант и очень корректно сформулировать свои ответы предстояло на месте, причем не мешкая. Эти люди могли быть штатскими, но было бы ошибкой считать, что по этой причине они непременно окажутся дураками.

Городские виллы по правую руку от него сменились глухой высокой стеной, по гребню которой зигзагами была натянута колючая проволока и через равные промежутки установлены щиты с надписью: «Военная зона». Несколько минут спустя Альберто дошел до ворот, предъявил удостоверение часовому и благосклонно кивнул в ответ на уважительное приветствие. Дела пошли несравненно лучше после того, как правительство отменило обязательный призыв. Теперь армейское пополнение составляли молодые люди, прошедшие предварительный отбор в соответствии с их способностями к военной службе, а не стадо забритых против воли отбросов, смирившихся с суровой перспективой двухгодичного рабства, которое было лишь платой за поддержание демократии в армии и предотвращение угрозы вооруженных переворотов.

– Ваши гости уже здесь, сэр, – сказал часовой, указывая на черный лимузин, припаркованный в конце двора. Водитель в фуражке и темных очках стоял со скучающим видом, опершись на правое переднее крыло, и курил, читая газету.

– Когда они приехали?

– Минут десять тому назад. Их трое. Всех проводили в бывший кабинет заместителя командира, крыло «В».

Альберто посмотрел на часы. Они прибыли раньше времени, черт бы их побрал, – решили заработать очко еще до начала встречи. Ну что ж, если им угодно играть в эти глупые игры – мы, мол, покажем, кто сильнее, – извольте, у него в запасе тоже найдется несколько трюков.

– Полковник уже вернулся с обеда? – спросил Альберто у часового.

– Никак нет.

– Свяжитесь с дежурным офицером и скажите, чтобы он бегом бежал в кабинет командира.

– Слушаюсь.

Альберто пересек двор, прошел через ворота, перекрывавшие арку – вход на учебный плац, – и поднялся на два марша по каменной лестнице. Убедившись, что коридор пуст, он повернул направо и вошел в первую дверь.

Комната не блистала великолепием, но вид имела обитаемый и деловой. На столе лежали папки и бумаги, на стенах висели большие карты и – в рамках – свидетельства о военных наградах. Альберто знал, что человек, номинально еще командовавший этим умирающим учреждением, заглядывал сюда лишь изредка – когда одолевала ностальгия по былым временам. Знал он также, что обед полковника неизменно сопровождался двухчасовой сиестой в личных апартаментах на другом конце учебного плаца.

Дверь у него за спиной открылась, вошел дежурный лейтенант. Альберто отдал ему распоряжения и сел за стол. Кресло было старомодное, вращающееся, из темного дуба. Он приспособил его себе по высоте так, чтобы ноги касались пола, взял ручку, лист бумаги из бювара и едва успел сделать вид, что пишет, как дверь снова открылась.

– А, вот и вы! – любезно воскликнул Альберто, когда в комнату вошли три человека в сопровождении дежурного лейтенанта. – Я уж стал волноваться, не случилось ли чего. Прошу садиться. Лейтенант, принесите еще один стул.

– В этом нет необходимости, – сердито бросил один из министерских чиновников. – Я предпочитаю постоять. Насиделся за те пятнадцать минут, которые нам пришлось прождать в соседнем кабинете!

Альберто изобразил уместную озабоченность.

– В самом деле? Приношу свои извинения. Вас, должно быть, проводили не в ту комнату.

Гости неуверенно переглянулись, а лейтенант, отдав честь, удалился. Тот из гостей, который выразил недовольство, нетерпеливо указал своим спутникам на два стула, стоявшие у большого стола. Лет тридцати пяти, чопорный и напыщенный, он даже не пытался скрыть своего раздражения приемом, оказанным ему и двум его сопровождающим.

– Я Франческо Белардинелли, личный секретарь заместителя министра, – представился он. – Вам, разумеется, известно, что мы приехали обсудить. Похоже, существуют серьезные расхождения в трактовке фактов, имеющих отношение к делу. Сделайте одолжение, изложите вашу версию событий. Только, пожалуйста, коротко. У меня всего час времени, четверть которого мы уже потеряли из-за этого недоразумения.

Более молодой из двух его помощников включил маленький диктофон и поставил его на стол, затем достал блокнот и занес над ним ручку. Его старший коллега сидел неподвижно, глядя в потолок, словно рабочий ремонтной бригады, изучающие следы протечки. Секретарь и лакировщик информации, подумал Альберто. Он чувствовал себя школьником, вызванным к директору для объяснений по поводу окна, разбитого в доме старой дамы. К счастью, ответ у него был заготовлен.

– Боюсь, я не смогу удовлетворить вашего пожелания, – сказал он.

Франческо Белардинелли окатил его ледяным взглядом.

– Что это должно означать?

– Дело сопряжено с весьма деликатными вопросами, затрагивающими национальную безопасность, – ровным голосом пояснил Альберто. – Согласно условиям, на которых оно мне было поручено, я могу полностью открыть все факты только самому министру.

– Я – представитель министра, – вскипел Белардинелли.

– Так же, как и шофер, который вас сюда привез.

– Да как вы смеете! – заорал Белардинелли, уже не скрывая своей ярости.

Альберто примирительно поднял руки вверх.

– Это вопрос допуска к секретной информации, доктор. Первое, что я сделал, когда была назначена эта встреча, – проверил уровень вашего допуска. Сожалею, но он недостаточен, чтобы позволить мне изложить вам все относящиеся к делу факты. Тем не менее я готов ответить на любые имеющиеся у вас вопросы, если это не выходит за рамки тех ограничений, которые я упомянул.

– Это неслыханная наглость, Гуэррацци! Служащие SISMI обязаны предоставлять доклады министерству.

– Я обязан предоставлять доклады только своему непосредственному начальству – лично министру обороны и, естественно, премьер-министру и президенту республики по их требованию. Но никак не личным секретарям с допуском секретности класса ВЗ.

Белардинелли впечатал правый кулак в левую ладонь.

– Понятно! Значит, эта встреча – чистый фарс и пустая трата времени? – Он повернулся к своим сопровождающим. – Мы уходим.

Альберто встал.

– Подождите минуту, доктор. Уверен, мы сможем найти компромисс, который удовлетворит ваши требования, не затронув национальной безопасности. Для начала: могу ли я узнать, чем вызван такой интерес к делу со стороны министерства? Ведь это всего лишь маленький грязный секрет тридцатилетней давности, не имеющий ни малейшей связи с настоящим, если, конечно, его разоблачение не грозит суровыми неприятностями вооруженным силам и не повлечет за собой сокрушительную критику и подрыв репутации. Впрочем, кое-какие шаги для того, чтобы этого не произошло, уже предприняты, и я не сомневаюсь, что дело будет предано забвению через неделю-другую. Честно говоря, было бы лучше, если бы вы никак не вмешивались и предоставили действовать профессионалам.

Белардинелли смерил его презрительным взглядом с противоположного конца комнаты.

– Представляю себе, как, должно быть, трудно вам взглянуть на дело более широко, полковник. Ведь вы замкнуты в своем узком тайном мирке шифровальных справочников, засекреченных документов и уровней допуска. Но даже вам должно быть ясно, что перестановки в кабинете министров неизбежны. Если что-то пойдет не так, одна или несколько партий могут отказаться от участия в коалиции, и правительство падет. Наши соперники в Министерстве внутренних дел уже начали собственное расследование.

Альберто кивнул.

– Офицер по имени Аурелио Дзен.

– Браво. Рад убедиться, что вы, по крайней мере, осведомлены. Тем не менее здесь кроется какой-то секрет, который необходимо раскрыть. Вы отказались объяснить его природу, но признали, что секрет существует. Если этому Дзену удастся его разгадать и станет ясно, что небылица про несчастный случай в результате применения нервно-паралитического газа во время учений, которую мы запустили, есть чистая ложь, люди из Министерства внутренних дел выиграют главный приз. Они, разумеется, не упустят возможности раздуть это дело до небес, и результат их деятельности может решить судьбу нынешнего правительства. Так вам ясно или вы предпочитаете, чтобы я изложил свои объяснения в форме комикса?

Альберто решил спустить ему этот выпад. Он примирительно кивнул и снова сел.

– Я понимаю и полностью разделяю вашу озабоченность, доктор, но позвольте вам напомнить, что история о нервно-паралитическом газе, которую вы справедливо назвали небылицей, была запущена не SISMI, а какими-то армейскими службами, которым не терпелось поскорее объяснить тот факт, что жертва, найденная в альпийских катакомбах, уже однажды погибла – тридцать лет назад над Адриатикой во время взрыва на борту военного самолета.

– Значит, они знали, кто он? – опешил Белардинелли.

– Они знали, кто он.

– Несмотря на то, что карабинеры зарегистрировали труп как неопознанный?

– Мне удалось им помочь.

– А вы откуда узнали?

Альберто сокрушенно вздохнул.

– Ответ на этот вопрос относится к тому уровню секретности, на который я ссылался ранее. Скажу лишь: по различным каналам и из разных источников, которые имеются в распоряжении моего департамента, я сумел условно идентифицировать тело как труп лейтенанта Леонардо Ферреро.

– Но вместо того, чтобы сообщить эту информацию карабинерам в Больцано, вы наложили на нее гриф «совершенно секретно» и приказали им изъять тело из больницы и перевезти в Рим.

Альберто пожал плечами.

– Вероятно, это было немного поспешно, но в той ситуации казалось лучшим способом действия.

Белардинелли скептически покачал головой.

– Очень хорошо, – сказал он. – Значит, это тело лейтенанта по фамилии Ферреро. Из какого полка?

– Альпийских стрелков.

– И как он погиб?

Наступил момент, который Альберто тщательно подготовил. Он встал и пристальным взглядом обвел комнату, будто боялся, что их подслушивают.

– Это действительно был несчастный случай, однако произошел он не в то время и не так, как излагается в версии, представленной вам источниками в вооруженных силах. Реальные факты совсем другие. Прежде всего, вы должны понимать, что армейские нравы во времена, о которых идет речь, отличались от тех, что существуют сегодня. Например…

– У нас нет времени на лекцию по военной истории, полковник, – перебил его собеседник. – Будьте любезны придерживаться фактов.

– Отлично. Похоже, что лейтенант Ферреро и несколько его сослуживцев – младших офицеров принимали участие в каком-то ритуале посвящения, что не было редкостью в те времена. Они провели выходные дни, а может, и не только выходные, в месте боевых действий, где очень много служащих их полка сложили головы в период Великой войны. Поскольку вы напомнили мне о недостатке времени, я не буду подробно описывать испытания, через которые они обязаны были пройти, чтобы стать «братьями по крови» наших погибших героев. Достаточно сказать, что испытания эти были в высшей степени тяжелыми и болезненными. К несчастью, лейтенант Ферреро, вероятно, страдал каким-то неизвестным заболеванием, из-за которого его участие в инициации окончилось фатальным образом.

– А почему те, кто были с. ним, просто не доложили о случившемся и тогда же не извлекли тело на поверхность?

– Естественно, по возвращении они доложили о трагедии полковнику, командовавшему подразделением в Вероне. Прав он был или нет, но полковник решил не обнародовать истинной причины смерти Ферреро, чтобы не стало всеобщим достоянием то, чем занимались его офицеры. Учитывая тогдашнюю нестабильную политическую ситуацию, он опасался, как бы левые пропагандисты не ухватились за инцидент, чтобы еще больше дискредитировать армию. Поначалу он хотел приказать, чтобы тело извлекли из туннеля, и заявить, что Ферреро умер вследствие инцидента во время учений, но несколько дней спустя над Адриатикой потерпел крушение военный самолет, совершавший перелет из Вероны в Триест. Находившиеся на борту люди погибли, и полковник устроил так, чтобы фамилия лейтенанта Ферреро оказалась в списке.

Белардинелли переглянулся со старшим помощником, который теперь изучал стены на предмет возможных трещин.

– А он ловок, не правда ли?

– Очень, – ответил помощник.

Невозможно было понять, имел ли этот обмен репликами комплиментарный смысл.

– Что насчет семьи Ферреро? – спросил Белардинелли.

– Его отец уже умер. Мать страдает болезнью Альцгеймера в последней стадии и живет в доме престарелых. Есть еще две сестры, но они, разумеется, уверены, что их брат погиб тридцать лет назад в авиакатастрофе.

– А где находится труп в настоящее время?

– В морге военного госпиталя в Риме. – Альберто почтительно наклонил голову. – Я не считал себя вправе предпринимать какие бы то ни было действия, доктор, пока мы с вами не переговорили.

Белардинелли прошагал к столу, выключил диктофон и сделал знак своим помощникам выйти.

– Кремируйте его, – сказал он Альберто. – Немедленно. Под вымышленным именем. Прахом можете распорядиться по своему усмотрению. – Уже в дверях он обернулся: – Этот человек с Виминальского холма…

– Дзен?

– Да. Если представится случай, закопайте и его. Вы поняли?

Альберто услужливо кивнул.

– Конечно, доктор. Конечно.

XIII

Да, подумала Клаудиа, это другое. Разница, прежде всего, состояла в причине, по которой этот человек искал контакта с ней, но все же…

– Разумеется, – сказала она. – С удовольствием.

Мужчина улыбнулся почтительно-галантной улыбкой, но было нечто в его взгляде… Он на добрых десять лет моложе меня, подумала Клаудиа, взглядом провожая его до лестницы. Точно как Леонардо. Конечно, тогда десять лет разницы значили гораздо больше. И все же…

Клаудиа вернулась к игре и попробовала сосредоточиться на ней. Венецианец, сказал он, когда она поинтересовалась именем. «Venessiani gran signori» [26]. Он по всем статьям был истинным джентльменом, но того особого типа, представители которого точно знают, когда нужно прекратить вести себя по-джентльменски. «Veronesi tutti mati» [27] – так кончался шуточный стишок. Веронцев все считают немного чокнутыми, а у Клаудии сейчас и впрямь было настроение, располагавшее к какому-нибудь безумству.

Отчасти и поэтому она отправилась за границу. Кампьоне, конечно, нельзя назвать заграницей в строгом смысле слова, однако двусмысленность статуса делала это место еще более привлекательным. Кампьоне было совершенно особым местом, исключением из всех правил. Достаточно сесть на паром в Лугано, обогнуть полуостров, пересечь озеро – и на пристани в нескольких шагах от Гранд-отеля «Люгюбр Манифик» ты сходишь на берег по-швейцарски спокойным, уравновешенным и защищенным. Так ей всегда казалось.

В былые времена они с Гаэтано ездили сюда минимум раз в год и всегда не в курортный сезон, как сейчас. Она никогда не забудет охватывавшее ее здесь чувство волнения и предвкушения, а больше всего – то, как менялся здесь Гаэтано. Он становился еще более энергичным и нетерпеливым, словно был одним из тех серьезных игроков, каких привлекало здешнее казино, одним из тех, кто, не задумываясь, мог рискнуть миллионом лир – суммой, какую в те времена многие были не в состоянии заработать и за всю жизнь, – и за один вечер их проиграть.

На самом деле, однако, Гаэтано проводил за игорным столом совсем немного времени.

– Зачем ты сюда ездишь, если не собираешься играть? – как-то спросила она его.

– Чтобы встречаться со своими банкирами, – с двусмысленной улыбкой ответил он.

Гаэтано бывал в Кампьоне и до, и во время войны, когда, по его словам, это место являлось знаменитой базой шпионажа, отмывания денег и секретных встреч неофициальных дипломатов, выполнявших всевозможные несанкционированные миссии.

После того как они с мужем несколько раз вместе символически появились в игорном зале, считалось в порядке вещей, что она возвращалась туда без него, это не вызывало ни малейших комментариев ни со стороны персонала, ни со стороны других игроков. В некотором роде это было то же самое, что ходить в церковь. Следовало соблюдать определенные правила, но значение имело лишь то, что они молились одному богу. В данном случае – деньгам.

Впрочем, для Клаудии деньги никогда не были важны. Так же, в сущности, как и Бог. Что она обожала, так это свободу, чувственный запах пота, риск и напряжение нервов. Она всегда устанавливала себе четкие рамки относительно того, сколько можно проиграть, и строго их придерживалась – так же, как и в любовных связях. У нее были правила, которые она ни при каких условиях не нарушала. За исключением одного случая – с Леонардо, – когда было нарушено главное правило: никогда не вступать в связь с кем бы то ни было, принадлежащим к кругу, в котором вращались они с мужем. Но Леонардо – особый случай.

Звон монет снова привлек ее внимание к игре, которую до того Клаудиа вела, не задумываясь. Сто франков, максимальный джекпот! Добрый знак, решила она, опуская в прорезь очередную монету. И все же, какое хладнокровие у этого Дзена! Как он занял место за ее игровым автоматом, пока она выходила на минуту по неотложной нужде. И как очаровательно потом извинился и пригласил ее выпить с ним кофе сегодня днем.

Было унизительно опуститься до игры на автоматах, но еще унизительней казалось Клаудии явиться вечером одной в тихие просторные залы верхнего этажа, предназначенные для giochi francesi [28], где серьезные игроки собирались лишь после десяти-одиннадцати часов. Кроме того, старая вилла, где казино находилось в прежние времена, была разрушена и взамен выстроено это бесцветно-шикарное уродство, которому в ближайшее время предстояло, в свою очередь, уступить место апробированной в Лас-Вегасе фантастической конструкции, уже возводившейся рядом, чуть выше по склону холма. Все изменилось. Оставалось лишь стараться не принимать это слишком близко к сердцу.

Двадцать франков уже истрачены. Клаудиа выставила символы в ряд, дернула ручки в двух-трех колонках и запустила механизм. Чем на самом деле занимался Гаэтано каждый раз, когда они сюда приезжали? Даже будучи в те годы легкомысленной новобрачной, она обратила внимание, что он неизменно привозил с собой два пустых чемодана, которые были отнюдь не пусты, когда они на обратном пути пересекали границу в Кьяссо.

Шоссе в то время еще не построили, и приходилось порой выстаивать бесконечные очереди на пропускном пункте. Гаэтано нервничал, сидя рядом с ней на заднем сиденье, его тело каменело от напряжения, хорошее настроение улетучивалось, он становился почти злобным. Но служебную машину с пассажирами и водителем в военной форме всегда пропускали через таможню не только без досмотра, но и без вопросов. Часто за рулем был Несторе. Несторе ей всегда нравился, она с ним даже невинно флиртовала. Он тоже любил Кампьоне и иногда шутил: «Если я когда-нибудь разбогатею, вот где я хотел бы жить!»

Сейчас, когда она мысленно возвращалась в прошлое, ей казалось странным, почему Несторе или кто-нибудь другой из молодых офицеров мужниной «конюшни» всегда исполнял роль шофера в этих поездках. Если подумать, странно, что они ездили именно в Кампьоне. Гаэтано никогда не брал жену с собой туда, где ей действительно хотелось побывать: в Париж, Вену или Лондон. Только в Кампьоне – скучный городок на берегу озера, где, кроме игорных заведений, ничего не было. И это при том, что Гаэтано не был игроком. Но в то время она не жаловалась. Молодые жены не жалуются. До тех пор, пока их мужья счастливы. До тех пор, пока они не обвиняют жен в своих несчастьях. До тех пор, пока они не интересуются другими женщинами.

Только сейчас ей пришло в голову, что Гаэтано вполне мог интересоваться другой женщиной, потому-то и оставлял жену в казино, где она была под присмотром, а сам встречался с любовницей – быть может, в том самом номере, куда ей предстояло сегодня вернуться и где они всегда останавливались во время тех давних визитов. Впрочем, самой Клаудии этот сценарий казался неубедительным. Гаэтано был на двадцать лет старше нее, и вскоре после их женитьбы интимные отношения, в сущности, вообще перестали его интересовать.

С другой стороны, для Гаэтано было очень важно содержимое потертых кожаных чемоданов, которые он привозил из путешествий с красивой молодой женой. Однажды, на вилле, он споткнулся, и один из чемоданов покатился по лестнице – так же, как впоследствии покатился по ней он сам. Чемодан открылся, и Клаудиа увидела ошеломляющее количество стотысячных купюр в перевязанных резинками пачках. Когда она спросила, откуда у него столько лир, Гаэтано сухим раздраженным тоном, каким никогда прежде с ней не разговаривал, заявил, что это служебное дело, и заставил ее поклясться никогда никому об этом инциденте не рассказывать. Будто она собиралась! Клаудиа бывала неверна Гаэтано, но не в этой сфере.

Ей не хотелось думать о прошлом, но думать сейчас было больше не о чем. А этот Дзен кажется гораздо более значительным, чем казался бы при иных обстоятельствах. И еще есть ощущение, что он чего-то хочет. Клаудиу немного позабавила идея, что он хочет ее, однако ей хватило здравого смысла признать, что времена, когда посторонние мужчины стремились познакомиться с ней именно по этой причине, миновали – даже здесь, в казино Кампьоне.

Тогда что ему нужно? Если не это, то что? Едва ли кому-нибудь когда-либо было нужно от нее что-то большее, чем деньги, как сыну, или доброе слово, замолвленное перед Гаэтано, как его подчиненным. Сначала она подозревала, что и Леонардо хотел от нее того же, а потому была с ним очень суха. Этот период их отношений она намеренно не вспоминала, предаваясь мыслям о прошлом в домике, где некогда проходили их свидания. А ведь это задержало начало их романа по крайней мере на месяц, притом что у них, как выяснилось, оставалось так мало времени. Так мало!

Хватит. Итак, сеньор Дзен. Да, было в нем нечто от человека, ищущего благосклонности, он словно намекал, что у нее есть то, что ему нужно, и готов был усердно оказывать ей внимание, чтобы это получить. Но что это могло быть? Ей, конечно, пришло в голову, что этот человек – авантюрист, один из обаятельных беспринципных мошенников, посещающих казино в поисках богатой жертвы. Несмотря на то, что, когда он к ней подкатился, она играла всего-навсего на автоматах, – а подкатился он намеренно, это интуиция подсказывала ей безошибочно, – манеры Клаудии, одежда и, увы, возраст делали ее подходящей жертвой. Безусловно, ему что-то нужно, это ясно, но что?

Отдаленно это напоминало поведение Данило сразу после смерти Гаэтано, когда он вдруг стал каким-то вкрадчиво-заботливым. Поначалу Клаудиа думала, что это просто занудный способ выразить сочувствие безутешной вдове, но через некоторое время его постоянные вопросы, задававшиеся всегда так, будто он был профессиональным утешителем, помогавшим ей примириться с необратимостью случившегося, стали немного слишком конкретными и настойчивыми.

Что именно она делала в тот момент, когда Гаэтано упал с лестницы? В какой комнате находилась? Слышала ли что-нибудь? Когда она поняла, что произошло? Что сделала после этого? И так далее, и так далее, и так далее, пока однажды ей это не надоело и она не сказала ему: «Ты, кажется, думаешь, что я его убила, не так ли?»

Он действительно так думал. Это было написано на его лице, когда он отчаянно отнекивался, пытался изобразить искреннее негодование и возмущение, которого заслуживал подобный вопрос. Только у него плохо получалось. Клаудиа его прогнала, и когда они опять начали встречаться приблизительно год спустя, этой темы никогда больше не касались. Клаудиа долго держала Данило на расстоянии, но со временем решила, что или она ошиблась, или он изменил свое мнение. Тема была закрыта – по крайней мере, так она думала, пока Данило снова в завуалированной форме не выразил своих подозрений, рассказывая ей об обнаружении трупа Леонардо.

Кстати, надо позвонить Нальдино и узнать, как обстоят дела с подачей заявления в суд. Клаудиа не тешила себя иллюзиями насчет собственного сына. Он был порядочным, но нерешительным, таким же, как его отец, и нуждался в постоянном руководстве, чтобы чего-нибудь добиться. Наверно, ему было бы полезно отслужить в армии. Есть люди, которые способны максимально реализовать свой потенциал, только исполняя приказы. Немодная истина, как и многие другие.

Ровно в четыре часа ее исключительно пунктуальный поклонник подъехал к выходу из казино, чтобы отвезти ее в бар «Красное и черное», располагавшийся на главной площади маленькой деревушки у подножия горы. Вечером, попозже, здесь собирались крупье и вышибалы, чтобы расслабиться перед началом ночной смены. Сначала Клаудиа удивилась, почему он пригласил ее туда, а не в одно из более фешенебельных туристских заведений, разбросанных вдоль тенистого променада над озером, но, вероятно, Дзен предпочитал чуть более грубые и пикантные ощущения. Так же, как Леонардо (тот, как только перестал сдерживаться, сделался деспотичным). Честно признаться – так же, как и она.

Клаудиа заказала капуччино, Дзен – пиво.

– Вы часто сюда приезжаете? – спросил он.

Это было такое классически заурядное начало разговора, что Клаудиа едва не рассмеялась. Впрочем, учитывая обстоятельства, она решила воспринять вопрос буквально.

– Уже несколько десятков лет.

– В самом деле?

– О, да! Мы с покойным мужем регулярно посещали Кампьоне.

Пусть знает, что она свободна.

– Значит, вам везло за игровым столом?

– Я всегда оставалась при своих.

– А ваш муж?

Клаудиа начинала чувствовать себя свободно и раскованно в обществе этого мужчины и решила нарисовать романтическую, пленительную и немного таинственную картину своего брака, весьма отличную, надо сказать, от реальной. Чтобы заинтриговать его.

– О, ему везло гораздо больше, чем мне. Он увозил отсюда полные чемоданы денег.

– У него была система? Всегда мечтал узнать по-настоящему эффективный способ.

– Нет-нет. Он не был игроком. Он приезжал сюда встречаться со своими банкирами.

– В Кампьоне нет банков.

– Ну, не знаю, так он мне говорил.

Дзен кивнул.

– Вероятно, он все-таки был игроком, только играл в другие игры, не те, что в казино.

Клаудию смутило его замечание, но Дзен сменил тему и продолжил серию «вопросов, требующих ответа – да». Это была фраза, которую Дзен помнил со школы, и технология, которую Клаудиа помнила по гораздо более близким временам: пусть привыкнет говорить «да», тогда труднее будет сказать «нет», когда наступит нужный момент. Но на какой вопрос этот Дзен хотел получить от нее утвердительный ответ? Ужин здесь или по возвращении в Лугано? С последующим ночным посещением залов верхнего этажа, где играют в рулетку, шмен де фер, очко и прочие «французские игры»? А что дальше? «Французские игры»?

В конце концов, однако, все оказалось совсем не так, как она себе представляла.

– Пожалуй, лучше мне выложить карты на стол, – сказал Дзен, доставая из портмоне визитку. – Вернее, карточку.

«Национальная полиция», – прочитала она.

Значит, ее все-таки настигли. И он арестует ее за все, что она натворила, уж это точно. Он уничтожит ее. Несмотря на все ее старания забыть, в глубине души она ждала этого момента последние пятнадцать лет. И вот час настал, а она так и не успела к нему подготовиться.

– Как вы меня нашли? – спросила она, чтобы потянуть время.

Дзен по-прежнему старался быть обаятельным, поэтому улыбнулся.

– Я встретился с вашим сыном, сеньора. С Нальдо Ферреро. Вчера вечером я навестил его в сельском ресторане в Марке. Он сообщил мне, что вы отправились в Лугано. Я походил по отелям и нашел тот, в котором вы зарегистрировались. Администратор сказал, что вы на день уехали в Кампьоне. А уже здесь на вас мне указал один из служащих казино.

Несмотря на то, что деньги и автомобильные номера здесь швейцарские, Кампьоне – часть Италии, напомнила она себе. Этот человек имеет право ее здесь арестовать. А вот на противоположный берег озера его власть не распространяется. Она украдкой взглянула на часы. Следующий паром отбывал меньше чем через десять минут.

– Я по поводу обстоятельств смерти, – продолжал между тем Дзен, – и, разумеется, личности отца Нальдо.

Время бежать пока еще не пришло. Теперь требовалось абсолютное спокойствие.

– В свое время я сделала соответствующее заявление полиции, – ответила она так, словно он был назойливым журналистом, а она – звездой, пойманной врасплох. – Меня допрашивали несколько раз, и я сообщила все, что знала, пока события были свежи в моей памяти. Протокол должен лежать в какой-нибудь старой папке. Право, не понимаю, чего еще вы от меня ждете?

Это был рискованный ход, но, судя по всему, он сработал. Дзен смешался и почувствовал себя неловко. Она снопа посмотрела на часы, потом в окно на темнеющее озеро.

– Нальдо Ферреро сообщил мне, что он ваш сын от Леонардо Ферреро и что вы побудили его затребовать официальное разрешение на выдачу тела, недавно найденного в Доломитовых горах, на том основании, что это тело его отца.

На миг Клаудиа сама сильно смутилась. Не пытайся разгадать его стратегию, сказала она себе. Смелость сработала один раз – авось сработает и второй.

– Это чушь! – Она вздохнула и жестом дала понять, как неприятно ей все это. – Дело в том, что Нальдо – фантазер. То, что он в детстве любил фантазировать, вполне нормально. Но теперь… Мой муж Гаэтано во многих отношениях был человеком тяжелым. Ему что казарма, что дом – было все едино. Приказ есть приказ, и малейшее неповиновение каралось. Нальдино пошел скорее в мою родню, чем в его, что, естественно, осложняло их отношения. По мере того как Гаэтано становился все более непримиримым и тираничным, сын все больше бунтовал. То была эпоха, когда дух бунтарства витал в воздухе, если помните. Словом, когда Гаэтано умер после того несчастного случая, Нальдино вбил себе в голову, что он вовсе не его сын, что его настоящий отец – кто-то другой. Он даже изменил фамилию, чтобы доказать это. Распространенный психологический феномен. Наверняка для него существует специальный термин, хотя я сейчас не могу вспомнить.

Дзен сочувственно кивнул.

– Но откуда он узнал, какую фамилию ему следует взять? Как пришла ему в голову мысль, что настоящий отец умер еще до его рождения? Некто, кого он не только никогда не видел, но о ком и не слышал-то никогда?

Это был более трудный вопрос, в ходе предыдущего следствия его ей не задавали.

– Ну почему же? Он слышал о Леонардо, – словно со стороны услышала она собственный ответ.

– От кого?

– От друзей.

– От своих друзей?

– Нет-нет, от наших.

– Ваших с Леонардо?

– Моих и моего мужа, разумеется.

Дзен достал из кармана пачку сигарет и предложил ей. Клаудиа отрицательно мотнула головой.

– Вы позволите? – вежливо спросил Дзен.

Она рассеянно кивнула. Где же паром? В галантных манерах этого человека, в его долгих паузах и на первый взгляд бесхитростных вопросах было нечто, не оставлявшее сомнений в том, что он уже знает все ответы и просто играет с ней, желая посмотреть, в чем еще он может заставить ее признаться до того, как стиснет пальцы на ее горле. Может, он нашел Книгу? Дура она, что сохранила ее, но Клаудии никогда и в голову не приходило, что кто-то заинтересуется событиями, которые даже ей казались теперь древней историей.

– Простите, сеньора, я не совсем понимаю. Ваш сын родился в 1974 году, правильно?

– Да.

– А ваш муж умер в 1987-м?

Она утвердительно кивнула.

Значит, Нальдо в момент смерти отца было тринадцать лет.

На нее вдруг снизошло озарение.

– Да. Это очень деликатный возраст, очень трудный. Вероятно, мальчику было легче примириться со смертью отца, придумав, что тот ему не отец.

Пока она произносила это, Дзен комически хмурил брови.

– Но, повторяю, непонятно, почему в качестве суррогатного родителя он выбрал человека умершего, причем умершего еще до его рождения?

Клаудиа развела руками.