— Не могли бы мы вернуться к теме?

— Это к какой же?

— Завещание.

— Что еще за завещание?

— Я обсуждал с детьми, как нам следует распорядиться наследством.

— Люси оставила завещание? Чтоб мне! Вот уж не думал, что она выберет время для этого. Полагаю, она оставила все ребятишкам.

— «Все» практически сводится к дому. Им обоим по трети, остальное мне.

— Вот как? Неплохо для вас. Он же теперь должен стоить четверть миллиона, не меньше. Когда мы его купили, он был, как говорится, бросовым. Но демографическая обстановка с тех пор немножко изменилась.

Мы с Люси несколько месяцев назад оценили дом. Риэлтер сказал, что нам следует запросить за него двести семьдесят и рассчитывать продать его минимум за двести пятьдесят.

— Вы, видимо, хорошо осведомлены.

— Недвижимость — еще одно мое маленькое хобби. Однако, насколько я понял, мне не причитается ни цента, так при чем тут я?

— При том, что Клер, Фрэнк и я должны решить, продавать ли дом сейчас, обналичить его или нет, из чего, разумеется, следует, что мне надо немедленно подыскать другое жилье… или пока подождать. И тут играет роль, что именно они могут ожидать от вас, или же вообще ничего.

— Как так — ожидать?

— Что ваши дети получат по вашему завещанию?

Даррил Боб Аллен лениво потянулся.

— Ну, сказать вам правду, у меня все как-то руки до завещания не доходят. Я планирую пока еще поболтаться здесь.

— Естественно. Это мы все планируем. Но факт остается фактом: вы можете умереть в любую минуту. Даже сегодня ночью. Вам это знать не дано.

— Вы имеете в виду — человеку?

— Какому человеку?

— Человеку знать не дано? Или мне, лично, конкретно знать не дано?

— Я просто пытаюсь установить, на что могут рассчитывать дети. Ведь мы оба хотим для них самого лучшего, Даррил?

— О, конечно!

Он вздохнул и повел рукой вокруг:

— Вот, собственно, все, что у меня есть. Если им это требуется, то бога ради. Я хочу сказать, ведь никого другого не имеется и они получат все и без всякого завещания.

— Других наследников у вас нет?

Он качнул головой — краткое исчерпывающее движение, которое жутковато напомнило мне Люси. Наверное, она переняла это движение у него. Или он — у нее.

— И все? — спросил он.

— Что — все?

— Вы проделали весь путь сюда ради этого? Черт, мы могли бы выяснить все это, когда я позвонил вам из города.

Он наполнил свою стопку.

— Но на самом-то деле вы приехали по другой причине, верно?

— А какая другая может быть у меня причина?

Он осиял меня улыбкой сквозь бороду лесоруба.

— Вы приехали посмотреть на меня.

— И зачем же это мне?

— Не спорю, тут я строю догадки. Но вы только что потеряли жену, так? Я ее тоже потерял, но довольно давно. И у меня было время свыкнуться с этим. К тому же я имел ее дольше и в лучшей форме. Но ваше горе еще свежее, как говорится, и знали вы ее всего несколько лет. Так что кусочек ее, который вы знали, был вроде верхушкой айсберга. А теперь айсберг утонул. Помните бородатый анекдот? «Титаник» столкнулся с айсбергом. Айсберг не пострадал». О чем бишь я?

— Вы спросили, почему я приехал сюда сам. Ну, в частности, для передышки. Последние недели были очень напряженными.

— Могу себе представить. Послушайте, я искренне сожалею, что не выбрался на похороны.

— Похорон не было. Для них необходимо тело.

— Ну, так на заупокойную службу или как там. Но мне показалось, что вышло бы неловко.

— Очень тактично с вашей стороны.

— Ну и конечно, вопрос о деньгах. Бензин я тут понемножку продаю. Единственная бензоколонка на восемьдесят миль в одну сторону и на шестьдесят в другую. Беда в том, что движения по этой дороге почти никакого нет. Ну, иногда подрабатываю на каком-нибудь строительстве в Вегасе. Вот это место стоит посмотреть. Стоишь там и видишь, как оно растет прямо у тебя на глазах. Уйдешь на обед — и уже новых полквартала выросло.

Снова свет тихонько умер и опять вспыхнул. Аллен наклонился вперед и плеснул виски в другую стопку.

— Давайте, Тон, — сказал он. — Не позволяйте мне пить здесь в одиночку. Послушайте, диван правда к вашим услугам. Я говорю серьезно. Только одна оговорка. Не ждите радушного завтрака. Мне всегда требуется пара часов, чтобы прочухаться и понять, где я, черт дери, а потому не рассчитывайте на искрящуюся застольную беседу. Но я сварю кофе и отправлю вас в путь при свете дня, вместо того чтобы вы часами щурили глаза на какой-нибудь дороге без указателей. И в любом случае вам хочется поговорить. Я же знаю.

— О чем поговорить?

— О Люс, а то о ком же? Признайтесь, вас же гложет любопытство. И правильно. Только ненормальному было бы не любопытно. Конечно, все было чудесно, пока она была жива, хотя, бьюсь об заклад, вас и тогда, конечно, время от времени грыз то один вопрос, то другой. Но тогда значения это не имело. Она была рядом, вы составляли пару, вы каждую ночь отправлялись вместе спать. Какая важность, что было прежде? Прошлая история.

Он снял с полки коробку сигар, сунул одну в рот и закурил от лучины, запалив ее в печурке.

— А теперь она сама — прошлая история, — продолжал он, выдохнув облако сизого дыма. — Ваш брак — прошлое, совсем как мой. Единственная разница, если говорить про историю, что у Люс со мной было и дольше, и лучше. И вас не может не грызть любопытство. Как всякого нормального мужчину.

Он снова осиял меня.

— Так валяйте. Утолите любопытство. Спрашивайте. Обещаю отвечать откровенно и без стеснения, насколько это зависит от меня.

Я слегка изменил позу, чтобы сдвинуть пистолет там, где он вдавливался мне в бедро, и оно уже заныло.

— Все еще стесняетесь? — сказал Аллен. — Или «в отключке», как выражаются теперь. Ладно, я понимаю. Послушайте, а как насчет того, чтобы начал я? Например, вам, наверное, интересно, как мы познакомились.

Да, я действительно иногда пытался разговорить Люси о ее прошлом с Даррилом Бобом, но она почти всегда уклонялась. «Ненавижу прошлое», — говорила она.

— На вечеринке, вот где. Боюсь, ничего особо оригинального. Тогда я был вольным фотографом, а по вечерам еще и ударником рок-группы. На нас клевали очень даже хорошие люди. Помнится, мы контактировали с ребятами, которые были именами уже тогда, а с тех пор стали легендами. Гарсия, Кросби, Чиполлина… Я считаю, что Джона недооценили как гитариста.

Ну, как бы то ни было, но из-за фотографий меня без конца приглашали на всякие вечеринки, и как-то вечером в каком-то доме оказалась она. Когда же это было? В начале семидесятых? У меня тогда был очень милый треугольничек. Тощенькая блондиночка и ядреная баба, галлоны и галлоны, сиськи побольше вашей головы, из тех, что в муке обваляй и посмотри, где подмокнет, если понимаете, про что я. Ну, как бы то ни было, а с Лиз и Деб я свое получал сполна, но только я сразу понял, что Люс — особенная. Фигура на редкость, а она будто этого и не знает. Ну, мы потанцевали вместе. Люс всегда любила танцевать. А вы когда-нибудь с ней танцевали? Ах да, я уже про это спрашивал. Ну, то да се, и оказались мы у нее. В уютной комнатке в поганом доме викторианского стиля на Хейт[1], прямо за углом от Бесплатной Клиники. Сейчас, наверное, стоит побольше миллиона.

Он улыбнулся.

— Яснее всего я помню, как она раздевалась. Почти все цыпочки даже тогда устраивали из этого представление. Либо хотели, чтобы их раздели во время схватки на диване, либо затевали любительский стриптиз, а то уходили в ванную и оттуда возвращались волшебно голыми. А Люси просто стояла и раздевалась, спокойно и небрежно, будто была дома одна. И это было куда сильнее. Я чуть тогда не умер. Нет, точнее сказать, я чуть не заплакал. Глупо, а? То есть я же кое в чем разбираюсь. К тому времени я уже поимел сорок-пятьдесят женщин. Как говорится, кто их считает? Но когда я увидел Люс нагой, то меня как пришибло. Нет, правда. Ну, вроде как услышишь великую музыку и так далее. Я подумал, что не заслужил такого.

Он засмеялся.

— А потом подумал: эй, раз уж мне такое перепало, так я дурак буду, если не ухвачу кусочек.

Он посмотрел на меня:

— Знаете, в чем главная проблема траханья? Нет, это не дарвинистская точка зрения. Ну, знаете, пик ощущений, который оборачивается рекламным роликом ваших генов — ну, как казино посылают куда-нибудь частный самолет, чтобы заманить назад к столам какого-нибудь завзятого игрока с набитыми карманами и обчистить его как липку. Впадаешь в депрессию, но тут дело только в сознании. И есть способы от нее избавиться. Нет, меня всегда другое ставило в тупик. Что невозможно одновременно и трахать их, и смотреть на них. А поверьте мне, на Люс в те дни стоило посмотреть. Но, естественно, вы тут же складываетесь в бутерброд, играете в «спрячь салями», и, откровенно говоря, тут под вами может быть кто угодно. То есть, конечно, иногда и видишь что-то в зависимости от позы и так далее, но получить все в перспективе нелегко, понимаете, о чем я? Вот одна из причин, почему меня заинтересовал фотографический ракурс. Все еще, Тон, не хотите снять плащ? Нет? Ну как угодно, но только я бы сказал, что вы потеете, как свинья. Довольно странное уподобление, как подумать. Я ни разу не видел, чтоб свинья потела. Я даже не уверен, что они вообще способны потеть. Разве что на бойне.

По дороге туда я свернул с шоссе на проселок, который уводил вверх к гряде невысоких крутых холмов и кончался у какой-то заброшенной шахты. Там я устроил привал и попрактиковался в стрельбе по мишеням, которыми служили коробки с пшеничными хлопьями — купил их в продовольственном магазинчике на выезде из города. Лефти объяснил мне, что в случае, если гипотетический грабитель войдет в мой дом, целиться следует в верхнюю часть груди. Я установил двадцатиунциевую коробку на уровне собственной груди, что, казалось, отвечало случаю.

После получаса, израсходовав полторы коробки патронов, я сумел расстрелять, кроме одной, все коробки. И каждая выбрасывала на окружающие камни чудесный фонтан медовых пшеничных хлопьев. К этому времени пистолет, который вначале пугал меня своей чуждой силой, успел стать продолжением моей руки, прочным и потенциально смертоносным протезом. У меня не было ни малейшего намерения убивать Даррила Боба Аллена, но я знал, что это искусственное дополнение к моей руке убьет его без колебаний и жалости.

— Что, собственно, вы имеете в виду под фотографическим ракурсом? — сказал я.

— Фотографии, снимки и все такое прочее. Некоторые даже с того времени, когда мы только встретились.

Он ухмыльнулся.

— Но конечно, тонный парень вроде вас ничем таким не интересуется, верно, Тон? Вас мисс Люси интересовала как личность, так? Вот и хорошо. Порядочное занудство, но кого-то же оно должно устраивать.

— Откуда вы их взяли?

— Что именно?

— Фотографии.

— Ах фотографии! — произнес он с пародийным оксфордским выговором. — Да оттуда же, откуда и вот этот мой фонограф, старина. Забрал их из нашего дома. Примерно за год до того, как вы туда въехали. После того как она сказала мне, что все кончено и я должен уйти, бэ-бэ-бэ и мэ-мэ-мэ. Кончилось тем, что я остался там еще на несколько месяцев. Мне некуда было деваться, понимаете, поскольку по воле случая я тогда как раз сидел без работы. Она вам про это говорила?

— Конечно.

— Вы сказали это слишком быстро, Тон. Не в вашем стиле, по-моему. Да и не в ее. То есть говорить с вами об этом. Люс была слишком добра, чтобы сказать вам что-нибудь в таком роде, зная, какую боль вам причинит. Так же, как она была слишком добра, чтобы вышвырнуть отца своих детей на улицу. И потому я продолжал жить там, пока один ее друг не подыскал мне место в университете. Угу, философский диплом сыграл-таки свою роль. Собственно, это было место сторожа, но, черт, плата была хорошая, и я занял его философски. Ну а до того я продолжал жить с ней в том доме, который вы так хорошо знаете, будто ничего по сути не изменилось. Мы даже спали в одной кровати. Другого варианта не было, понимаете? Другую комнату занимали ребятишки.

Наступило долгое молчание.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — продолжил Аллен, — только вежливость мешает вам спросить. То есть предполагаю, что знаю. Дайте-ка попробую отгадать. Готов поставить скромную сумму, что вы думаете: «Трахались ли они?»

Он затянулся сигарой и запил дым еще стопкой виски.

— Ну, ответ утвердительный. Люс не хотела, но когда требовалось отпихнуть, она не говорила «нет». Или, во всяком случае, не очень убедительно. Слишком она была горячей, чтобы даже месяц провести в воздержании, не говоря уж о трех. Но наверное, она заключила с собой договор. Позволяла мне, но не кончала. Во всяком случае, мне не показывала, что я ее довел.

Он засмеялся и хлопнул в ладоши.

— И знаете что? Лучше секса, чем во время этих последних месяцев нашего брака, я не имел за всю мою чертову жизнь. Вы только вообразите: трахать горяченькую девочку до опупения, все время зная, что она борется со своим оргазмом. Забористее не бывает.

Он налил себе еще виски, а вторую стопку придвинул мне:

— Давайте, Тон, выпейте свое лекарство, как пай-мальчик. Оно вам еще понадобится, прежде чем я покончу.

— С чем покончите?

— Да удовлетворять любопытство, которое убило кошку. Я хочу сказать: будем реальны. У нас у каждого есть свое. У меня воспоминания, у вас пистолет.

Я невольно заложил ногу за ногу, закрывая свой правый бок.

— Пистолет? О чем вы говорите?

— Ну, может, вы просто рады меня видеть.

Он снова засмеялся.

— Ну, во всяком случае, прежде чем мне пришлось убраться и обзавестись собственным жильем, у меня было с избытком времени перебрать нашу фотоколлекцию и забрать снимки, которые мне требовались. Люс была весь день на работе, а ребятишки в школе, и весь дом оставался в моем распоряжении. А вы правда уверены, что не хотите их посмотреть? Они не очень хорошо сохранились, те, негативы которых мне отыскать не удалось, но некоторое представление они вполне могут дать.

Он встал и бросил окурок сигары в печурку.

— Дайте-ка вспомнить, куда я их положил? Прежде тут был редкий кавардак, зато я точно знал, где что лежит. А некоторое время назад в маниакальный момент решил навести порядок. И теперь даже кроличьего дерьма найти не могу. Некоторые из ранних очень стоит посмотреть. Люс для экономии почти всю свою одежду шила сама, и, должен сказать, очень хорошо. Она умела одеться так, чтобы поразить, но не спровоцировать, понимаете? Когда шла куда-нибудь одна, то всегда одевалась оборонительно. Должна была, чтобы не привлекать нежелательного внимания на улицах. Но когда была со мной, то давала себе немножко воли, выходить без бюстгальтера, не стеснять их. А грудки у нее и после того, как она вскормила Клер, оставались задорными, не хуже, чем раньше. Фрэнк их поослабил, но тогда-то идти с ней по улице в обнимку было нечто — знать, что у всех мужиков вокруг встает от одного взгляда на нее. С вами так бывало?

Он поглядел на меня.

— Да что это с вами, Тон? Вы ничего не говорите. Или вы закомплексованы? Стереотип застегнутого на все пуговицы британца? Мы же тут с глазу на глаз, просто два мужика, и можем говорить свободно.

— Свое слово я скажу потом.

— Или его скажет за вас ваша игрушка. Вы, случайно, не намерены меня пристрелить, а?

— Не будьте смешны.

— Простите мой вопрос. Просто подвернулось на язык. Вы же знаете, как мы, неотесанные американцы, выбалтываем все, что в голову придет. О чем мы говорили? Что-то я теряю нить. Пора опять подкрепиться.

Он сел и отпил виски.

— А, да, снимки. И это еще не все. Правду сказать, я расстроился, что Люси меня вышвырнула. Точнее сказать, серьезно озлился. Ну и чтоб поквитаться, я решил некоторое время за ней приглядывать, наблюдать, что происходит. И вот откуда у меня записи ее и Скотта.

Он помолчал.

— Вы про Скотта знаете?

— Кажется, она упоминала это имя.

— И что же она сказала?

— Не помню.

— Извините, мне любопытно, как она это подала.

— Упомянула, что он был ее коллегой и что они вместе ездили в Японию по коммерческим делам.

— А она сказала вам, что между ними было все? Именно так она бы и сказала, бьюсь об заклад. «Было все». Любила солененькие старомодные выражения.

Он посмотрел на меня.

— Ха, не сказала? Ну, я ее не виню. Лично я думаю, что и вообще упомянуть про Скотта было чуточку неосторожно. Не пугай нового коня, вот что я посоветовал бы. Так совершенно очевидно, что она вам не рассказала о том, что происходило, когда они вернулись. Мне, конечно, она тоже не рассказала, но я все равно узнал, потому что я за ней наблюдал, как я уже говорил. И должен вам сказать, когда Скотт и Люс вернулись из этой коммерческой поездки в Токио, все между ними происходило еще с десяток раз, не меньше. Конечно, звучит глупо, но меня это вроде как шокировало. То есть я не ждал, что Люс будет хранить целомудрие, но почему-то не думал, что замена мне найдется так быстро. Хотя должен сказать, что выбор был очень недурной, если учесть, чего она искала. Этот Скотт был по-настоящему крепким парнем, из этих накачивающихся фанатиков. Ему нравилось, чтобы она ходила по его животу. Жаль, что я этого не мог. Под таким углом она выглядела очень даже.

— Откуда вам все это известно?

Он нахмурился на меня:

— Вы что — не слушаете? Я же сказал, что записал их. Ну, во всяком случае, частично. Но у меня имеются довольно длинные выдержки восьми их встреч. Видите ли, встречались они в мотеле. У Люс дома были ребятишки, у Скотта — жена. А так как у них не было причин полагать, что их подозревают, останавливались они всегда в одном и том же мотеле. Ну я ознакомился с обстановкой и выяснил, что в любом номере кровать стояла у левой стены. А уж тогда достаточно было отправиться туда следом за Люс, подглядеть, в какой номер она войдет, а затем снять соседний. «Сто седьмой свободен? Так я его возьму». Иногда удавалось, иногда — нет. Ну а тогда присосок с микрофоном на перегородку, и все развлечения у меня на пленке. Качество звука оставляет желать лучшего в сравнении с тем, которого я добился потом, но не такое уж и плохое. В любом случае они тишины не соблюдали. Сразу становилось ясно, что там происходило.

Он встал и покачнулся.

— Хотите послушать? Восемнадцатое марта, моя любимая запись. Сразу перед тем, как жена Скотта узнала, что происходит, и дерьмо полетело во все стороны. Интересно, что вы чувствуете — или только мне так кажется? — как Люс словно бы уже чего-то ждет. Она всегда этим отличалась, такими вот предчувствиями. Ну, так или не так, а в этой записи есть какая-то исступленность, которой нет в предыдущих записях, когда она просто жила моментом. Ну и много слов о том, какой виноватой она себя чувствует, как не хочет разрушать его брак и все прочее, но от этого сцены действия обретают особую пикантность, если это слово тут подходит. Честно говоря, именно эту запись я чаще всего снимаю с полки. И на вашем месте я бы начал именно с нее. Хотите послушать?

Он окинул кассеты мутным взглядом.

— Если, конечно, не предпочтете в роли звезды самого себя.

— Что, собственно, это значит?

Аллен снова плюхнулся в кресло.

— Ну, когда Скотт вышел из игры, я на время утратил интерес. Знаю, что были и другие. Имен не помню. Появлялись, исчезали. К тому времени это меня уже не очень трогало.

Он ухмыльнулся мне.

— Но вы-то оказались другим. Вы остались. Поступили как порядочный человек. Именно так, как мы от вас, ребят, и ждем. Люс, конечно, вообразила, что умерла и вознеслась на небеса. Мечта каждой юной девушки сбылась. Всех остальных интересовало только одно, но вы влюбились в нее. Вы даже женились на ней.

Он, фиглярничая, отдал честь по-английски, ладонью вперед.

— Отлично себя показали, ребята! Хотя, должен сказать, это смотря в чем. Во всяком случае, никакого сравнения с архивом Скотта. Боюсь, его записи, безусловно, занимают больше эфирного времени, чем ваши. Но сравнения — штука оскорбительная, и я уверен, вам в процессе все казалось замечательным. Ну а технически в сравнении с мотелем это было детской игрой. И много экономичнее, так как мне не надо было всякий раз платить за номер. Достаточно было установить «жучка» в спальне Люс, а я же навещал ребятишек каждую неделю, и затруднений тут не возникло. Я купил рекордер, включающийся от звука, и спрятал у задней стенки стенного шкафа. Я же знал, что она туда никогда не заглядывает. Черт, я тогда нашел там кое-что свое, пару ботинок, про которые совсем забыл.

Он взглянул на меня:

— Так как же, Тон? Хотите послушать, как между вами и вашей бывшей женой «бывало все»? Как я сказал, на мой взгляд, совсем не потрясает. Много болтовни, но где же сочность? Впрочем, в подобных вещах мои критерии очень высоки. Возможно, вам покажется иначе. И на минуту воскресит былое, э?

Он нахмурился.

— Не смотрите на меня таким тоном голоса, Тон. Черт, мы же практически родственники. Оба имели одну женщину. По-испански для этого есть какое-то специальное слово. Ну и мы братья под кожей[2]. То есть под кожей Люс. Я только хочу сказать, что вам открыт полный доступ в мою личную Библиотеку Конгресса, если у вас появится такое желание. Разумеется, только для законных исследований.

Ноги у меня налились свинцом, но я вынудил себя встать. Я неуклюже вытащил пистолет, зацепив ствол за клапан кармана.

— А, я знал, что мистер Чехов меня не подведет, — негромко сказал Аллен.

Он допил свое виски и встал:

— Прежде чем ты меня продырявишь, Тон, разреши дать тебе на будущее два совета касательно моды. Никогда не носи коричневые ботинки с синим костюмом и не надевай легкий плащ, если собираешься скрыть оружие. Ну ладно, валяй, я готов.

— Я не собираюсь стрелять в вас.

Впервые в его глазах мелькнул гнев.

— Нет? Так на кой черт этот пистолет? И это дерьмо: «Вы можете умереть даже сегодня вечером»? Или ты только дразнишь и не даешь? Я рассчитывал, что ты меня пристрелишь. А то зачем бы, по-твоему, я так тебя доводил? Черт, я столько времени на тебя потратил, а ты теперь идешь на попятный?

Внезапно он повеселел.

— А что, если я добавлю полароиды?

— Что-что?

Свет вспыхнул очень ярко и сразу почти погас.

— Я как-то ночью нащелкал целую серию, когда она особенно расшалилась. Уговорил позировать в разных позах. Внушил ей, что это просто игра. Очень легко. Она понятия не имела, что вытворяет. На следующий день спросила про это — очень испуганно. Но я показал ей пустую камеру, сказал, что просто валял дурака. Всего я сделал снимков восемнадцать. Они где-то здесь. Интересуешься?

В тусклом свечении печки я увидел, как он смерил меня взглядом.

— Или предпочтешь видео?

— Видео?

— Ну, сначала это была восьмимиллиметровая пленка. Тогда видео еще не было. Но потом я перезаписал.

Он порылся в видеокассетах на полках.

— Мы тогда еще жили в Сан-Франциско. Знаешь, эти ранние утра, светлые, ясные и прохладные, такие бодрящие, когда все кажется возможным? Их уже не бывает, если тебе за тридцать, — пусть погода точно такая же. Мы всю ночь ловили кайф. Люс вообще-то наркотиками не баловалась, но я кое-чего подмешал в сок, который принес ей в то утро. Ночь была просто сумасшедшая. Мы были на вечеринке, вернее на парочке, а потом всей компанией поехали в Мейрин.

После я уже мало что помню, но когда мы с Люс наконец добрались домой, то были в полном обалдении, а свет был, ну, невероятный, и я вспомнил про камеру, которую занял у кого-то. Сначала я просто баловался, разбирался, как она работает, в полной отключке, понимаешь, и вдруг входит Люс и начинает танцевать под музыку, которую я включил. Только у нее были свои планы, ясно? А потому она начала медленный стриптиз, чтоб привлечь мое внимание. Ну, вроде я был занудой, который только и знает, что свои приборы, а ей требуется меня покорить. И покорила, не спорю, но прежде я успел много отснять. Меня немного смущал свет из окна у нее за спиной — того, которое всегда заедало от сырости, а ее хватало, когда с залива накатывал туман, но только не в это утро. И экспозиция, как оказалось, была почти идеальной.

Он улыбнулся.

— Ну, теперь ты меня убьешь? Или хочешь посмотреть на свою жену, когда она была еще милашкой? Ну, так как, Тон? Не держи меня в подвешенном состоянии.

Раздался оглушительный грохот, словно кто-то ударил по крыше трейлера огромным молотом.

— Что за черт? — охнул Аллен, и я не успел опомниться, как он был уже у входной двери. Я последовал за ним, сжимая пистолет. Ветер затих, оставив после себя нерушимую тишину.

— Вон он! — воскликнул я, указывая на треугольник белых огней в небе.

Аллен некоторое время провожал их взглядом.

— Наверное, военный, — сказал он наконец. — Зона пятьдесят первая прямо за теми холмами. База на озере Грум. Масса секретов, последние достижения техники. Надо полагать, пробил звуковой барьер. Мы здесь в десятках миль от гражданских маршрутов.

Огни удалились по широкой дуге и скрылись за грядой высоких холмов на западе. Аллен поежился:

— На…! Холодновато.

Он вернулся в трейлер. Я последовал за ним, все еще держа пистолет наготове. Аллен включил лампочку на полке.

— Работает от аккумулятора, — объяснил он. — На случай, когда ветер стихает.

Мы снова сели.

— И что дальше? — спросил он.

— Понятия не имею.

— Ладно. Вот мое предложение. Пистолет во сколько тебе обошелся?

— В две сотни.

— И ты думаешь лететь обратно? Ну, в самолет тебя пустят только после того, как запрут пистолетик в хитром плексигласовом ящичке, который обойдется дороже. Плюс, никак не думаю, что пистолет тебе нужен дома. Так как насчет такого? Я его куплю у тебя прямо сейчас за сто пятьдесят пять наличными?

Он кончил помешивать в печурке и бросил на меня быстрый взгляд:

— Пойду откопаю мой сберегательный вклад. Располагайся как дома. Выпей. Посмотри видео. Послушай кассету.

Он исчез в темной глубине трейлера. Послышались разные звуки, а затем — ослепительная вспышка.

— Улыбайтесь! Вас снимает «Откровенная камера»!

Я поднял пистолет. И новая вспышка в ответ.

— Люблю сделать пару-другую снимочков, когда меня кто-нибудь навещает, — пояснил Аллен. — Так сказать, на память. Не так уж часто выпадает случай.

Он положил камеру на стол вместе с помятой жестянкой из-под леденцов. Затем открыл жестянку, отсчитал восемь двадцаток и разложил их веером на столе, словно открывая свои карты.

— Видишь ли, правду сказать, я ведь так и не справился с тем, что Люс меня вышвырнула. Ну ладно, может, я не был образцовым мужем и отцом. Но, черт, где такие бывают? Она же вышла за меня на радость и на беду, и я считал, что мы так или иначе, а справимся, останемся вместе, как нормальные люди. Но она считала по-другому. У тебя найдется десятка?

Я поглядел на него в слабом желтом свете и поднял пистолет:

— Я застрелю вас сейчас.

— Нет, Тон, не застрелишь. Я это знаю, и ты это знаешь. Ну, это ведь как секс. Взгляд. Запашок в воздухе. В жизни есть некоторые правила, вроде того, что нельзя перестать ссать, раз начав. И ты меня сейчас не застрелишь. Мы оба это знаем.

Он устало вздохнул.

— Странно, как этот самолет вдруг пролетел над нами. Я не из тех психов, свихнутых на черных вертолетах ООН, о которых приходится читать, хотя тут в окрестностях два-три найдутся. Но не упомню, чтобы что-то подобное случалось прежде.

Продолжая говорить, он плавно протянул руку и забрал пистолет из моих пальцев. Сдвинул банкноты через стол, затем взял одну и сунул в карман.

— Ну ладно, если у тебя нет сдачи, то вот мое новое предложение. Скажем, сто сорок и в придачу одну из моих смонтированных записей. Чтоб тебе было что послушать на обратном пути.

Он толкнул кассету по столу к семи банкнотам.

— Тут недурные записи. Особенно рекомендую вторую сторону. Потрясающе! И не стесняйся, это только копия. Оригинал тут где-то.

Он взял пистолет.

— Таурус, э? Я про них слышал. Слывет надежным. Я давно подумывал обзавестись пистолетом. В этом штате иметь его почти обязательно. Плюс, ведь заранее не знаешь, когда тебе вдруг захочется покончить со всем этим, верно? У меня такое искушение возникало не раз. Но всегда мешает вопрос: а как? Ножи и бритвы для меня отпадают. Не выношу крови. Понимаю, что выгляжу слабаком, но что поделать!

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

— Правду сказать, у нас с Люс в постели была только одна проблема: ей нравилось трахаться и во время месячных. Таблетки? У меня нет врача, а уж тем более щедрого на такие рецепты. Выхлопные газы в теории очень удобны, но на практике требуют больших предварительных хлопот. Подобрать шланг, чтобы он и плотно надевался на глушитель, и дотягивался до окна в дверце, и все прочее. Хочешь убить себя — отлично, но оказывается, что сначала надо переоборудовать подвал. Вот и думаешь: а, к черту, отложим до завтра.

Он одарил меня одной из своих фирменных сияющих улыбок.

— Ну а теперь у меня есть пистолет, и я могу устроить это сегодня же.

— Устроить что?

Наступило долгое молчание.

— Ты приехал сюда убить меня, но не убил, — наконец сказал Аллен. — Так что теперь мне придется убить тебя. Никакого желания у меня нет, понимаешь? Я ничего против тебя не имею, Тон. Наоборот, ты снял Люс с моей шеи и дал ей новый интерес в жизни. Без тебя она, глядишь, потратила бы больше времени на размышления, как это я умудряюсь сводить концы с концами, и, может быть, наняла бы адвоката проверить, на какие средства я живу. Но, спасибо тебе, она с головой ушла в любовные грезы юности. Ну, во всяком случае, в любовные грезы средних лет.

Он взмахнул пистолетом.

— Антон Чехов — кстати, один из моих любимых писателей — сказал, что если в первом действии на стене висит ружье, то в третьем действии оно должно выстрелить. Мы же не захотим разочаровать мистера Чехова, а потому этому крошке придется выстрелить, ведь так?

— Вам это с рук не сойдет. Полиция установит, что я прилетел сюда и взял напрокат машину. Им известно, что мы оба были женаты на Люси. И вы будете главным подозреваемым.

Даррил Боб Аллен улыбнулся:

— «Подозреваемым» — быть может. Но этим все и кончится. Пистолет ведь как-никак ваш. И я не наделаю всяких дурацких ошибок, например, не стану продавать машину из корысти. Нет, это будет идеальное преступление. Когда пистолет найдут рядом с твоим трупом в прокатной машине посреди пустыни далеко-далеко отсюда, им останется только признать, что ты выстрелил в себя сам. Самоубийство в момент временного аффекта. Только что трагически погибла жена. Субъект находился в состоянии шока, депрессии.

Он протянул руку, пистолет был нацелен прямо в мой лоб.

— Пора двигаться дальше, Тон. Перемены всегда болезненны, но только так мы растем. Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Раз.

Он засмеялся и опустил руку.

— Лжеказнь, которой подвергли Достоевского. Тоже мой любимый писатель. Статья о нем в энциклопедии довольно-таки презрительная, но, думается, кое-чего и эти парни не знают. Во всяком случае, последствия шока пошли на пользу Федору Михайловичу. Кто знает, может, и ты напишешь шедевр, разбогатеешь. Можешь назвать его «Я любил Люси». Радость моя, я дома! Но, послушай, мне требуется чуточку кинодействия, договорились?

Я неудержимо разрыдался, весь дрожа.

— Да, кстати, о кино, — продолжал Аллен. — Есть еще кассета, которая может заинтересовать тебя даже еще больше. Оригинальная видео, не та, которую пришлось переснимать на другой формат. Потому что эту я снял позднее, в конце достопамятного периода, о котором уже говорил. Того, когда я спал с Люси еще месяцы после того, как она выдала мне речугу, которую позаимствовала из какого-то руководства, как дать под зад своему партнеру в браке. Ну, про то, как будет лучше для всех, если мы расстанемся.

Он снял с полки черную пластмассовую коробку и положил пистолет на ее место.

— Правду сказать, я этой лентой горжусь. Одна подготовка чего стоила! Знаешь контрольные камеры, которые устанавливают в магазинах и офисах? По-настоящему маленькие, в сигаретную пачку? Ну, так они были установлены в здании, где я начал работать сторожем, как уже упоминал. Ну, я знал, что здание будет закрыто с субботы накануне Дня Благодарения, а потому в предыдущий вечер я задержался, отсоединил одну и взял домой. Я еще, понимаешь, кое-как держался там, потому что работа-то у меня была, но чека я пока не получил и не мог внести задаток за квартиру. Люс предложила дать мне взаймы, но я сказал ей, что у мужчин есть своя гордость. А настаивать она не могла: как-никак, а это самый большой американский семейный праздник, и вообще.

В четверг она с ребятишками отправилась покупать индейку. Люс вообще-то ко Дню Благодарения относилась с прохладцей, но этот хотела встретить по-особому, так как собиралась сразу же после обеда сообщить Клер и Фрэнку, что их папочка больше с ними жить не будет. Пока их не было, я присобачил камеру к торшеру и поставил его в стенной шкаф с моей стороны. У нас было разделение «мое — твое», если ты понимаешь, о чем я. Может, и у вас с ней так было. В таких вещах Люс была очень консервативна. А потому, думается, твои штаны висели там же, где прежде мои.

Он выпил еще виски, размахивая коробкой, будто забыв, что держит ее.

— Потом я забрал видеоплейер из гостиной, подключил к удлинителю из моей мастерской в подвале, вставил в него чистую пленку и сдвинул мою одежду на плечиках так, чтобы замаскировать его, оставив щелочку для камеры. Ну, с этим полный порядок. Самым сложным было напоить Люс. Я знал, что стоит ей заложить за воротник, и я смогу добиться от нее чего угодно. Беда была в том, что и она это знала и в нынешнем нашем положении не стала бы рисковать, если я был рядом. Так что мне надо было как-нибудь исхитриться.

В конце концов я заглянул в видеопрокат и взял старый фильм «Белый груз» тысяча девятьсот сорок второго года. С Хеди Лемарр в роли Тондалейо. Один из ее любимых. На пути домой я купил большую бутылку колы и еще попкорн. Затем зашел в винный магазин и приобрел смирноффскую «Голубую этикетку». Дома я вылил примерно треть колы в раковину и долил бутылку водкой. Ребятишки остались ночевать у друзей, так что с ними проблем не возникало.

Видимо, аккумулятор садился, потому что лампа светила все тусклее. Я едва различал лицо Аллена.

— Ну, все сработало лучше некуда, как говорится. Я крепко посолил попкорн и все время подливал Люс коки, так что к концу фильма она уже сильно окосела. Я сказал, что налью ей ванну, а пока она ее принимала, включил видак и камеру, оставив дверь шкафа с моей стороны приоткрытой, насколько требовалось. Люс вернулась из ванной в халате и ночной рубашке. Для начала она попыталась отправить меня спать в комнату Фрэнка, а когда я начал ее раздевать, она для виду противилась, но неискренне, я-то знал.

Он положил коробку на стол и весело захохотал:

— Я купил пленку на полтора часа. Думал, что хватит, но знаешь что? Пленка исчерпалась раньше нас. Хочешь посмотреть?

Я не мог выговорить ни слова.

— Ну, твой черед, — продолжал Аллен.

Он лениво вздохнул:

— Скажи-ка, Тон, как это было для тебя?

— О чем вы?

— Как тебе нравилось трахать ее потрепанную дырку?

Наконец ко мне вернулся голос.

— Стало чудесно, едва потрепанный кусочек был пройден.

— Угу, это я уже слышал. Хотя и неплохо. Во всяком случае, чувство юмора у тебя есть. Это хорошо. Неудачник в нем нуждается. Победителям острить не требуется. Они же выиграли. Юмор — спасительная соломинка проигравшего. А ведь это ты и есть, Тон, взгляни правде в глаза. Проигравший неудачник.

— Если кто и проигравший, то только вы.

— Что же, наверное, в глазах так называемого общества я действительно проигравший неудачник, тут вопроса не встает. Но в этой маленькой области — ты один. И знаешь почему?

Я услышал, как он плеснул виски в стопку, а потом выпил его.

— Да потому, что я трахал ее, когда ей было двадцать. И уж тем более, когда ей было тридцать. Видел бы ты ее в тридцать! Люс как-то сказала мне, что ее устроит трехактная жизнь. Неловкая девочка-подросток, сногсшибательная женщина и милая старушка. Ну, выходит, что первые два достались мне, а тебе пришлось обойтись милой старушкой. И плюс знаешь что еще? Бен Франклин был прав насчет того, что старичье благодарно и все такое прочее, да только он не сказал, что и тут есть оборотная сторона. Ну, как когда имеешь дело с уродками. Ты когда-нибудь трахал уродок, Тон? Доходил до такой крайности? Да, конечно, они благодарны. Но заодно презирают тебя, совсем как милые старушки. За то, что не находишь покрасивее, помоложе. Не хочется им, чтоб их брал кто-то, кто трахает таких, как они.

Наступило долгое молчание.

— Пятнадцать лет, Тон. Сто восемьдесят месяцев. Больше пяти тысяч дней и ночей. Когда ей было двадцать и тридцать — тело, ради которого стоило умереть, и ненасытность. В первые годы мы занимались этим по четыре-пять раз на дню. И повсюду. На кухонном столе, под душем, на полу. А один раз — так и в туалете самолета. Даже, когда появились ребятишки, мы этим занимались по крайней мере один раз в день. А когда я уехал оттуда, был Скотт и по меньшей мере еще три мужика на стороне. И вот появляешься ты, знаменитый журналист и все прочее. Да еще и истинный английский джентльмен в придачу. Ну, Люс меньше всего была дурой. И умела распознать удачу. Пока мы были вместе, она о деньгах не думала. А думала только обо мне и своих малышах. И больше ничего значения не имело. Абсолютно ничего.

Я встал и ощупью нашел дверь. Снаружи ночь была жутковато беззвучной. Ветер стих, и вывеска, подвешенная на мачте, не горела.

— Тон? Вернись! Ты мне нужен, Тон! Не бросай меня здесь одного.

Я побрел вперед, споткнулся обо что-то и упал, больно оцарапав голень. Я более или менее различал фигуру Даррила Боба Аллена, обрамленную слабым светом, сочившимся из открытой двери трейлера. Я встал, пытаясь ориентироваться в темноте, а потом пошел назад к моей машине.

Не здесь

Она сказала: «Он сказал — у меня наилучшие груди на весь сан-францисский штат». Случайно оброненная фраза в разговоре, о котором я больше ничего не помню, в самом начале наших отношений, сказанная почти виноватым тоном, каким человек упоминает, что вообще-то он королевской крови, — как будто она смутилась, затронув тему, не имеющую лично к ней никакого отношения, но коснуться которой она чувствовала себя обязанной, так как ее собеседник мог узнать это из какого-нибудь другого источника и огорчиться. Подобная аристократичная тактичность, однако, легко может показаться высокомерием тем, кому приходится испытать ее на себе.

Эта фраза преследовала меня не один год. Во-первых, она звучала как стихотворная строка. Я часто пытался придумать вторую строчку, кончающуюся на «ад» или, может быть, «утрат», но у меня так ничего и не получилось.

Вторая и, пожалуй, более важная причина заключалась в том, что до этого момента мне как-то не приходило в голову, что у ее грудей было прошлое. И уж тем более — будущее.

Примечательным тут было то, что из всех знакомых мне женщин Люси, казалось, меньше всех сознавала свою красоту или интересовалась ею. Собственно говоря, она вообще собой не интересовалась — почти до самоуничижения, думал я иногда. К себе она относилась легко и просто, и внимание, ей оказываемое, словно бы и приводило ее в недоумение, и немного забавляло.

Окно моего номера в гостинице покрывали струйки измороси, нескончаемо сеявшейся из туч, сквозь которые я пролетел накануне, громоздившихся на высоту в пять миль. Из этого окна теоретически мог быть виден наш дом где-то среди невысоких холмов по ту сторону шоссе. Я переночевал там только один раз после поминальной службы, примостившись на диване в гостиной. Фрэнк устроился в своей бывшей комнате в полуподвале, а Клер — наверху в комнате для гостей, прежде ее комнате.

Даже в этих экстремальных обстоятельствах я не сумел узнать о Фрэнке ничего — он оставался таким же скрытным и уклончивым, каким был, когда я поселился в этом доме восемь лет назад. Единственным косвенным упоминанием о смерти матери была фраза, которую он произнес на заднем крыльце, указывая на сад:

«Вон там был мой древесный домик. Иногда я застревал в нем. Мне было шесть. И мама влезала туда и стаскивала меня вниз».

Сестра обняла его, словно защищая. И снова, как часто случалось в этом холодном городе, я почувствовал, что меня отстранили без всяких колебаний. Единственное, в чем я был более или менее уверен, исходя из возраста Фрэнка, даты его рождения и семейных преданий: согласно им он в отличие от своей сестры, с которой были разные трудности, «родился точно в срок», так это в том, что Люси почти наверное зачала его, пока я проводил две недели в Нормандии с моей тогдашней женой в попытке восстановить наш обреченный брак, обернувшийся непрерывными стрессами и наконец окончательно сорвавшийся, когда я отравился местными устрицами и провел достопамятнейшую ночь, пробираясь на цыпочках в общую уборную на первом этаже.

И пока я вглядывался в фаянсовую чашу, гадая, обязана ли моя рвота красным оттенком вину или крови, и тревожился, не разбудил ли я мсье Дюпона и мадам Дюпон, чей будуар находился сразу за тонкой перегородкой, обклеенной обоями с цветочным узором, обогащенным разнообразными пятнами и крапинами, над чьим происхождением я принимался размышлять, когда рвотные позывы пропадали втуне, Даррил Боб почти наверное извергал другую телесную жидкость в совершенно другую чашу.

Люси, знал я, во весь голос понукала его. Она достаточно часто вела себя так и со мной. Сексуальный экстаз не способствует словесной изобретательности. В подобной ситуации выбор тем невелик, и я прекрасно представлял себе, что именно сказала Люси, когда ее муж кончил в ней столько лет назад и, вполне вероятно, именно тогда, когда я в безмолвных страданиях блевал в изгаженном чуланчике, окруженный чужими людьми, из которых самой чужой была моя жена.

В этом смысле, как и во многих других, ситуация с Клер была совсем другой. Я никакими силами не мог вспомнить, чем я занимался в период ее зачатия. Мои дневники того времени пропали в числе многого другого, когда я переселился в Штаты. Но что бы это ни было, одно несомненно — я безусловно не занимался любовью с Люси, не наблюдал, как она снимает одежду, а затем приближается ко мне с выражением застенчивой девичьей жадности. Из всего, что мне наговорил Даррил Боб Аллен, именно это задело меня больнее всего. Как и он, я так и не привык к нагой Люси. Я знал каждый дюйм ее тела, но всякий раз, когда она обнажалась передо мной, мне чудилось, что я никогда ее прежде не видел. А теперь я ее уже больше никогда не увижу, и это загадочное отсутствие навсегда неотвязно останется со мной.

И с нашим домом, как я понял, едва Клер и Фрэнк после поминальной службы уехали, вернулись в колеи своих жизней. Я отклонил заботливое предложение компании, сделанное всем, кого удавалось перехватить и направить в бетонную часовню при аэровокзале. Бесплатная поездка к месту происшествия плюс уик-энд в Диснейленде в роскошном отеле с нелимитированиой кредитной карточкой. И теперь мне начало казаться, что это, пожалуй, было бы наилучшим выходом. Нет, конечно, я не останусь ночевать в доме один, в постели, которую делили мы с Люси. В конце концов я перебрался в заведомо не пятизвездочный отель, в котором мы устраивали наши первые романтические свидания до того, как я законно утвердился и в семье, и в стране.

Восьмиугольная башня арт-деко, построенная в сороковых годах и с тех пор меблированная заново. Все номера там были совершенно одинаковы, если не считать вида из окон. Я это знаю, потому что мы с Люси поочередно занимали не менее десятка их. Не знаю, был ли номер, куда меня поселили на этот раз, одним из тех, но я предпочел поверить, что да, был. Вид, во всяком случае, был тем же, но вот номер, в котором мы провели один незабываемый уик-энд, мог быть этажом выше или ниже. «По-моему, ты только что изнасиловал меня с моего согласия», — сказала она примерно в три часа одной из тех ночей занятий любовью и нескончаемых разговоров на всевозможные темы, с подкреплением сил подаваемыми в номер двойными сандвичами и беспошлинной бутылкой «Макаллана».

Декор, который тогда казался приятно нейтральным и неброским, теперь выглядел грязным, затхлым, гнетущим. В телевизионных новостях губернатор некоего штата оправдывал свое решение не отменять казни шестидесятидвухлетней прабабушки, застрелившей своего скорого на кулаки мужа. Она умоляла его не убивать ее, сказал он, подражая ее дрожащему дребезжащему голосу, избавить ее детей и внуков от страданий, какие им причинит ее казнь, а затем он подтвердил свою веру в Иисуса Христа и в политику абсолютной нетерпимости. Среди других новостей первоклассник вытащил пистолет и застрелил шестилетнего товарища, когда у них что-то не заладилось с обменом карточками, члены следственной комиссии сообщили о находке «черного ящика» с направлявшегося в Сиэтл самолета, который неделю назад рухнул в Тихий океан неподалеку от Лос-Анджелеса, причем все погибли. Подробности в десять часов.

Вне отеля уже стемнело, промозглый дождик сеялся на печальные, потрескавшиеся, кишащие воронами улицы. На пристани я сел на первый же отходивший паром. Даже ночью берег все время оставался виден, неровные цепочки огней отмечали невысокие сланцевые обрывы, дома ютились среди искривленных хвойных деревьев, опасно примостившихся на буграх коварной глины. Эти замкнутые воды выглядели мелким озером, однако в свое время ледник выдолбил залив более чем на семьсот футов в глубину — фьорд, но без уравновешивающих отвесных берегов. Бессмысленно глубокий и потому семантически мелкий.

Когда паром причалил, я сошел на берег и завернул в бар угрюмого городишки, пораженного тем же оксюморонным недугом, как и пролив, который я только что переплыл, — транзитный лагерь местных перемещенных лиц, которые обрели то, в чем, им казалось, они нуждались, ценой потери единственного, что придало бы смысл всему этому. Здесь не существовало «здесь», kein Warum[3]. Я почувствовал себя дома. Добро пожаловать в общество за пределами смысла.

Я заказал пива у рыжей бой-бабы в майке с надписью «Не Лезь К Большой Эмме». Посетители, главным образом мужчины, пили, курили, трепались и травили байки, а барменша играла роль рефери и консультанта.

— Да просто вычеркни эту сучку из списка своих забот, дусик, — порекомендовала она кому-то, наливая мою пинту.

Во время долгого возвращения в Рено я спрашивал себя, какая часть того, что нарассказал мне Боб Аллен, была правдой. По словам Люси, он был тяжелым алкоголиком, поглощенным сумасшедшими планами, которые каждый раз должны были вот-вот обогатить семью, но неизменно в конце концов ставили ее перед долгами тысяч на сто долларов. И еще кое-что, под конец заставившее ее вышвырнуть его вон.

«Он лгал мне. Это стало последней каплей. Нет, ничего личного. Он лгал всем. Лгал самому себе. И даже не понимал этого. Он забывал разницу между ложью и правдой, или же реальность ничего для него не значила. Пока он верил, то, во что он верил, и было правдой».

Безусловно, портрет «Люс» как сверхзаряженной ненасытной шлюхи никак не согласовывался с моими воспоминаниями, но это еще не значило, что одно из двух было ложным. Люси, которую знал он, была вдвое моложе той, с которой познакомился я. Сомнительным же мне представлялось существование записей, фотографий и видео, которыми он меня язвил. Слишком уж все выглядело продуманным и спланированным, чтобы сдвинутый по фазе прожектер вроде Аллена сумел осуществить это в реальности. Несомненно, в воображении он все это проделывал; точно так же, как, по словам Люси, восстановил старинный паровоз у них на заднем дворе или разбогател, извлекая золотую пыль из половиц заброшенных хижин старателей. И я не думал, что именно этот план он привел в исполнение.

Нет, весь вечер был просто хитрой психодрамой, нагромождением провокаций, наездом мужика на мужика с целью до последней капли выжать из меня все эмоции, на какие я был способен. И приходилось признать, что выжимать нашлось что. Плюс — я же сам напросился. Ведь даже поездка туда была чистым психозом, как доказывал пистолет, купленный под воздействием минутного импульса. Аллен обвинил меня в том, что я приехал с целью его убить, это было смехотворно, как смехотворен был и надуманный предлог с детьми и завещанием.

Так почему же я поехал? Видимо, под влиянием шока, другого объяснения я не находил. И возможно, я все еще в шоке. Я потерял Люси, и он казался наилучшим палиативом. Бессмысленно. Как и поездка на пароме в этот портовый городишко пропавших надежд, и вечер за кружкой в паршивом баре.

А, к черту! Требовать у меня оправданий некому, и к тому же у меня есть наилучшее из извинений. Разве моя жена только что не умерла? А это — не самые подходящие времена, чтобы умирать, подумал я, сигналя Большой Эмме, чтобы она повторила. Неловкое положение для всех, кого оно затрагивает, словно тебя уволили из жизни. Конечно, наличествует и элемент невезения, но в общем и целом на тебя падает тень.

Или же я действительно намеревался убить Даррила Боба Аллена. Иначе зачем бы я потратил столько времени на тренировочную стрельбу в пустыне? Бесспорно, я был на него зол. Однако вопреки его утверждениям не столько за то, что он знал Люси молодой, но за то, что он был отцом ее детей. Даже после того их развода и его переезда в Неваду это обеспечивало ему статус в семье, на какой я не мог претендовать. Тема не обсуждалась, но тем не менее мы все это знали. Когда доходило до сути, я был просто наемным работником со стороны, а Даррил Боб был членом профсоюза.

Я стукнул кулаком по стойке так, что подпрыгнули пепельницы. Чем эта наглая, самодовольная бородатая задница заслужила такую удачу?

Ответ был очевиден. Люси хотела иметь детей. На пике своей плодоносности она загребла Даррила Боба, решив, что он обладает полезными хромосомными качествами, необходимыми для обеспечения того, чтобы соответственные фенотипические и генетические вариации сохранились в отпрысках, способных достичь полной зрелости и достаточно успешно конкурировать в пищевой цепи, как изнутри, так и извне, что обеспечит им оптимальную возможность в свою очередь произвести следующие поколения. Иными словами, он оказался в нужном месте в нужное время. Вся наша любовь и нежность и юмор были не более чем мочой на ветру. Мы «совершили дело», но они дали потомство. И ничто не могло этого изменить. Никогда.

Подошел кто-то из посетителей и взгромоздился рядом со мной на высокий мягкий табурет. Вышитая надпись на рабочем комбинезоне сообщала, что его зовут Чак.

— Все нормально? — спросил он.

Сообразив, что я нарушил один из неписаных законов этого бара, я сверкнул лебезящей улыбкой:

— Прошу прощения.

— Какие-то проблемы?

— По женской части.

Чак сочувственно кивнул:

— Самые скверные. Хочешь поговорить?

Я покачал головой.

— Дело-то в том, что мы тут никаких заварушек не хотим, понятно?

Я кивнул, почти в слезах. Он обошелся со мной ласково, этот здоровый детина. Мог бы одной рукой смести меня на пол, а вместо этого проявил участие.

— Никакой заварушки не будет, — заверил я его. — Прошу прощения, я просто на минуту задумался. Больше это не повторится.

— А может, все-таки хочешь поговорить?

— Да нет.

— Ну ладно. Но если тебе требуется временное облегчение, переключка, так, может, ты потолкуешь с Мерси[4].