- Нельзя ли мне увидеться с ним? - спросила ее Кейт. - А как его имя?
Она пыталась задавать вопросы безразличным тоном, как бы мимоходом, что было довольно трудной задачей, учитывая то, что в этот момент во рту у нее был термометр, и Кейт совсем не была уверена, что задача эта ей удалась. Сестра ответила, что ничего не может сказать об этом, что она вообще не имеет права давать какие-либо сведения о других пациентах. И потом, здесь его больше нет. За ним прислали машину и увезли в другое место.
Кейт была потрясена неожиданной новостью.
Куда его увезли? Что это за клиника? Больше она совсем ничего не хотела говорить, а вскоре ее вызвала старшая сестра. Единственное название, случайно промелькнувшее в разговоре, Кейт записала на обрывке бумаги, которая была у нее сейчас перед глазами.
Название это было \"Вудшед\".
Сейчас, отдохнув и расслабившись, она смутно начала припоминать, что уже встречала его, но где и когда - не могла вспомнить.
Но как только ей это удалось, она тут же выскочила из ванной и побежала к телефону, задержавшись лишь на минуту, чтобы смыть с себя приставшую к телу клейкую массу.
9
Проснувшись, мужчина-великан хотел встать, но не смог даже поднять головы. Он попытался, приподнявшись, сесть, но и это ему не удалось. У него было ощущение, будто его приклеили к полу каким-то сверхпрочным клеем, а чуть позже, обнаружив причину, он был просто потрясен.
Резким движением он оторвал голову от пола, оставив там чуть не половину волос и ощутив при этом страшную боль, и огляделся вокруг. Место было похоже на запущенный склад, расположенный, по-видимому, на последнем этаже, судя по тому, что холодное, застывшее небо, словно украдкой заползавшее в разбитые окна, было совсем близко.
Высокие потолки были в изобилии завешаны паутиной, и, хоть кроме пыли и мелких обломков штукатурки в нее ничего не попадало, пауков это, казалось, мало трогало. Опорой служили два вертикальных стальных столба, покрытых краской кремового цвета, которая вся облупилась и потихоньку отслаивалась, а столбы, в свою очередь, упирались в старый дубовый пол, к которому, теперь уже в этом не было сомнений, он был приклеен. Поверхность пола вокруг его обнаженного тела тускло и зловеще поблескивала, и от нее шли едкие, бьющие в нос испарения. Нет, он просто не мог поверить! Взревев от ярости, он резко дернулся, безуспешно отрывая намертво прилипшую кожу от дубовых досок.
Это все старик. Сразу видно, что его работа.
Он откинул голову назад, ударившись ею об пол с такой силой, что зазвенело в ушах. Он снова завопил яростно и дико, испытывая тем большее удовлетворение, чем более бессмысленный и дурацкий шум удавалось произвести. Он вопил так до тех пор, пока стальные столбы не задрожали, а разбитые оконные стекла не разлетелись окончательно на мелкие осколки. Бешено мотая головой из стороны в сторону, он вдруг неожиданно заметил свой кузнечный молот, лежавший у стены в нескольких футах от него, и с помощью заклинания заставил его взмыть в воздух, облететь все пространство кругом, и каждый раз, когда молот ударялся о стальные колонны, они издавали лязгающие и грохочущие звуки, - так и продолжалось до тех пор, пока эхо не превратило все в один сплошной жуткий грохот, напоминавший бешеные удары гонга.
Он произнес еще одно заклинание - и вот молот уже полетел к нему, а оказавшись совсем близко от головы, пробил кружок пола прямо под ней, так что щепки и штукатурка разлетелись во все стороны.
Молот неутомимо продолжал трудиться, описывая круги вокруг него, и все больше щепок и штукатурки оседало на фундамент. Потом, снова на один миг взмыв в воздух под самый потолок, он опустился на пол рядом со ступнями и раздробил половицу, на которой они покоились, мгновенно образовав кучу из мелких щепок и штукатурки.
Опять взлетел вверх, повис там на мгновение, словно был лишен веса, и внезапно исчез из вида, но потом появился вновь и опустился вниз, вдоль намеченной им перед этим границы, заваленной щепками, и не прекращал своей работы до тех пор, пока наконец весь овальный участок пола с грохотом не провалился вниз. Он развалился еще на несколько кусков и смешался с кучей мелких щепок и осколков штукатурки, из которой, шатаясь, выбралась фигура великана, кашляя и отбиваясь от поднявшейся пыли. Его спина, руки и ноги были облеплены щепками из дубовых досок, но сейчас он, по крайней мере, мог двигаться. Он прислонился к стене и долго кашлял, чтобы прочистить легкие от пыли.
Когда он повернулся, то увидел, как молот, приплясывая, полетел прямо к нему, но неожиданно, не давшись ему в руки, вырвался и, скользнув по бетонному основанию, выбил из него искры, веселясь и ликуя, а затем лихо припарковался у стального столба.
Сквозь облако пыли Тор увидел прямо перед собой еле различимые очертания автомата по продаже кока-колы. Он отнесся к этому предмету с величайшим подозрением и беспокойством. У автомата был тусклый и невыразительный вид, а на передней панели была приклеена записка от отца следующего содержания: \"Что б ты ни делал, немедленно прекрати!\" Внизу стояла подпись: \"Сам-знаешь-кто\", которая была зачеркнута и заменена на \"Один\", потом и эта надпись зачеркнута и вместо нее более крупными буквами: \"Твой Отец\". Один никогда не упускал случая более чем ясно выразить свое отношение к интеллектуальным возможностям сына. Тор содрал записку и не сводил с нее гневного взгляда. Ниже, постскриптум, стояла приписка: \"Помни Уэльс. Ты ведь не хочешь опять через это пройти?\"
Он скомкал записку и выбросил в окно, где ее подхватил и унес ветер. На минуту ему почудилось, что что-то скрипнуло, но потом он решил, что это шум ветра, который неистовствовал снаружи, где стояли такие же заброшенные дома, как этот.
Он подошел к окну и, глядя в него, чувствовал, как внутри растет ярость. Быть приклеенным к полу. В его возрасте. Что это значит, черт побери? \"Хватит своевольничать. Смирись, - догадался он. Если не прекратишь и не смиришься - я заставлю тебя это сделать\". Вот что это значило. \"Не смей подниматься с земли\".
Он вспомнил, что старик сказал ему именно эти слова после неприятной истории с истребителем \"фантом\". \"Ты у меня еще посидишь на земле\", пригрозил он ему тогда. Тор явственно увидел, как по-детски радуется старик своей коварной затее - проучить его, сделав урок столь наглядным, и как забавляется, представляя себе приклеенного к земле Тора.
Внутри опять заворочалась и начала расти, приобретая угрожающие размеры, бешеная ярость, но он сделал усилие, чтобы подавить ее. В последнее время, когда он приходил в ярость, случались всякие неприятные вещи, и сейчас при виде автомата по продаже кока-колы у него появилось плохое предчувствие, что автомат напрямую связан с одной из этих давно произошедших неприятных вещей. Он пристально и обеспокоенно посмотрел на автомат.
Тор почувствовал недомогание.
Последнее время он очень часто чувствовал слабость и недомогание, что-то вроде непрекращающегося, вялотекущего гриппа, а в такие моменты он совершенно неспособен был исполнять те божественные функции, которые ему, как богу, полагалось исполнять. Он страдал от головных болей, приступов головокружения, комплекса вины - в общем, от всего того, что так часто мелькало в телевизионной рекламе. У него случались даже провалы в памяти, и он терял сознание в те моменты, когда гнев и ярость овладевали им.
Раньше моменты гнева доставляли ему величайшую радость. Великие порывы восхитительной ярости несли его по жизни. Он ощущал величие. Чувствовал, как его переполняют сила и свет. И он был всегда обеспечен изумительными поводами для ярости - чудовищные акты провокаций или предательства, попытки смертных загнать Атлантический океан в его шлем, или скинуть на него целые континенты, или же, напившись, изображать бревна. От такого можно было по-настоящему, как следует разъяриться и метать громы и молнии. Короче говоря, ему нравилось быть Богом Грома. А теперь вдруг - головные боли, нервное напряжение, масса всяких тревожных состояний и комплекс вины. Для бога это были весьма необычные состояния, к тому же малоприятные.
- Ты просто смешон!
Скрипящий голос произвел на Тора такое же действие, как звук царапанья ногтями по классной доске. Это был мерзкий, злобный, глумливый голос, отвратительный, как дешевая нейлоновая рубашка, как подстриженные в ниточку усы, - короче говоря, голос, который Тор просто не выносил. Этот голос выводил его из себя и в лучшие времена, а уж теперь и подавно, когда он стоял нагишом, с приставшими к спине обломками дубовых досок посреди какого-то заброшенного склада, - он испытывал ненависть.
Тор обернулся, дрожа от гнева. Как бы он хотел, чтобы этот жест был полон невозмутимого спокойствия и сокрушительного чувства превосходства, но с этим мерзким существом ничего подобного никогда не удавалось, и, поскольку для Тора все равно все закончится унижением и глумлением, независимо от того, какую позу он примет, лучше уж остаться в той, которая ему удобна.
- Тоу Рэг! - взревел он, поймал на лету свой молот, кружившийся в воздухе, и со всего размаха, с силой швырнул его в низкорослое самодовольное создание, которое удобно примостилось на самом верху небольшой кучки мусора, выбрав место потемнее.
Тоу Рэг поймал молот и аккуратно положил его на стопку одежды Тора рядом с собой. Он нагло ухмыльнулся, сверкнув зубом. То; что ему удалось увернуться, было вовсе не случайно. Пока Тор еще находился в бессознательном состоянии, Тоу Рэг прикинул, сколько времени Тору понадобится на то, чтобы прийти в себя, затем старательно передвинул кучу мусора точно к нужному месту и устроился именно там, где он мог поймать молот. Он считал себя профессионалом на ниве провокаций.
- Это ты устроил мне все это? - ревел Тор. - Ты... - Тор попытался найти какое-нибудь другое выражение вместо \"приклеил меня к полу\", которое звучало бы не \"приклеил к полу\", а как-нибудь по-другому, но пауза слишком затянулась, и ему пришлось бросить эти попытки. - ...приклеил меня к полу? - закончил он наконец начатый вопрос. Было бы лучше, если бы он не задавал вопрос, который звучит так глупо. - Нет, не смей ничего говорить! добавил он в бешенстве и тут же пожалел, что сказал и это. Он топнул ногой и слегка потряс фундамент здания, чтобы подчеркнуть значимость сказанного. Он не совсем понимал, что именно следует подчеркнуть, но чувствовал, что так надо. На него мягко опустилось облако пыли.
Тоу Рэг наблюдал за ним блестящими бегающими глазками.
- Я всего-навсего исполняю приказы, полученные мной от вашего отца, ответствовал Тоу Рэг, гротескно пародируя раболепие.
- Мне кажется, - отвечал Тор, - что приказы моего отца с тех пор, как ты поступил к нему на службу, стали очень странными. Думаю, он попал в пагубную зависимость от тебя. В чем она состоит, я не знаю, но то, что он находится под твоим дурным влиянием, - совершенно точно, и влияние это самое... - синонимы ускользали от него, - ...дурное - в этом тоже нет сомнения, - заключил Тор.
Тоу Рэг отреагировал на его слова, как игуана, которой кто-то только что пожаловался на вино.
- Я? - возразил он. - Да как я могу оказывать влияние на вашего отца? Один - величайший из богов Асгарда, а я лишь его рабски преданный слуга во всех его делах. Один говорит: \"Делай это\", - и я делаю. Один говорит: \"Пойди и притащи моего сына из больницы, пока он не натворил еще каких-нибудь глупостей, и после этого, не знаю, прикрепи его к земле или что-нибудь в этом роде\", - и я в точности исполняю то, что он мне говорит. Я просто слуга, смиренно выполняющий приказания. Какими бы неприятными или незначительными ни были поручения, я обязан выполнить их, потому что они исходят от Одина.
Тор не был тонким знатоком психологии, касалось ли это человека, бога или гоблина, иначе он доказал бы, что стремление угождать и есть способ поставить в зависимость, тем более если речь идет об избалованном и старом, склонном ошибаться боге. Он знал лишь, что все это дурно, неправильно.
- В таком случае, - вскричал он, - отнеси эту записку обратно моему отцу Одину. Передай ему, что я, Тор, Бог Грома, требую встречи с ним Но только не в этой его чертовой клинике! Я не собираюсь терять время, просматривая газеты и разглядывая фрукт в вазе, пока ему меняют постель. Передай ему, что Тор, Бог Грома, желает видеть Одина, Повелителя богов Асгарда, в Час Поединка в Палатах Асгарда!
- Опять? - спросил Тоу Рэг, хитро скосив глаза в направлении автомата по продаже кока-колы.
- Именно, - подтвердил Тор. - Да! - повторил он в бешенстве. - Опять!
Тоу Рэг вздохнул с видом человека, который вынужден смириться с необходимостью выполнить поручение неуравновешенного простофили.
- Что ж, я передам. Не уверен, что он будет очень доволен.
- Это не твое дело, будет он доволен или нет! - заорал Тор, еще раз встряхнув фундамент. - Это касается только меня и моего отца! Ты можешь сколько угодно считать себя очень умным, а меня...
Тоу Рэг поднял бровь. Он ожидал этого момента. Он молчал, и лишь луч солнца блеснул в его бегающих глазках. Молчание это было очень красноречиво.
- Я могу не знать твоих намерений и возможностей, Тоу Рэг, я могу не знать многое другое. Но одну вещь я знаю наверняка. Я знаю, что я - Тор, Бог Грома, и что я не позволю дурачить себя какому-то гоблину!
- Ну что ж, - сказал Тоу Рэг с глубокой усмешкой, - когда ты будешь знать две вещи, ты сразу поумнеешь ровно вдвое. Не забудь одеться перед тем, как выйти отсюда. - Он указал на стопку одежды и скрылся из виду.
10
Единственная сложность, с которой приходится сталкиваться в магазине, специализирующемся на продаже таких товаров, как перочинные ножики и увеличительные стекла, заключается в том, что там же продаются всякие прочие соблазнительные штучки - например, совершенно замечательное устройство, с которым Дирк в конце концов вынырнул из магазина после долгих и безуспешных попыток остановиться на одном из двух: ножичке с вмонтированными в него отверткой, зубочисткой и шариковой ручкой или ножичке с микропилой для хрящей с тринадцатью зубчиками и вмонтированными в него заклепками.
На короткое время вниманием его владели увеличительные стекла, особенно одна модель - мощностью в 25 диоптрии, с ручкой, позолоченной оправой и каким-то специальным напылением, пока в поле зрения Дирка не попал маленький калькулятор \"Ицзин\", и тут он попался.
Раньше он никогда даже не подозревал о существовании такой вещи. Но путь от тотального незнания к страстному желанию узнать, а затем не менее страстному желанию владеть этой вещью полностью и безраздельно явился для Дирка чем-то вроде прозрения, и свершился он в голове у него не более чем за сорок секунд.
Электронный калькулятор \"Ицзин\" был отвратительного качества. Первый этап сборки производился, по всей видимости, в одной из стран Юго-Восточной Азии, торопившейся переправить его в Южную Корею, а та в свою очередь также спешно стремилась завершить сборку и отправить его в Японию. Клеевая технология в той стране, видимо, не достигла такого уровня, который позволял клею держаться долгое время. Так что задняя крышка уже наполовину отвалилась и требовала немедленного закрепления с помощью липкой ленты.
С виду это был самый обычный карманный калькулятор, с той только разницей, что экран был большего размера, чем у обычного калькулятора, чтобы на каждой из шестидесяти четырех гексаграмм оставалось место для составленных с сокращениями высказываний короля Вэна и комментариев его сына принца Чжу. Видеть, как на дисплее появляются эти тексты, было весьма необычно, тем более что переводились они с китайского через японский и, по-видимому, претерпели немало интересных приключений на этом пути.
Калькулятор мог производить и обычные функции, но до определенного предела. Он мог осилить различные варианты подсчетов, но при условии, что результат не превышал цифру 4.
К примеру, он мог подсчитать, сколько в сумме получалось 1+1 (2), а также 1+2 (3) или 2+2 (4), вычислить тангенс 74 (3,4874145), но на все, что превышало цифру 4, ответ был: \"Наплыв желтого\". Дирк не был уверен, была ли это ошибка в программе или нечто, что находилось за пределами его понимания, но так или иначе, калькулятор овладел всеми его помыслами достаточно сильно, чтобы он уже держал наготове 20 фунтов наличными для оплаты покупки.
- Спасибо, сэр, - поблагодарил за покупку владелец магазина.
- Это милая вещичка, надеюсь, вам понравится.
- Бдэ.
- Рад слышать это, сэр - сказал владелец. - Вы знаете о том, Что у вас сломан нос?
Дирк оторвал ласкающий взор от своего приобретения.
- Да, кодечдо, здаю, - ответил он с раздражением.
Мужчина удовлетворенно кивнул.
- Дело в том, что многие из моих покупателей очень часто даже не подозревают о таких вещах, - пояснил он.
Дирк сдержанно поблагодарил его и быстро направился вместе со своей покупкой к выходу.
Через несколько минут он уже нашел прибежище в одном из кафе в Айлингтоне, пристроившись за маленьким столиком в углу, заказал маленькую чашечку невероятно крепкого кофе и попытался подвести итоги прошедшего дня. После краткого размышления он пришел к выводу, что ему потребуется также небольшой бокал пива, но тоже невероятно крепкого, и он сделал попытку заказать его дополнительно к тому, что уже заказал перед этим.
- Чо? - переспросил официант. У него были темные, обильно смазанные бриллиантином волосы. Он был высок, спортивен и слишком равнодушно-нахален, чтобы снисходить до выслушивания клиентов или затруднять себя произнесением всех звуков.
Дирк повторил свой заказ, но, так как быть услышанным мешали звуки музыки, сломанный нос и непробиваемый пофигизм официанта, он в конце концов решил, что проще написать заказ на салфетке огрызком карандаша. Официант взглянул на нее с отвращением и ушел.
Дирк приветливо кивнул девушке, сидевшей за соседним столиком, иногда заглядывавшей в лежавшую перед ней книжку и наблюдавшей с сочувствием за его попытками объясниться с официантом. Потом он принялся раскладывать на столе все свои приобретения, добытые в этот день: газету, электронный калькулятор \"Ицзин\" и конверт, найденный им за золотым диском в ванной комнате Джеффри Энсти. Затем он некоторое время поприкладывал платок к носу, осторожно исследуя его, пытаясь определить, насколько сильно он болит, и оказалось, что болит он как следует. Дирк вздохнул и положил платок обратно в карман.
Официант появился через несколько секунд, неся омлет с травами и одну хлебную палочку. Дирк сказал ему, что он этого не заказывал. Официант пожал плечами и заявил, что он здесь ни при чем.
Дирк совершенно не знал, что на это отвечать. Именно это он и сказал. Как и прежде, произнесение слов давалось ему с большим трудом. Официант спросил Дирка, известно ли ему, что у него сломан нос, и Дирк ответил, что \"да, конечдо, бодшое спасибо\", он знает. Официант рассказал ему, что его друг Нейл тоже как-то сломал нос, и Дирк высказал предположение, что ему, наверное, было чертовски больно, на этом беседа исчерпалась. Официант забрал омлет и ушел, дав себе обет больше не возвращаться.
Когда сидевшая за соседним столиком девушка ненадолго отвернулась, Дирк нагнулся к ее столику и взял ее кофе. Он не боялся быть уличенным, так как был совершенно уверен, что она просто ни за что не поверит, что возможно так поступить. Он потягивал тепловатый кофе и мысленно прокручивал в голове события прошедшего дня.
Прежде чем обратиться к электронному калькулятору, Дирк решил для начала навести порядок в своей собственной голове - собраться с мыслями и дать им спокойно утрястись.
Сделать это оказалось не так-то просто.
Как бы он ни старался сосредоточиться и спокойно все обдумать, ему не удавалось освободиться от видения безостановочно вращающейся по кругу головы господина Джеффри Энсти. Она вращалась с укором и осуждением и, словно вынося обвинение, пальцем указывала на Дирка. Тот бесспорный факт, что у головы не было пальца, чтоб указывать им на виновного, казалось, только ухудшал дело.
Дирк зажмурился и, чтобы вытеснить видение, попытался сосредоточиться на проблеме таинственного исчезновения мисс Пирс, но никаких стоящих объяснений этому так и не мог придумать. Когда она только начала работать у него, случалось, что она куда-то пропадала дня на два или на три, но газеты тогда не устраивали никакого шума по этому поводу. Правда, следует признать, в то время в местах, где ей случалось бывать, ничего не взрывалось, по крайней мере, он ничего об этом не слышал. Она никогда не рассказывала ему ни о каких взрывах.
Но даже когда он вновь вызвал в памяти ее лицо, увиденное по телевизору в доме Джеффри Энсти, перед ним вместо этого вставало видение головы, вращавшейся со скоростью тридцать три и три десятых в минуту на пластинке тремя этажами ниже. Это отнюдь не способствовало установлению спокойного и созерцательного настроения, к которому он стремился. Он вздохнул и посмотрел на электронный калькулятор \"Ицзин\".
Может быть, для приведения мыслей в порядок следует обратиться к хронологическому порядку, который нисколько не хуже любого другого. Он решил мысленно вернуться к началу дня, когда ни одно из этих чудовищных событий еще не произошло, во всяком случае, он ничего не подозревал об их существовании.
Сначала был холодильник.
По сравнению с другими проблема холодильника показалась ему настолько легко разрешимой, что она тут же отошла на задний план. Она все еще причиняла ему легкое беспокойство, выражавшееся в смешанном чувстве страха и вины, но к ней можно было отнестись более или менее спокойно.
В прилагавшейся к калькулятору брошюре рекомендовалось просто \"внутренне\" сосредоточиться на вопросе, который его \"осаждал\", записать его на листке бумаги, поразмышлять над ним, ощутить тишину и, как только наступит состояние внутренней гармонии и покоя, нажать на красную кнопку.
Красную кнопку он не нашел, была, правда, голубая кнопка, на которой стояла надпись \"красная\", и Дирк решил, что это она и есть.
Он некоторое время сосредоточенно поразмышлял над вопросом, потом поискал в карманах какую-нибудь бумагу, но найти ничего не удалось. В конце концов он записал свой вопрос на уголке салфетки. Потом он понял, что если будет ждать наступления состояния внутренней гармонии и покоя, то может просидеть тут всю ночь, посему он решил сразу приступить к следующему этапу и нажал на голубую кнопку с пометкой \"красная\" вне зависимости от состояния. В уголке экрана появился светящийся символ гексаграмма, которая выглядела так:
----- ----
----------
----- ----
----- ----
----- ----
----------
3: Чжунь
Потом калькулятор \"Ицзин\" выдал на крошечный дисплей текст в виде раскручивающегося свитка:
\"ПРЕДСКАЗАНИЕ КОРОЛЯ ВЭНА:
Чжунь означает Трудности Начала, так былинка толкает Камень. Время, Исполненное Неясного и Непредвиденного; Лучший Установит Меру, как в Разделении Нитей Утка и Основы. Упорная корректировка в Итоге Принесет Успех. Начальные Продвижения требуют особой Предусмотрительности. Благоприятствует назначению феодальных князей.
ИЗМЕНЕНИЯ В 6-Й СТРОКЕ:
КОММЕНТАРИЙ ПРИНЦА ЧЖУ:
Кони и Колесница Вынуждены Отступить.
Прольются потоки кровавых слез\".
Некоторое время Дирк обдумывал ответ короля Вэна и по итогам размышления решил, что он означает благосклонность в отношении приобретения нового холодильника, обнаружив поразительное совпадение с тем, к чему и сам Дирк испытывал благосклонность.
В одном из темных углов кафе, где толпились изнывающие от тоски и безделья официанты, находился телефон-автомат. Пока Дирк пробирался через них к телефону, он все пытался вспомнить, кого они ему напоминают. В конце концов решил, что они напоминают ему толпу обнаженных мужчин, стоящих позади Святого Семейства на картине Микеланджело с одноименным названием, которых Микеланджело поместил туда, по-видимому, лить по одной причине потому что испытывал к ним симпатию.
Дирк позвонил одному своему знакомому по имени Нобби Пакстон, который занимался левым распределением электробытовых товаров. Дирк сразу же перешел к делу.
- Добби, бде дужен холодильник.
- Дирк, я как раз приберег один холодильник специально для тебя и ждал, когда ты у меня его попросишь.
Дирку это показалось почти неправдоподобным.
- Но подимаешь, бде дужен хороший холодильник, Добби.
- Лучше не бывает. Японский, с управляемым микропроцессором.
- Да кой черт холодильнику дужен этот микропроцессор?
- Для поддержания холода, Дирк. Я скажу своим ребятам, чтобы они доставили его тебе домой прямо сейчас. Мне нужно вывезти его со склада как можно быстрее по причинам, изложением которых я не буду тебя утомлять.
- Я тебе очень благодарен, Добби, - сказал Дирк. - Но дело в том, что я сейчас не дома.
- Умение проникнуть в дом в отсутствие владельца - лишь один из талантов, которыми природа щедро наделила моих ребят. Кстати, если у тебя что-то пропадет, скажешь мне потом.
- Депребеддо, Добби. Вообще, если уж твоим ребядам захочется что-то стащить, пусть начдут со старого холодильника. Бде во что бы то ни стало необходимо от него избавиться.
- Я обязательно об этом позабочусь, Дирк. Последнее время на твоей улице пару раз что-то пропадало. Ну а теперь скажи мне, ты собираешься платить за него или, может, тебя сразу вырубить, чтобы сэкономить чужое время и избавить всех от ненужных сложностей.
Дирку никогда не было ясно на сто процентов, когда Нобби говорил что-то в шутку, а когда - всерьез но ему совсем не улыбалось устраивать проверочные тесты по этому поводу. Он заверил его, что заплатит, как только они встретятся.
- Тогда до самой скорой встречи, Дирк, - сказал Нобби. - Кстати, ты знаешь, такое впечатление, что кто-то сломал тебе нос.
Возникла пауза.
- Ты меня слышишь, Дирк? - спросил Нобби.
- Да, - ответил Дирк. - Просто я слушаю пластинку.
Горячая картошка,
вопил голос с пластинки на проигрывателе Hi-Fi, который стоял в кафе.
Ты ее не поднимай, а скорее передай...
Побыстрее передай, передай...
- Я спросил, знаешь ли ты, что разговариваешь так, будто кто-то сломал тебе нос, - снова повторил Нобби.
Дирк ответил, что знает, поблагодарил Нобби за то, что он сказал ему об этом, попрощался с ним, пребывал некоторое время в задумчивости, потом сделал еще пару звонков, а затем опять принялся пробираться через свалку, устроенную официантами, к девушке, чей кофе он позаимствовал не так давно.
- Привет, - сказала она многозначительно.
Дирк постарался проявить максимум галантности и обходительности, на какие только был способен.
Он чрезвычайно вежливо поклонился ей, снял шляпу, выигрывая таким образом одну-две секунды, в течение которых он надеялся сориентироваться в обстановке, и спросил ее разрешения сесть за столик рядом с ней.
- Ну конечно, садись, - сказала она. - Это же твой столик. Великодушным жестом она указала на стул.
Она была небольшого роста, волосы темного цвета были аккуратно расчесаны, ей было двадцать с чем-то лет, и она вопросительно смотрела на стоявшую на столе наполовину выпитую чашку кофе.
Дирк уселся напротив и заговорщически наклонился к ней.
- Если не ошибаюсь, вы хотите спросить насчет вашего кофе?
- Естественно, - ответила девушка.
- Он очень вреден для вас.
- Да что вы?
- Вполне серьезно. В нем содержатся кофеин и холестерин.
- Понятно. Так, значит, вы думали о моем здоровье.
- Я думал и о бдогоб другом, - сказал Дирк, стараясь, чтобы это прозвучало легко и беззаботно.
- Вы увидели меня за соседним столиком и подумали: какая милая девушка сидит и разрушает свое здоровье. Дай-ка я ее спасу от нее самой.
- Ну, что-то в этом духе.
- Вы знаете, что у вас сломан нос?
- Да, конечно, здаю, - с раздражением ответил Дирк. - Все без конца...
- Давно вы его сломали?
- Мне его слобали примерно двадцать бидут дазад.
- Я так и подумала, - сказала девушка. - Закройте на секунду глаза.
Дирк с подозрением взглянул на нее.
- Зачем?
- Все будет нормально, - сказала она с улыбкой. - Я не сделаю вам больно. Ну же, закрывайте.
Скорчив, недоуменную гримасу, Дирк на секунду закрыл глаза.
В эту секунду девушка, перегнувшись через стол, ловким точным движением схватила его за нос и резко повернула его. Дирк чуть с ума не сошел от боли и так истошно завопил, что ему почти удалось привлечь к себе внимание официанта.
- Ведьма! - вопил он, чуть не упав со стула от дикой боли и зажав лицо руками. - Будь ты проклята, ведьма!
- Успокойся и сядь нормально, - сказала она. - Допустим, я сказала тебе неправду насчет того, что не будет больно, но зато теперь он, по крайней мере, стал прямым, что избавит тебя от неизбежных хлопот по его выпрямлению в дальнейшем. Тебе немедленно надо обратиться в какой-нибудь травмпункт, чтобы наложить шину и побольше ваты. Я работаю медсестрой, так что кое-что понимаю в этом деле. Во всяком случае, так мне кажется. Ну-ка посмотрим, что там у тебя.
Пыхтя и лопоча что-то невнятное, Дирк снова занял сидячее положение на стуле и обхватил ладонями свой нос. Лишь спустя некоторое время, хоть как-то придя в себя, он стал осторожно ощупывать нос, а после этого дал посмотреть его девушке.
Она сказала:
- Кстати, меня зовут Салли Миллз. Обычно я стараюсь представиться до того, как наступает интимная близость, но иногда, - она вздохнула, - на это не хватает времени.
Дирк постучал легонько пальцами по носу со всех сторон еще раз.
- Мде кажедся, он стал прябее, - сказал он наконец.
- Прямее, - поправила Салли. - Говори слово \"прямее\" так, как нужно. От этого ты почувствуешь себя намного лучше.
- Прямее, - повторил Дирк. - Я понял, что ты хочеж зказадь.
- Что?
- Я понял, что ты хочешь сказать.
- Прекрасно, - сказала она, вздохнув с облегчением. - Я рада, что у меня получилось. Мой гороскоп утверждал, что, что бы я ни делала сегодня, будет не так.
- Не хочешь ли ты сказать, что веришь всей этой ерунде? - сказал Дирк настороженно.
- Я - нет, в особенности - гороскопам \"Великого Заганзы\". А что, ты тоже их читал?
- Нет. То есть, вернее, да, но совсем по другой причине.
- А я - по просьбе пациента, который попросил почитать ему его гороскоп сегодня утром - почти перед самой смертью. Ну а что было в твоем?
- М-м, мой был очень запутанным.
- Понятно, - скептически сказала Салли.
А что это у тебя такое?
- Это калькулятор, - ответил Дирк. - Впрочем, не буду тебя больше задерживать. Я в долгу перед вами, моя прекрасная леди, за вашу чрезвычайно нежную помощь и за то, что одолжили мне свой кофе, но - увы! время неумолимо идет вперед и вас, без сомнения, ожидают тяжелые трудовые будни в больнице, где потребуется ваша помощь больным с тяжкими телесными повреждениями.
- Ничего подобного. На сегодня моя работа закончена - я ушла с дежурства в десять утра, и мне нужно как-то продержаться весь день не заснув, чтобы потом нормально спать ночью. Так что остается только убивать время, сидя в кафе и общаясь с незнакомыми людьми. Вам, напротив, необходимо как можно быстрее обратиться в травмпункт. Но прежде вы должны оплатить мой счет.
Она нагнулась к столику, за которым сидела перед этим, и взяла оттуда общий счет, лежавший рядом с ее тарелкой, за все, что она заказывала в кафе. Она неодобрительно покачали головой, посмотрев счет.
- Мне очень жаль, но здесь пять чашек кофе. Дежурство было очень тяжелым. Всю ночь не было покоя - без конца требовали то одно, то другое. На рассвете одного пациента, находящегося в коме, понадобилось переводить в какую-то частную клинику. Одному Богу известно, почему обязательно надо это делать именно в такое время суток. Только бы создавать лишние трудности. На твоем месте я бы не стала платить за второй рожок. Они так и не принесли его.
Она вручила счет Дирку, который принял его без всякого удовольствия.
- Сумма явно завышена, - сказал Дирк. - Чудовищно завышена. И учитывая их стиль работы, добавлять 15% за обслуживание равносильно издевательству. Готов поспорить, что мне не удастся привлечь внимание хотя бы одного из тех официантов, слоняющихся без дела у ваз с сахаром.
Салли взяла у Дирка калькулятор и сложила оба счета вместе.
- В сумме получается \"Наплыв желтого\", - сообщила она.
- Спасибо, я разберусь с этим, - зло сказал Дирк обернувшись, забрал у нее калькулятор и положил к себе в карман. Он вновь стал отчаянно махать руками в направлении стайки официантов, ужасно напоминающие великое творение Микеланджело.
- А зачем тебе нужен нож?
- Чтобы открыть вот это, - объяснил Дирк, показав ей большой, крепко заклеенный лентой конверт.
- Я достану тебе нож, - сказала она. Молодой человек, сидевший за соседним столиком, в этот момент смотрел в другую сторону, и, наклонившись к столику, Салли ловко стащила его нож.
- Очень признателен, - поблагодарил Дирк и протянул было руку за ножиком, но Салли не захотела его отдать.
- Что в этом конверте? - спросила она.
- Вы чересчур любознательная и бесцеремонная юная леди, - вскричал Дирк.
- А вы очень странный, - возразила Салли.
- Я странен ровно настолько, насколько мне это нужно, - сказал Дирк.
- Гм, - сказала Салли. - Что в конверте? - Она не отдавала ему нож.
- Это не ваш конверт, - заявил Дирк, - и не ваше дело, что в нем.
- Как бы то ни было, он вызывает интерес своим видом. Что в нем?
- Я узнаю это, только когда открою и посмотрю.
Она с подозрением посмотрела на него и выхватила конверт.
- Я требую, чтобы вы... - запротестовал Дирк, но не закончил фразу.
Сол Беллоу
- Ваша фамилия? - спросила Салли.
- Меня зовут Джентли. Дирк Джентли.
Рассказы
- Значит, вы не Джеффри Энсти и ни один из тех, чьи фамилии вычеркнуты? - Она нахмуренно просматривала указанные на конверте фамилии.
- Нет, - ответил Дирк, - конечно нет.
- Так, значит, конверт адресован не вам?
- Я - дело в то, что...
- Ага! Значит, вы тоже необычайно... как вы говорили?
- Любознателен и бесцеремонен. Я это не отрицаю. Но я - частный детектив. Мне платят за то, чтобы я был любознательным и бесцеремонным. Не так часто и щедро, как я бы этого хотел, но все же моя любознательность и бесцеремонность оправдана профессиональной деятельностью.
РУКОПИСИ ГОНЗАГИ
- Как печально. Думаю, проявлять любознательность и бесцеремонность гораздо приятнее, если это хобби. Если вы профессионал, в таком случае я спортсмен, который имеет статус любителя в олимпийской команде. Вы непохожи на частного детектива.
- Ни один частный детектив не бывает похож на частного детектива. Это одно из правил частного сыска.
- Если ни один частный детектив непохож на частного детектива, как узнать, на кого следует походить? Вот в чем вопрос, как мне кажется.
- Мне бы ваши заботы. Если б то, из-за чего я не сплю по ночам, было хоть немного похоже на подобные проблемы... Как бы то ни было, я не такой частный детектив, как другие. Мои методы основаны на философии целостности, а если сказать точнее - хаоса. Я исхожу из того, что все происходящее на свете имеет глубочайшую взаимосвязь и взаимозависимость.
Кларенс Файлер сошел с Андайского экспресса на Мадридском вокзале в застегнутом под самое горло, падающем мягкими складками, долгополом, бутылочного цвета пальто. Вечерело, шел дождь, и вокзал с его толчеей и тусклыми оранжевыми пятнами фонарей окутали тьма и гам. Поджарые, похожие на лошадей испанские паровозы с визгом выпустили пар, пассажиры торопливо протискивались в узкие ворота. Носильщики, гостиничные зазывалы осаждали Кларенса: светлая бороденка, голубые глаза, шляпа с едва намеченными полями, долгополое пальто и ботинки на каучуковом ходу — все свидетельствовало, что он иностранец. Однако он нес свой чемодан сам, к их услугам не прибегал. Кларенс был в Мадриде не впервые. Старый лимузин примчал его в Pension «La Granja», где он заранее зарезервировал комнату. Лимузин этот, по всей вероятности, раскатывал по мадридским бульварам еще до рождения Кларенса, но как механизм он и поныне восхищал. С заднего сиденья — погруженного в полумрак, просторного — окна лимузина казались застекленными дверцами старинной горки; Кларенс с удовольствием прислушивался к рокоту отличного старого мотора. Где еще, скажите, можно вот так вот прокатиться в такой вечер да по такому городу? Кларенс обожал испанские города, вплоть до самых бедных и унылых, а больше всего волновали его душу столицы. Впервые он приехал в Испанию студентом, по сути, мальчишкой — он тогда изучал испанскую литературу в Мичиганском университете; потом приехал снова и увидел страну в развалинах — следах гражданской войны. На этот раз он прибыл в Испанию не ради туристского любопытства, а с целью. Испанский республиканец, беженец, обосновавшийся в Калифорнии — Кларенс сейчас жил там, — рассказал ему, что где-то в Мадриде хранится сто с лишним стихотворений Мануэля Гонзаги. Ни одно испанское издательство не может их напечатать, настолько резко в них критикуются армия и государство. Кларенсу не верилось, что стихи одного из величайших гениев современной Испании могут быть запрещены, но беженец убедительно доказывал, что так оно и есть. Он дал Кларенсу прочесть письма к одному из племянников Гонзаги от некоего Гусмана дель Нидо, друга Гонзаги и его литературного душеприказчика, с которым Гонзага служил в Северной Африке; дель Нидо подтверждал, что некоторые стихи хранились у него, но впоследствии он отдал их некой графине дель Камино — в большинстве своем это были любовные стихи, обращенные к ней. Графиня во время войны умерла, дом ее был разграблен, и что сталось со стихами, дель Нидо не знал.
Салли Миллз не отрываясь смотрела на него.
- Каждая частичка во Вселенной, - продолжал Дирк, у которого заметно улучшилось настроение, едва он коснулся своей любимой темы, - влияет на всякую другую частичку тем или иным образом. Все вещи взаимосвязаны друг с другом. Хлопание крылышек бабочки в Китае может повлиять на тропический циклон в Атлантике. Если бы я стал задавать вопросы ножке этого стола в том направлении, которое меня интересует или интересует ножку стола, то я мог бы при желании получить от нее ответ на любой вопрос о происходящем во Вселенной. Я мог бы начать расспрашивать кого угодно и о чем угодно - обо всем, что только может мне прийти в голову, и их ответы или, наоборот, нежелание отвечать во многом пролили бы свет на ту проблему, которую я пытаюсь разрешить. Надо просто уметь правильно истолковывать эти ответы. Взять хотя бы вас - с кем я познакомился абсолютно случайно: возможно, вы знаете какие-то вещи, которые могли бы оказаться очень ценными для моего расследования, надо только, чтоб я знал, о чем вас спросить, чего в данный момент я еще не знаю, и если бы я захотел дать себе труд это сделать, к чему тоже не расположен.
— К тому же не исключено, что Гусману нет дела до стихов, — сказал беженец. — Он из тех, кто считает, что, раз все так и так рухнуло, надо жить, ни в чем себе не отказывая. А Гусман дель Нидо решительно ни в чем себе не отказывает. Он человек состоятельный. Член кортесов.
Он помолчал некоторое время и сказал:
- Не могли бы вы отдать мне конверт и нож, будьте так добры.
— Деньги вовсе не обязательно влияют на человека таким образом, — сказал Кларенс — у него самого водились кое-какие деньги. Он был не то чтобы богат, но ему не приходилось зарабатывать на жизнь. — Дель Нидо, должно быть, дурной человек, если ему нет дела до стихов друга. И каких стихов! Знаете ли, в аспирантуре, пока мне в руки не попались стихи Гонзаги, я просто-напросто тратил время попусту. Когда я писал диссертацию по «Los Huesos Secos», это был первый в моей жизни счастливый год со времен детства. Ничего подобного я с тех пор не испытывал. Меня не очень трогают стихи современных англоязычных поэтов. Встречаются, разумеется, и отличные, но в них не чувствуется жажды жизни. Той самой жажды жизни, которая присуща любому живому существу. А разве жизнь не прекрасна сама по себе? Однако едва я раскрыл книгу и прочел:
- Вы так просите об этом, будто от него зависит чья-то жизнь.
На мгновение Дирк опустил глаза.
Оттого, что зубы мои — жалкие крошки кальция,
А мой мозг — жалкие омы,
Вы вообразили, что я слабак,
Но замечу вам, сударь,
Что, подобно любому живому существу,
Я — только живое существо, и ничего больше,
- Я думаю, скорее чья-то жизнь зависела от этого в прошлом, - сказал он.
как сразу, невзирая на ироническую тональность стиха, понял, что соприкоснулся с поэтом, который поможет мне выбрать путь, поможет выработать отношение к жизни. Его гениальные, полные страсти стихи, такие, как «Стихи ночи», переносили меня в иной мир, я и поныне помню их от первого до последнего слова, и нередко мне кажется, что они единственное мое достояние… — Кларенс порой впадал в ходульность. — Или возьмем, к примеру, такие его стихи, как «Исповедь», те, которые начинаются так:
От того, как он это сказал, на них словно опустилась какая-то темная тень.
Прежде все меня радовало
Нынче все пугает
Обожал и дождь
И солнце
А теперь мне в тягость и собственный вес.
Салли Миллз смягчилась и согласилась отдать - Дирку нож и конверт.
Эти стихи Гонзаги помогли мне понять, что, стремясь объять все, мы все теряем. Более ценного урока, думается, я не получал за всю мою жизнь. Нет, так нельзя! Надо во что бы то ни стало разыскать не изданные при жизни стихи Гонзаги. Недопустимо, чтобы они пропали. Наверняка это замечательные стихи.
Нож был слишком тупым, а конверт слишком крепко заклеен липкой лентой. Дирк сражался с лентой несколько секунд, но так и не смог ее разрезать. Он устало откинулся на спинку стула.
Кларенс вдруг почувствовал себя так, словно участвует в гонках: донельзя возбужденным, на пределе сил, взвинченным, — и в то же время до глубины души преисполненным благодарности. Ведь Кларенс до сих пор не нашел своего дела в жизни и не знал, чем бы заняться. А жениться, пока ничего не нашел и не может повести жену за собой, он полагал себя не вправе. Бороду он отрастил не для того, чтобы скрыть свои изъяны, а так, словно осуществлял некий проект, имеющий целью организовать жизнь. Он превращался в чудака; воплотить свои добрые порывы иначе ему не удавалось. До него еще не дошло, что эти добрые порывы носили религиозный характер. Утверждать, что верит в Бога, он не осмеливался, а и помыслить, что для кого-то важно, во что он верит, не мог. Ну а раз он человек слабый, ему — и это скажет любой — следует во что-то верить. Как бы там ни было, Гонзагой он восхищался неподдельно, и спасти стихи вдохновенного испанца уж точно важно, и еще как! Вопросом «А это в самом деле важно?» он всегда проверял себя. Втайне Кларенса тешила мысль, что в нем нет безразличия, что интерес его непритворный. Вот что было и впрямь важно, а спасти его могло только нечто важное. Он приехал в Мадрид не ради культурного паломничества, а чтобы сделать то, что подобает и надлежит, а именно — явить откровения великого человека миру. Который, ясное дело, в них нуждается.
Как только он приехал в пансион «La Granja» и в уютной, просторной комнате с балконами, выходящими на парк Ретиро, самый большой из мадридских парков, зажгли свет, Кларенс вызвал портье и попросил его отослать два письма. Одно Гусману дель Нидо, соратнику Гонзаги по марокканской войне и его литературному душеприказчику, другое — мисс Фейт Ангар, проживающей на улице Гарсия-де-Паредес. Мисс Ангар изучала искусство, точнее, историю искусства, а ее жених был пилотом одной из авиакомпаний и ввозил песеты, купленные в Танжере по более дешевому курсу. Кларенс не одобрял спекуляций, но официальный обменный курс был просто грабительским, а за рукописи могут бог знает сколько запросить, и при курсе восемнадцать песет за доллар ему, возможно, придется выложить чуть ли не целое состояние.
- Пойду спрошу, нет ли у них чего-нибудь более острого, - сказал Дирк и поднялся, сжимая конверт.
Хозяйка, бледная, крупная, с волосами, закрученными остроконечным тюрбаном, вышла принять жильца. А заодно взять у него паспорт и прочие документы на предмет представления в полицию для проверки и вкратце рассказать о других жильцах. Старейшим из них был отставной генерал. Жили в пансионе также несколько служащих британской компании «Шелл», вдова министра и шесть членов бразильской торговой делегации, так что ни одно место в столовой не пустовало.
- Вам быстрее нужно попасть в травмпункт и заняться носом, - тихо сказала Салли Миллз.
— Вы турист? — спросила она, глядя на triptico, полицейский документ с подробнейшими вопросами, который надлежало иметь при себе всем, кто путешествует по Испании.
- Спасибо, - поблагодарил Дирк и слегка поклонился. Он захватил счета и направился посетить выставку официантов, расположенную в дальнем углу кафе. Поскольку он не выразил горячего желания присовокупить к обязательным 15% за обслуживание добровольное пожертвование в знак признательности за исполнение просьбы насчет ножа, ему было сказано, что все остальные ножи, которые у них есть, - такие же, как этот, а других у них нет.
— В некотором роде. — Кларенс решил не откровенничать. Ему не хотелось, чтобы его принимали за туриста, и тем не менее раскрывать карты не стоило. Стихи Гонзаги, хоть и неопубликованные, вполне могут объявить национальным достоянием.
Дирк поблагодарил и пошел обратно в зал.
— Или приехали сюда по научным делам?
На его стуле, оживленно болтая с Салли Миллз, сидел молодой человек, у которого она похитила нож. Дирк кивнул ей, но она была настолько поглощена беседой со своим новым другом, что даже не заметила его.
— Да-да, вы угадали.
— Для людей из страны с такой короткой историей, как ваша, у нас много интересного.
- ...в коме, - говорила она, - которого понадобилось переводить среди ночи в частную клинику. Одному Богу известно, зачем нужно это делать в такое время. Только создавать лишние трудности. Простите меня за упоминание имени Господа, но ко всему прочему, у пациента был еще личный автомат по продаже кока-колы и кузнечный молот, и, возможно, в частной клинике они бы и смотрелись нормально, но в палате с минимальным штатом сотрудников это уже слишком, да, я знаю, я слишком много говорю, когда такая уставшая, если в какой-то момент я вдруг свалюсь без чувств, вы мне скажите, ладно?
— Ваша правда, — сказал он и, судя по выражению его свежего, удлиненного бородкой лица, похоже, не кривил душой.
Дирк двинулся дальше, как вдруг заметил, что Салли Миллз оставила книжку, которую читала за своим столом, и что-то в этой книжке привлекло его внимание.
При электрическом свете рот его казался особенно ярким. Сумерки еще не перешли в вечер, дождь стих. За деревьями Ретиро небо очищалось от туч, и сквозь водянисто-серую пелену сеялись желтые лучи уходящего дня. Летящие от троллейбусов искры прошивали зеленым пунктиром кроны рожковых деревьев.
Звон колокольчика, старомодного ручного колокольчика, сзывал к обеду. Торжественно потрясая колокольчиком, прошествовала, выпятив грудь, горничная.
Это была толстая книга, называлась она \"Дьявольская погоня\".
Книга была настолько обтрепанная и вдобавок толстая, что походила больше на слоеный торт, чем на книгу.
Жильцы ели суп в столовой, довольно душной, с глухими стенами, обтянутыми темно-красной материей. Бразильцы оживленно переговаривались, старый генерал голова у него тряслась, глаза совсем заплыли — возил ложкой в тарелке с супом, но есть не ел. Донья Эльвия посадила Кларенса рядом с дюжей англичанкой. Он сразу понял, что с ней не оберешься неприятностей. На нее было жалко смотреть. Ярко размалеванная, она явно считала себя очаровательной, и ей и впрямь нельзя было отказать в своеобразном очаровании, если б не горячечный взгляд. Ее непокорные темно-рыжие кудри не желали укладываться в прическу.
Внизу на обложке была изображена женщина-в-вечернем-платье-на-фоне ружейного-прицела, а всю верхнюю часть занимала фамилия автора - Говард Белл, выделявшаяся выпуклыми серебряными буквами.
— Если вы приехали в Мадрид повеселиться, вы ошиблись адресом. Я живу здесь уже 20 лет и так ни разу не повеселилась, — сказала она. — А теперь я до того вымотана, что больше не ищу развлечений. Книг не читаю, в кино не хожу, через силу листаю «Coyote» и просматриваю комиксы. Не возьму в толк, что тянет сюда американцев, и в таком количестве? На них наталкиваешься на каждом шагу. Вашего епископа задержали на пляже в Сантандере, он купался в трусах, а не в купальнике.
— В самом деле?
Дирк не мог сказать, чем конкретно привлекла его внимание книга, но он знал, что какая-то деталь, связанная с обложкой, напомнила ему о чем-то. Он бросил настороженный взгляд на девушку, у которой он стащил чашку кофе, а потом заплатил за выпитые ею пять чашек и два рожка, из которых был съеден только один, так как второй ей так и не принесли. Она не смотрела на него, так что он стащил и книжку, сунув ее в карман своего кожаного пальто.
— Испанцы очень строги насчет одежды. Если бы они знали, что он епископ, я думаю, его оставили бы в покое. К тому же в море…
Дирк вышел на улицу, где на него внезапно налетел появившийся откуда-то орел и чуть не толкнул его прямо под проезжавшего мимо велосипедиста, который осыпал его бранью и проклятиями.
— Очень странно, — сказал Кларенс. — Во всяком случае, он никак не мой епископ. Я к епископам не имею ни малейшего отношения.
11
— Зато к конгрессменам имеете. У двоих конгрессменов в барселонском экспрессе украли штаны, когда они соснули. Штаны они повесили — было очень жарко. Воры забрались в купе через крышу вагона и стибрили штаны. Среди бела дня. У конгрессменов было по две тысячи долларов на брата. У них что, нет бумажников? Почему они держат такие деньги в карманах?
В чистом и ухоженном местечке, расположенном на краю деревушки в окрестностях чистенького и ухоженного Костволдса, показалась более чем неухоженная машина.
Кларенс насупился.
Это был повидавший виды желтый \"ситроен-2 CV\", поменявший за свою жизнь четырех хозяев - только один из них относился к ней должным образом, остальные трое были совершенно безалаберными и безнадежно пропащими личностями.
— Да, я читал об этом, — сказал он. — Не могу вам объяснить, почему они держат такие деньги в карманах брюк. Возможно, на Юге так принято. Впрочем, это их дело.
\"Строен\" неохотно полз вдоль подъездной дорожки, и весь его вид словно говорил о том, что все, чего он желал от жизни, - это чтобы его сбросили в тихий спокойный кювет на одном из близлежащих лугов и милостиво оставили там в покое, а вместо этого его заставляли тащиться вверх по гравиевой дорожке, а потом, естественно, заставят проделать такой же путь назад, а с какой целью все это делалось - нет, он не в силах понять.
— Боюсь, я вам докучаю, — сказала англичанка. Но ничуточки она не боялась: в глазах у нее сверкала дерзкая радость. Она явно над ним подтрунивала. С какой стати? — недоумевал он, но с ходу ответ в голову не приходил.
\"Строен\" уже было дотащился до остановки перед шикарным каменным входом в главное здание, но покатился назад и долго бы так катился, если бы хозяйка не догадалась нажать на ручной тормоз - он дернулся, издав от неожиданности нечто вроде сдавленного \"ик\", и замер.
— Вы мне не докучаете.
Дверца распахнулась, рискованно раскачиваясь на единственной петле, а затем из машины показалась пара ножек - именно таких ножек, при появлении которых звукооператоры не могут удержаться от того, чтобы не запустить одновременно какое-нибудь соло на саксофоне с дымом, по причинам, которые никому, кроме самих этих звукооператоров, неизвестны. Но в данном конкретном случае звучание саксофона было бы напрочь заглушено какой-нибудь дуделкой, которую те же самые звукооператоры почти наверняка запустили бы по ходу медленного продвижения автомобиля.
Владелица ножек вышла за ними в той же манере, как делала это обычно, мягко захлопнула дверцу машины и затем направилась к зданию.
— А если и докучаю, — сказала она, — так не только моя в том вина. Помните, Стендаль где-то писал, что англичане в глубине души испытывают приверженность к несчастью.
Машина осталась ждать у входа.
— Вот как? — Он посмотрел на нее не без интереса. Что за лицо — сколько в нем безрадостной силы и не находящего применения ума — загубленное лицо! Что ни говори, поразительная женщина. Она вызывала в нем жалость, и вместе с тем он, невзирая ни на что, радовался знакомству с ней.