За сорок восемь часов Родье и Блен много чего узнали об этом типе. В шестнадцать лет и один день он был признан «самостоятельным малолетним» и создал свое первое общество «Синенум», ликвидированное пять лет спустя за долги. Его имя фигурировало во множестве более или менее фиктивных обществ, связанных с видео, спонсорством, и в трех модных агентствах, ни одна девушка из которого никогда не получала контракта в мире моды. Его долги по налогам доходили до двух миллионов франков, и чтобы иметь возможность продолжать свою деятельность, он признал себя «недееспособным совершеннолетним». С тех пор он был под опекой, и в бумагах появилось имя его жены. К тому же, плюс к наблюдению агентства Родье за последние два дня, он находился еще под административным контролем. Родье и Блен уже знали номера его счетов, количество и достоинство его акций, все его общества и адреса управляющих и администраторов. Они подозревали также, что у него есть процент от торговли проститутками через Интернет, но это так и осталось на уровне догадок, и Родье не включил этот факт в отчет, который завтра должен был отдать мэтру Вано,

— Этот Лефор прошел путь от «самостоятельного малолетнего» до «недееспособного совершеннолетнего», как будто никогда и не был взрослым.

— В конечном счете, может, это и есть определение жулика.

— В моей мастерской меня скорее клиенты обжуливали, чем я их. И все же налоговая меня подозревала — за избытком честности наверняка что-то кроется. Иногда мне даже хотелось быть кем-то вроде Лефора.

— О чем ты говоришь, он всего лишь мелкий жулик.

— А что вы напишете в отчете? Что он всего лишь мелкий жулик?

Несмотря на всю их близость, ученик никак не мог привыкнуть обращаться к учителю на «ты», равно как и называть его просто по имени. Родье не понимал этого жеманства.

— Я ничего не буду писать в отчете, ты его напишешь.

— Я?

— Надо же когда-нибудь начинать.

Родье попросил счет и энный раз отказался разделить его с Тьери.

— Так как насчет отчета? Через три часа будет? — спросил Родье.

— Не раньше семи вечера, мне еще нужно кое-что уладить.

Родье не спросил что. Он не интересовался делами других, когда ему за это не платили.



Клиника доктора Жюста не была похожа на предыдущие. Она едва угадывалась за крепостной стеной, увитой плющом, в спальном районе, недалеко от метро «Порт Майо». Согласившись на переделку его лица, Жюст не проявил никакого интереса к истории, которую сочинил для него Блен. Он разыграл не уверенного в себе человека, убежденного в своем уродстве, — он дошел до того, что сравнил неприятие своего лица с желанием увидеть, как полыхает дом, в котором был несчастлив. И единственная возможность символически избавиться от прошлого — это увидеть, как халупа гибнет в огне. Уже заканчивая фразу, он понял, что ничуть не кривит душой, и его прошиб холодный пот.

— Между нами говоря, месье Вермерен, я склонен думать, что это дисморфофобия. Вы не видите себя таким, какой вы есть.

Жюст и не подозревал, насколько он далек от истины. Блену достаточно было согласиться на счет в шестьдесят пять тысяч, и все было уговорено. За дополнительные двадцать пять тысяч доктор брался изменить голос. Тьери задумался, кто из них более безумен.

— Это возможно?

— Укольчик коллагена в голосовые связки, чтобы они слегка распухни и изменили вибрацию мускулов. Тембр меняется достаточно. Предлагаю вам на тот случай, если вы не хотите слышать голос того человека из прошлого…

Блен уловил иронию, но не понял, к чему она относится. Для начал Жюст предложил ему записаться на прием к анестезиологу, пройти предоперационное обследование и как можно точнее определить, какие части лица придется оперировать.

— Для полного преображения нужно воздействовать не только на мягкие ткани, но и на кости, чтобы придать или сгладить рельеф, это называется «маска-лифтинг». После этого надо будет вернуть упругость коже и мышцам в районе лба, лица и шеи. Начнем, пожалуй, с лицевых мускулов и мышц шеи, а если вы захотите изменить взгляд, продолжим с мускулами лба.

Блен услышал только «изменить взгляд», остальное тут же выветрилось.

— Например, делая более упругими мышцы внешнего угла глаза, мы получаем слегка восточный разрез. Вот, смотрите.

На чистом листе бумаги он нарисовал контуры глаз Блена, стрелками показал направление операции. И на этом смутном эскизе начало что-то проступать — новый взгляд, неопределенный, кажется, более мягкий и более гармоничный, уже ставший реальным.

— Мы выкачаем лишний жирок из век и опустошим небольшие мешки под глазами. Также воспользуемся случаем, чтобы убрать горбинку носа, согласны?

— Да.

— Лично мне кажется, что с носом ничего больше делать не нужно — он у вас тонкий, прямой, так что, кроме этого небольшого скребка, все в порядке. Зато подбородок у вас немного скошенный, предлагаю его утяжелить за счет незначительной имплантации силикона. Я могу сделать то же с вашими скулами, взгляните.

Доктор показал слайды предыдущих операций. До и особенно после. Самым удивительным в этих лицах были не исчезнувшие морщины, не безупречно гладкая кожа, но блеск глаз, выдававший спокойствие и безмятежность, обретенные пациентами. Послушать доктора Жюста, так все, что до сих пор казалось Блену немыслимым, становилось простой формальностью. Можно было подумать, что достаточно прийти в клинику однажды утром со своим лицом, а выйти через несколько часов с лицом, о котором всегда мечтал.

— Надрезы в области глаз и подбородка пройдут по морщинам, остальные шрамы я спрячу в районе волосяного покрова, сначала они покраснеют, потом будут практически незаметными. Единственный человек, который будет знать об их существовании, это ваш парикмахер.

Не вопрос, Тьери научится управляться с машинкой, чтобы стричься самому. К тому же он скоро избавится от ненавистной бороды. Ему больше нечего будет скрывать.



— Пока еще не совсем то, — буркнул Родье, пробегая листки глазами.

Блен присоединился к нему в баре с девочками на Елисейских полях, где царили атмосфера семидесятых и духи ожидающих на красных диванах женщин, а под лепным потолком мигали разноцветные лампочки. И, не пытаясь понять, почему шеф назначил столь странное место встречи, Тьери напряженно ждал реакции Родье на свой первый в жизни отчет о расследовании.

— Ты используешь субъективные оценочные категории, типа «эксцентричный» или «парвеню», но твое личное мнение никого не волнует. И много условного наклонения, такое впечатление, что ты ни в чем не уверен. «Возможно, Дамьен Лефор находится сейчас под административным наблюдением». Что за черт! Ты же слышал, как мой информатор в налоговой сказал, что налоговая следит за этим парнем уже как минимум пять лет, зачем же ты пишешь «возможно»? Зато слово «появляется» в предложении «Кроме того, имя Лефор появляется в документах некоего общества под названием „Пикса-ком“» стоит взять в кавычки, потому что оно не появляется там официально, А когда ты говоришь: «Лефор заявляет, что он недееспособный совершеннолетний», для того, кто будет тебя читать, надо обязательно уточнить, расставить все точки над i: «Это означает, что он находится под опекой своей жены Франсуазы Лефор». Ты можешь даже добавить, чтобы забить последний гвоздь: «Таким образом, он не способен управлять своим капиталом», потому что это ответ на вопрос, который тебе задали в самом начале. От тебя не требуют упражнений в стиле, ты должен представить отчет, и точка.

— Да где же я тут упражняюсь в стиле?

— Вот, например: «Когда мы позвонили в агентство и спросили про „Пиксаком“, ответом нам было красноречивое молчание». Что это за «красноречивое молчание»? Что оно в самом деле значит, это молчание?

— Достаточно было просто написать: «пришли в замешательство». И все, кому надо, поймут, что в агентстве не ожидали этой проверки сведений, и все.

Родье разнес отчет Тьери в пух и прах, но это было совершенно не обидно — насмешливый тон и ехидная ухмылка сглаживали впечатление. Вердикт обжалованию не подлежит: «На правильном пути, но есть над чем работать».

— Что будете заказывать? — К ним подошла барменша. В ней не чувствовалось ни властности начальницы, ни сноровки официантки, ни походки танцовщицы. Она просто приносила выпить, ждала, сложив руки на груди, и прохаживалась за барной стойкой, не зная, куда себя деть. Красный свитер из ангоры, черные брюки-джерси, коричневые «лодочки» на низком каблуке — казалось, она делает нечеловеческие усилия, чтобы носить все это.

Тьери представил себе, как долгие годы она слонялась по улице, до того как очутиться здесь, стать неумелой, пресыщенной управляющей. Глядя на нее в упор, Родье бросил Тьери:

— Заказывай что хочешь, это за счет заведения. Словосочетание «за счет заведения» доставило Родье краткий миг истинного блаженства, настолько эта фраза была здесь неуместна. Заведение ни за кого никогда не платит, это не просто правило, это запрещено, здесь все имеет денежный эквивалент, даже редкая улыбка включается в счет.

— Катрин еще нет, — сообщила барменша.

— Знаю, она назначила мне на девять. Пока мы ждем, налейте нам пару бокалов вина, — не терпящим возражений тоном ответил Родье.

Две девушки, не слышавшие обмена любезностями, поднялись с диванчика и направились к ним. Та, что предназначалась Родье, пыталась обратить внимание на свои красные ажурные чулки и черную юбку с разрезом практически до пояса. Блену совершенно не хотелось ни разговаривать, ни улыбаться второй девушке. Не красавица, не дурнушка, она все время вертелась, пытаясь принять позу пособлазнительней, не испытывая жажду, заказывала выпить. Она пыталась внушить желание погладить ее, но ее подводила серьезность. Ей хотелось вернуться домой и не удавалось это скрыть.

— Дорогие дамы, — обратился к ним Родье, — мы здесь не клиенты, напротив, ваше заведение обратилось к нам за помощью. Так что, не обижайтесь на меня, я не заплачу за вашу выпивку, мы здесь по долгу службы.

Девушки спокойно поднялись с табуреток, даже не дав им понять, что они напрасно снялись с насиженных мест.

— Может, вы наконец объясните мне, что мы тут делаем? — спросил Тьери.

— Хозяйка нуждается в моих услугах. Она тоже может быть мне полезной. Так что мы наверняка договоримся.

На витрине выстроились две бутылки виски, коньяк и еще две бутылки какого-то белого напитка, к которым никто не прикасался уже лет пять. Зато в ведре для шампанского охлаждалось сразу четыре бутылки, одна початая. Тьери впервые оказался в подобном месте и досадовал, что пока не появилось ни одного настоящего клиента.

— Кто может угодить в эту ловушку? Разве что вдрызг пьяный турист. Если бы меня попросили дать определение абсолютного антисоблазна, то я бы назвал подобное место.

— В твоем возрасте в таких местах делать нечего. Но когда тебе будет столько же, сколько мне сейчас, когда цена не имеет значения, а важно только сохранить все в тайне, тут самое место. Много лет назад я пережил тут несколько незабываемых мгновений. Но теперь я уже не тот, и могу заснуть только рядом со своей Моникой.

Решительно, по-хозяйски в бар вошла высокая, стройная, ярко накрашенная блондинка лет пятидесяти. Поздоровавшись со всеми, она прошла за стойку, повесила пальто в шкаф и подошла обняться с Родье. Он представил ей Блена, которого она расцеловала с не меньшим энтузиазмом, и уселась на табурет между ними. Она умела сделать удивленные глаза и улыбаться так искренне, как никто из присутствующих девушек. Высокие черные сапоги придавали ей вид бой-бабы, которой никто, особенно Тьери, не осмелился бы перечить.

— Ну, мальчики, чем вы меня угостите?

— Ничем. Сегодня ты нас угощаешь.

Она заказала шампанского, забавляясь сменой ролей.

— И как тебе только удается оставаться загорелой весь год в таком месте?

— Мне это дорого обходится, но результат стоит того, — ответила она, расстегивая верхние пуговицы, чтобы продемонстрировать контраст между загорелой кожей и белизной кружевного лифчика.

Тьери, завороженный прежде всего естественностью этого жеста, осознал, что теперь ему не обойтись без этого.

— Мы можем поговорить здесь, мой Пьеро?

— Он работает со мной, так что поехали.

— Мне нужен номер, который бы не фигурировал в телефонной книге. Тебе же это раз плюнуть.

— Три тысячи.

— Три тысячи? Ты наконец сможешь заплатить мне за выпивку.

Не переставая быть хозяйкой, Катрин не забывала и о повадках соблазнительницы — вторая кожа, которую она натягивала с вечера и до утра. Тьери хотелось посмотреть на нее в те минуты, когда искренность и естественность этой женщины проявлялись бы полностью.

— За этот номер ты дашь мне аванс в полторы тысячи и вон ту девушку в синем платье, ей ты передашь оставшиеся полторы тысячи.

— Иветту?

— Я пришлю ее тебе обратно через два часа.

Не ожидая объяснений, Катрин пошла договариваться с указанной девушкой.

— Вы можете наконец объяснить, что происходит? — спросил Блен.

— Я веду одно дело, уже довольно долго. Поверь, я многое бы отдал, чтобы ты был на моем месте. Пожалуй, придется даже виски глотнуть для храбрости.

И хотя каждый раз, когда на горизонте маячила работа, Родье начинал артачиться, он редко нуждался в поддержке.

— Расскажите поподробнее. Я не из любопытства спрашиваю, просто хочу учиться.

— В нашей профессии часто за историями про деньги стоит обычная бытовуха. А тут наоборот: за любовной интрижкой стоят большие бабки. Директор одного предприятия хочет доказать, что его жена посещает стринг-клуб. Ему вообще-то наплевать, где она бывает вечерами во вторник и воскресенье, но он хочет, чтобы развод был оформлен по причине ее неверности, тогда он сохранит тридцать процентов предприятия, которое они основали совместно.

— …

— …

— Что-то не верится, что вы будете приставать с нежностями к этой Иветте.

— Просто в такие заведения, как всем известно, не ходят в одиночестве. Когда мы с Иветтой зайдем туда, она сразу же направится в бар, а я пойду разведать по комнатам, чтобы найти мадам. Если немного повезет, я сфотографирую ее на выходе.

Тьери слушал его, сложив руки на груди и пытаясь не расхохотаться.

— Все это похоже на американские романы, где мужчины ходят в смокингах, а жены спят с их шоферами. Чтобы углубить мое образование, объясните мне, если это не слишком личный вопрос, зачем вам эта девушка.

— У меня не такое богатое воображение, все, что я тебе рассказал, правда. Во всяком случае, мне так сказали. В жизни человека, вставляющего картины в рамы, такого, конечно, не случается, поэтому-то ты и хочешь ее изменить. А в моей — случаются, и именно поэтому я тоже хочу ее изменить. Так что сейчас самое время задаться всякими вопросами морали и прочей бодягой. Я согласился на эту работу, другие, возможно, отказались бы от нее. Но и мне случалось отказываться от многих предложений, на которых обогатились конкуренты. Из семи смертных грехов три или четыре до сих пор исправно меня кормили. С тобой будет то же самое, если будешь стоять на своем.

Блен не ожидал такой вспышки и остался сидеть, словно приклеенный к табурету.

— Для тебя это возможность отступить, тихонько вернуться домой, заняться своим делом, которое не вызывает у тебя угрызений совести и не мешает спать по ночам. Еще есть время. Выбор остается всегда.

Иветта в накинутом на плечи пальто появилась в самый подходящий момент.

— Ну что, идем? — спросила она.

Родье надел пиджак, попрощался с Бленом и, выкинув из головы всякую ерунду, предложил руку Иветте. Тьери остался один у стойки бара.

Еще есть время.

Он машинально заказал еще виски, Ему сухо заметили, что заведение больше не угощает, Тьери только плечами пожал. Внезапно Катрин зыркнула в сторону своих девушек — Тьери снова стал обычным клиентом и пока единственной добычей этого начинавшегося вечера.

Выбор остается всегда.

Он подумал о Надин, которая терпеливо ждет его в их общей постели, тревожась, что у него так много свободного времени и как он его проводит. Она не подозревала ничего серьезного и боялась только депрессии, она не заговаривала на эту тему, но Тьери знал этот ее взгляд.

— Не предложите стаканчик?

Завитая блондинка в черном корсаже и красной юбке решила попытать счастья. Тьери попробовал представить себе ее жизнь: она была влюблена в безработного, который ненавидел, когда его заставляли вкалывать, но нужно же было на что-то жить. С тех пор как он начал следить за людьми, он развлекался тем, что награждал их судьбами по своему желанию, словно у него была на это лицензия.

Еще есть время.

Ну пусть будет стаканчик. Девушка слегка приложила губки к мизерному бокалу с двумя кубиками льда. Он задумался, каков следующий этап этого скучного ритуала, который должен привести его к пьянству, потом разорить, чтобы девушке хватило денег на ближайший месяц.

— Как тебя зовут?

Он колебался между Полем и Тьери. Уже не тот, но еще и не другой. Но ей-то было наплевать на его имя, а Тьери даже не пытался узнать ее. Родье был прав, ему достаточно слезть с этого табурета, вернуться домой, к Надин, а завтра пойти в свою мастерскую.

Еще есть время.

— Ты женат?

— …

— Можешь не отвечать.

— Хочешь еще выпить?

— Я закажу бутылку, хозяйке это понравится. Но за это мне нужно от тебя кое-что: мы поцелуем друг друга в шею, два-три раза, прямо здесь.

— Ты или я?

— Оба.

— Странный ты какой-то.

Она решила, что он чувствует себя не в своей тарелке, взяла его за плечи, и Тьери пришлось покориться нежному шквалу поцелуев, перемежаемых покусываниями в шею. Он уткнулся носом в вырез ее платья, чтобы пропитаться ее духами. В этом странном объятии не было ничего знакомого, ничего чувственного, только ощущение сообщничества с этой девушкой из другого мира.

— Смотрите-ка, влюбленные голубки, — заметила Катрин. — Будете продолжать в том же духе — приедут пожарные или полицейские.

Специалистка по поцелуям захихикала — со своей задачей она справилась. Блен погладил ее по плечу, расплатился и вышел.



— Ты возвращаешься все позже и позже.

— Ты не спишь?

Тьери, как был в одежде, рухнул на кровать.

— Ты напился?

Жалея, что это не пришло ему в голову, он ответил «нет», чтобы она убедила себя в обратном.

— Ты надо мной издеваешься, от тебя же разит, как из бочки.

Способ, который изобрел Тьери, чтобы обставить разрыв с Надин, начав с постепенного ухудшения отношений, был гораздо изощреннее того плана, что задумал клиент Родье.

— Нам надо поговорить.

— Может, отложим до завтра?

Тьери почувствовал, как она придвинулась к нему и застыла, принюхиваясь.

Уронила пару слезинок.

Завтра она найдет на подушке парочку белых вьющихся волос. Следы помады на воротнике.

А дальше все понятно.

НИКОЛЯ ГРЕДЗИИСКИ

Голый Николя с полузакрытыми глазами нашел ванную, отделанную белым фаянсом, и скрепя сердце залез под душ, чтобы смыть с себя запах секса, который пропитал его целиком. И, оставляя за собой мокрые следы, пошел пристраиваться под бочок своей спящей красавицы. Лорен сдалась, но ее загадка осталась. Выйдя из «Линна», они пытались найти прилагательное, определяющее их состояние — они были серыми. Прекрасный серый вечер, подкрашенные голубым сумерки. Они шли по берегу Сены, и тут, словно по волшебству, перед ними возник огромный корабль, медленно движущийся в их сторону, — отель «Никко», как они узнали только на следующий день. И они пошли на абордаж с высокомерием пиратов, готовые спалить все при малейших признаках сопротивления. Николя ознакомился с содержимым мини-бара еще до того, как потребовал номер. На свой этаж они поднялись пешком, хихикая при мысли, что разбудят тех, кто спокойно спит в такой поздний час. — Шампанского? — спросил он, встав на колени и засунув голову в холодильник.

— Шампанского!

Это была встреча. «Второй раз я встретил Лорен». Никогда еще он так проворно не раздевал женщину. Он хотел увидеть ее обнаженной как можно быстрее, и самое странное — с каждой снятой деталью одежды он чувствовал себя все более и более раздетым, как будто с него осыпались пестрые лохмотья приличий. Раз она обрекла его на муку ничего не знать о ее жизни, ее тело должно быть обнажено как можно быстрее, да она и не сопротивлялась. Напротив, она помогала ему смехом, жестами, облегчающими раздевание, возбуждая его еще больше. Довольно надолго они так и застыли — она совершенно голая, стоя на коленях на полу, и он, в пиджаке и при галстуке, растянувшись на кровати. Потягивая шампанское, они перекидывались редкими фразами о герметичности среднего класса, что, вопреки всем ожиданиям, только подчеркнуло эротичность ситуации. Он воспринимал этот миг как дар Лорен, понимающем, что дает слишком мало. Она согласилась полностью продемонстрировать видимую часть себя. Этот дар удесятерял ее обычное очарование, создавал новые формы общения, вычеркивал проволочки Николя и примирил его с призраками всех женщин, которых ему не удалось раздеть. Загипнотизированный ее кожей и всеми ее тайными трещинками, он пытался уловить все исходящие от нее запахи — смесь Диора и естественного запаха пота, косметики и возбуждения. Этот же запах, испорченный его собственным и искаженный объятиями, исходил от простыней, когда Николя вышел из душа. Если Лорен еще спит, то только потому, что она так решила, и бесполезно и неудачно будить ее, чтобы сказать, что солнце встало. Он нашел в себе силы оторваться от нее, оделся, глядя на ее коричневую кожаную сумочку и борясь с искушением запустить туда руку, чтобы найти ответы на мучившие его вопросы: замужем ли Лорен? Какого черта она делает перед походом по барам? Действительно ли ее зовут Лорен? Но после того, как они занимались любовью, все могло подождать.

Николя представил, как он проведет этот день, мягко, с улыбкой на губах, с легким сердцем скользя сквозь день в ожидании ночи и ее обещаний. Будет не слишком рано проверить, способны ли они на такие же изощренные трюки на голодный желудок. Теперь он мог бы влиться в «Группу» и готов послать к черту любого зануду, спешащего напомнить ему, что жизнь — штука полосатая.

— Месье Бардан срочно вызывает вас к себе! — сообщила Мюриэль.

Важная информация. Но Николя не придал ей никакого значения, забрал свою почту и ежедневные газеты и уселся за столом просматривать прессу. Ему не нужно было ничего — ни пива, ни аспирина, ни успокоения. Достаточно было хорошего настроения. Через час Бардан постучался в его кабинет:

— Думаете, что набрали очки в глазах генерального директора?

Отвечать не обязательно, впрочем, слушать тоже. Николя еле сдерживал улыбку, видя свою банку с пивом на углу стола, прямо под носом у Бардана. Опытный образец готов, осталось придумать название.

— Я умею отличать карьеристов, я начал играть в эти игры задолго до вас!

«Может, болтанка?

М-м-м, болтанка — довольно удачно, одновременно «банка» и «болтать». Хотя что это на самом деле обозначает? Воздушные ямы? Нет, не пойдет, сразу начнутся ассоциации с тошнотой, отменяется».

— Николя, вы забываете о субординации. «Может, Пиперин?

Звучит неплохо, но что это будет по-английски? Банка для пива все-таки штука интернациональная, надо придумать что-то американизированное».

— Тому, кто хочет выйти из игры, стоит поискать себе другое место.

«Наконец-то нашел!

Трикпак!

Отлично! Такое впечатление, что это слово существовало всегда. К тому же остается налет этакой занятности. У кого еще нет Трикпака?»

— Не вынуждайте меня вас увольнять.

И Бардан ушел, провожаемый отсутствующим взглядом Николя. Ну что ж, окрестили банку пива, теперь осталось только быстренько выдать ей свидетельство о рождении. Перед уходом он позвонил Алисе.

— Я вам звоню, как мы договаривались, по поводу вашего предложения. Я согласен.



Национальный институт промышленной собственности (НИПС), дом номер 26 по улице Санкт-Петербург. Николя торжественно вошел в огромное серое здание и некоторое время послонялся по коридорам, прежде чем обратиться к секретарю, которая дала ему бланки для подачи заявки на выправление патента и бумажку, где описывалась последовательность действий. Он пристроился в круглой комнате в виде сот — в каждой ячейке по кабинету, посередине несколько столов для изучения и заполнения формуляров, на стене стенды, чтобы скрасить ожидание. Перед тем как переступить порог НИПСа, он зашел в ближайшее кафе, растворить последние тормоза в бокале коньяку, усмехаясь над абсурдностью своих усилий. На этот раз спирт не помог ему преодолеть страх или вызвать независимого судью, но придал ему сил идти до конца, воплотить свою фантазию, запротоколировать ее.

Он пробежал глазами первый документ «Патент: защита вашего изобретения», где объяснялось понятие «изобретение», — вы патентуете не идею, а ее применение. Затем он прочел «Как подготовить документы на выправление патента», где было расписано все, что нужно для этого сделать. Николя это показалось слишком запутанным, чтобы он мог справиться в одиночку. Ему посоветовали обратиться за помощью в «Отдел изобретений».

Он уже хотел все бросить на полдороге. «Отдел изобретений»! Он всего лишь винтик в огромном механизме, камешек в пирамиде, песчинка в океане, неужели он рискнет переступить порог «Отдела изобретений»? Проходя по коридору, он слышал возгласы людей, двигающих научно-технический прогресс, трудящихся на благо человечества. Сначала его принял молодой сотрудник, который дал ему пару практических советов и указал нужное направление.

— Ваше изобретение из области химии, электроники, электрики, информатики, техники?

Методом исключения Николя выбрал последнее. Молодой человек не стал вдаваться в подробности и объяснил, как составить документацию: заполнить анкету на патент, составить точное описание изобретения, отдать его на проверку инженеру из НИПСа. И записал его на следующий день, чтобы Николя мог поразмыслить над описанием своего изобретения. Через двадцать четыре часа его приняла мадам Забель. Она прочла:

Описание

Настоящее изобретение представляет собой скользящий футляр, предназначенный для того, чтобы вставлять туда жестяные банки газированной воды, сока или пива. Он может также служить носителем текста, иллюстраций, картинок. Он надевается на любую стандартную банку воды так, чтобы скрыть ее марку.

Изначальное приспособление состоит из цилиндра, шириной чуть большей, чем внешний диаметр стандартной банки воды, и высотой, аналогичной высоте банки, так чтобы ее не было видно.

В зависимости от использования футляра к нему можно добавить:

— Над основным цилиндром — скошенную верхнюю часть со слегка выступающим ободком, диаметром чуть больше верхней части и ободка стандартной банки воды. В этом случае описываемое изобретение будет плотно прилегать к банке воды в зависимости от размеров и мягкости материала.

— Внизу — скошенная нижняя часть, диаметром чуть больше нижней части и ободка стандартной банки воды, а также плоское или вогнутое дно.

— Вверху — скошенная часть, выступающая над ободком, диаметром чуть больше верхней части и ободка стандартной банки воды, а внизу — система, позволяющая плотно прилегать к дну жестяной банки.

— В общем, данное изобретение представляет собой цилиндр, полностью или частично соответствующий высоте жестяной банки газировки, с дном или без дна, надевающийся на нее и полностью ее закрывающий.



К огромному удивлению Николя, мадам Забель заставила его поправить очень немногое — есть отчего почувствовать себя практически изобретателем. Однако в формуляре на патент он допустил ошибку. В графе «Название изобретения» написал «Трикпак».

— В случае необходимости это будет название зарегистрированного товарного знака. А здесь нам нужно общее обозначение.

Не придумав ничего лучше, Николя выбрал «Футляр для банки газированной воды», побоявшись предложить «Обманка для пива». Мадам Забель вчитывалась во все это ужасно серьезно — неопровержимое доказательство того, что эти документы возможно отдать в производство. Она поколдовала над компьютером, чтобы посмотреть, не были ли зарегистрированы подобные изобретения, и нашла два отдаленно похожих.

— Зайдите в отдел документации, там вам расскажут подробнее, но мне кажется, что тут совсем мало общего.

Она дала ему несколько наводок на промышленников, которые могут заинтересоваться его патентом. В отделе документации Николя пролистал два описания — оба изобретения упрощали процедуру открытия и использования пивных бутылок, никакого сравнения с его «Футляром для банки газированной воды». Он зашел в регистрационный отдел, заплатил пошлину в двести пятьдесят франков и покинул здание НИПСа. В конце концов он почувствовал себя изобретателем.



— Говорят, сегодня на шестом этаже в центральном здании вырубилось электричество.

— Не слышал, — ответил Жозе. — Вас это коснулось, месье Маркеши?

— Коснулось ли меня это?! Вы действительно хотите знать?

И никто не решился ответить отрицательно. Николя чувствовал, что их ждет очередная серия о несравненных достоинствах Маркеши.

— Электричество было отключено с 15.10 до 15.30. Все вы наверняка слышали про «закон бутерброда», закон подлости, в общем, весь мир знает этот закон, гласящий, что худшее, что может случиться, обязательно случается. Представьте себе, что с февраля я веду переговоры с миланской компанией Cartamaggiore и сейчас они как раз перешли в финальную стадию. Мой собеседник с противоположной стороны — некий Франко Морелли, с которым мы вмести получали MBI в Гарварде. Он предпочел мое предложение в память о нашей с ним совместной учебе — корпоративный дух что-нибудь да значит! — но при малейшем намеке на осложнения он может обратиться во франкфуртскую Ragendorf, чьи предложения как минимум равны моим. Франко не уступит ни цента. Я тоже.

Вежливые смешки, чтобы дать рассказчику перевести дух.

— Нам нужен был набросок документа, чтобы обозначить основные понятия, я пригласил его в «Плазу» составить это письмо о намерениях, он отправил его в свою администрацию и получил от них поддержку. В течение двух месяцев я из кожи вон лез, чтобы получить от итальянцев дополнительные технические подробности, но дело шло до сегодняшнего дня… пока мне не понадобилось пересмотреть некоторые пункты в этом пресловутом документе. В десять минут четвертого я включаю компьютер, открываю файл и подчеркиваю интересующие меня моменты. Я хотел, чтобы текст легко читался, и — черт знает, что мне пришло в голову, — я решил изменить шрифт. Мне оставалось только кликнуть «Сохранить», и пюди знай почему, я кликнул на… «Удалить».

— Нет!

— Вы действительно это сделали?

Николя не верил своим ушам. Неужели Маркеши расскажет о своем поражении?

— Кажется глупостью, но уверяю вас, именно так все и произошло, весь текст исчез! Некоторые из вас — и небезосновательно — подумают, что произошедшее не просто неловкость, а игра подсознания, желание испугать самого себя, готовность подвергнуть опасности достигнутые договоренности, не знаю, что еще. Я не отрицаю доли подсознания в этом действии, но мне некогда было анализировать — зло свершилось.

— Но вы же могли нажать на «Отменить», и текст появился бы снова, — заметил Арно. — Вы не могли этого не знать.

— Естественно, я это знаю, но тут-то вступил в силу закон подлости. Когда я уже собрался кликнуть на эту иконку, было десять минут четвертого, и все компьютеры в нашем отделе отключились. Если вы не в курсе, мой дорогой Арно, то сообщаю вам, что когда компьютер отключается, слишком поздно жать на «Отменить».

— И у вас не осталось копии?

— Вот именно что осталась, но закон подлости был доказан еще раз. Обливаясь потом, я переворачиваю все ящики, нахожу копию, бросаюсь к первому же работающему компьютеру, вставляю дискету, и на экране появляется: «Невозможно прочитать дискету. Хотите отформатировать?»

— Вот ведь не везет так не везет, — посочувствовала Режима.

— Да уж.

— И что?

— Ну, я плохо себе представлял, как я звоню Морел-ли и спрашиваю: «В случае отмены предпочтительного права подписания, на чем мы сошлись по поводу максимума резервных документов?» Он бы счел меня невменяемым и через час позвонил бы в Ragendorf.

— А было ли продолжение?

Николя много бы отдал за то, чтобы не было. Он уже видел в Маркеши нормального человека — слишком человечного и способного на ошибки, чтобы отнестись к нему даже с некоторым уважением. Но вместо этого Маркеши произнес «да», которое еще долго резонировало, чтобы подогреть интерес слушателей.

— Даже если осталась хоть малейшая возможность выкрутиться, следовало попробовать. Я создал новый файл и один за другим обдумал все пункты контракта. В экстренных случаях то, что мы называем памятью, неожиданно становится очень точным инструментом, возможностей которого мы до сих пор не знаем. Сегодня впервые в жизни я по-настоящему разговаривал со своей памятью, я громко обращался к ней, мягко расспрашивал, как ребенка, которого надо приручить. «Если сектор увеличивает капитал группы на 10%, после 2% дополнительных вычислений за аудит, капитал вырастает на 32%, а капитал внешних инвесторов соответственно X на 13%, Y — 12% и Z — на 7, 5%». Если мое подсознание было причиной катастрофы, это же самое подсознание отправилось на поиск информации туда, где она хранилась. «Франко просил… 22%, а у нас законный максимум 15. С пятым параграфом в качестве ограничительного условия мы получаем большинство в две трети плюс одно место». Я переживал это странное ощущение, будто прогуливаешься в старом ангаре, где свалены миллиарды карточек, ища нужную при свете факела. Но это нужно было сделать, иначе мир бы обрушился, во всяком случае мой. Не знаю, благодарить ли мне Бога, Зигмунда Фрейда или родителей, которые в детстве пичкали меня рыбой, но результат всех этих усилий отправился по электронной почте в Милан вот уже два часа назад. Франко позвонил мне и сказал, что, по-видимому, его шеф со всем согласен. И вот я, верный своему долгу, вместе с вами готов выпить по второму пастису.

Для Николя хуже всего была заключительная часть. Зачем Маркеши надо обязательно заканчивать сказания о своих подвигах словами: «И вот я, верный своему долгу, вместе с вами готов выпить по второму пастису?» Мол, сразу после спасения мира он поспешил обрадовать своим присутствием их, простых смертных, потрясенных этой смесью блеска и скромности. Николя не мог этого так оставить.

— Долгие годы Александр Солженицын писал тысячи страниц с неотступной мыслью об аресте. Чтобы сэкономить бумагу и спрятать свои тексты от КГБ, он писал все в зеленые блокнотики — белой бумаги не было — на каждой странице по шестьдесят строк микроскопической каллиграфии. Когда его отправили в ГУЛАГ, ему было сорок два года и он страдал раком легких. Все восемь лет в лагере у него не было бумаги, но он продолжал писать… ничего не записывая. «Люди просто не подозревают ни о своих способностях, ни о возможностях своей памяти», — позже скажет он. Чтобы научиться запоминанию, он составлял стихи по двадцать строк и заучивал их наизусть день за днем. Он помогал себе четками, которые надзиратели согласились ему оставить, — каждое звено представляло собой определенное количество стихов. Так он запомнил двенадцать тясяч стихов и десять дней в месяц проводил за повторением, чтобы сделать из своей памяти уникальный инструмент. И благодаря этому «инструменту», а также смелости, таланту, силе к сопротивлению он смог «написать» свои произведения, сохранить их в памяти в течение всего заключения и восстановить их слово в слово годы спустя. Александр Солженицын пережил три главных бедствия века — войну, лагерь, рак. Больше чем за восемьдесят лет его каллиграфический почерк так и не изменился.

Вместо того чтобы пожать ему руку, Маркеши только покачал головой, вставая из-за стола. День еще не кончился, у Николя горели внутренности, так ему хотелось выпить, но не здесь и не сейчас. Он прекрасно знал, где и с кем.

Во имя чего он должен отказываться от Лорен и взгляда ее голубых глаз? Из-за утренней головной боли? Из-за усталости, наваливающейся часов в одиннадцать утра? Ему сорок лет, он еще молод, он уже стар, у него достаточно опыта, но и есть чему поучиться, все только начинается, и рано отказываться от чего бы то ни было. Зачем ему эта мудрость, которая, едва он открывает глаза, ставит его на место? Зачем жить, если его упоение не превалирует над всем остальным? В день Страшного суда Бог простит ему все, кроме того, что он недостаточно насладился этим странным даром, которым Он наградил всех людей. Еще до рассвета Николя займется любовью с Лорен, и тем хуже, если при пробуждении он опять испугается жизни. В конце концов, кто может поручиться, что завтра будет новый день?

— Алло, Лорен? Я тебя отвлекаю?

— Вовсе нет, я как раз хотела выпить в компании господина, который сделает все, что я пожелаю.

— Через двадцать минут в «Линне»?

— Может, лучше пойдем в отель? Если нам придет охота поласкать друг друга, придется быть очень точными в описании того, чего конкретно хочется.

Такое заявление не требовало ответа. Как можно не согласиться с подобной программой? Он попытался угадать, чем она занимается именно в этот момент. Воображение по очереди давало ему послушать детские крики, вокзальные громкоговорители, шепоток подружки, мужские вздохи. Николя — жертва странного любовного миметизма — в результате сам пристрастился к скрытности — наивный способ дать понять Лорен, что они сделаны из одного теста. Прошлой ночью, усталые, откинувшись на подушки, они развлекались, описывая, кто они не. Игра родилась сама собой, в объятиях:

— У тебя руки не хирурга.

— А у тебя духи не матери семейства.

— А у тебя плечи не как у пловца.

— А ты одеваешься не как учительница.

— А у тебя шерсть не как у латиноамериканца.

— А ты занимаешься любовью не как девушка с Севера.

— Ты не Шерлок Холмс,

— А ты не Мата Хари.

За неимением лучшего, он создавал ее образ по своему настроению — то она была матерью семейства с кучей ребятишек, которых она в шесть вечера бросала на снисходительного мужа, чтобы утолить свою жажду вина и одиночества. То куртизанка, весь Париж был полон ее любовников, и иногда прогуливающиеся по берегам Сены видели проплывающее тело одного из этих несчастных. То соседкой по лестничной площадке, которая проявила чудеса изобретательности, чтобы это от него скрыть. С такой девушкой все возможно.

Через два часа, когда они растянулись на кровати и смотрели новости по CNN, она прикорнула у него на плече, уставившись на демонстрацию военных сил в дальних странах. Пока еще совсем не стемнело, Николя мог рассмотреть Лорен в угасающем свете дня. Тело чуть более округлое, чем ему показалось накануне, — нельзя сказать, что ему это не понравилось. Полноватые ноги и ягодицы, округлые бедра, груди, волновавшиеся при малейшем движении. Формы, обладавшие грубой красотой африканских идолов и вызывавшие дикие желания. Все, что он был не в состоянии оценить накануне из-за изрядного количества алкоголя и пав жертвой неизбежного хаоса первого раза. Одетая Лорен представлялась горожанкой, знающей коды и жесты. Обнаженная — она походила на крепко сбитую деревенскую женщину. Обнимая ее, Николя чувствовал, как в него вливаются теллурические силы, которых ему всегда не хватало.

Она выключила телевизор, он задернул шторы — пришло время дать телам по-настоящему узнать друг друга и перейти на «ты». Попозже они заказали в номер бутылку вина и кучу разных закусок.

— Я пил «Шато Тальбо».

— Какого года?

— Восемьдесят второго.

— Вот негодяй! Это же шедевр!

Между закусками, между глотками шабли, между кадрами безмолвного телевизора, между взрывами смеха они занимались любовью. А уже совсем поздно она натянула на себя простыню, взяла руку Николя, положила ее на свою левую грудь и прикрыла глаза. Ее дыхание становилось все глубже — ему казалось, что она отдаляется.

Он сполна насладился последним глотком вина — счастливый, в полной тишине. Теперь он знал, что искать в пьянстве — не другое место, приносимое третьим стаканом, а настоящее первого, длящееся как можно дольше. Ему не нужно было опьянение долгих попоек, того, что разжигает страсти и заигрывает с вечностью — вне времени, вне самой жизни. Во хмелю у него была голова в облаках, но ногами он твердо стоял на земле. Он не призывал изо всех сил, как большинство алкоголиков, забвение, он хотел как раз обратного — приблизить мгновение и задержать его, как сегодня вечером в постели рядом с той, что заставляла биться его сердце. Он позволял себе жить настоящим, не спрашивая — было ли это ловушкой, не заставят ли его расплачиваться за это позднее. Наконец он понял очевидное, он начал мечтать о завтрашнем дне, когда бы главное начиналось с утра. Если ему удастся поймать эту очевидность, удержать ее ошметки, может, он сумеет держать на расстоянии свое ежедневное смятение. Если бы только он смог удержать до завтра эффект своей сладкой эйфории…

Если только.

Нелепая идея — слишком простая — пришла ему в голову. Не задумавшись, не снимая левой руки с груди Лорен, он взял с ночного столика бумагу и шариковую ручку с названием отеля. Он записал все, что пришло ему в голову, отложил листки, прижался лицом к затылку Лорен и уснул.

Когда он проснулся, ее уже не было рядом, он не удивился, только пытался ощутить ее запах на подушке. Внезапно он поднял голову, нащупал рукой на ночном столике блокнот и разобрал то, что написал накануне.

«Бери то, что Лорен дает тебе, и не пытайся узнать больше».

«Постарайся чистить обувь хотя бы раз в месяц».

«В документации В снова используй идею Сесиль по поводу IBM, переориентируй ее и заставь коммерсантов поверить, что они придумали это раньше всех».

«Слушая, как рокочет буря, не проявляясь по-настоящему, ты напрасно исковеркаешь свою жизнь в ожидании несчастья, которое никогда не произойдет».

Полное впечатление, что он нашел друга.

ТЬЕРИ БЛЕН

Никогда ему не было так страшно, как в то утро. Едва проснувшись, ему пришлось сражаться с приступами паники, пытаясь в собственных глазах сойти за бывалого парня, который принимает свои мечты за реальность, а свои желания — за руководство к действию. По дороге в клинику ему почти удалось себя в этом убедить. Приступ повторился, когда медсестра велела ему надеть эту чудную белую ночную рубашку, которая застегивается сзади, как смирительная. Ровно в восемь он вошел в приемную клиники, где через каждое слово его называли Вермереном. Потом его провели в комнату, где он, волнуясь, отвечал на вопросы женщины в белом, которая дала ему выпить какой-то порошок, чтобы он расслабился. У психиатров есть целый список больных, раздвоенных сознаний, они называют их сложными именами, и у данного случая тоже наверняка есть какое-то название. Если бы он только знал это волшебное слово, может быть, он попытался бы вылечиться, достаточно просто перейти из одного отделения клиники в другое. Родье дал ему последнюю возможность остановиться, почему бы Жюсту не поступить так же? Тот вошел, расщедрился на пару ничего не значащих приветствий и в тишине начертил несколько линий на лице пациента. Успокоительное начинало действовать, и даже если бы захотел, Блен не мог уже отказаться от своих слов. Плечи неожиданно осунулись, его била мелкая дрожь. По губам расползлась довольная улыбка, когда появились носилки. В палате он последний раз встретился взглядом с Жюстом, но это было уже не важно, словно сознание Блена медленно покидало его тело, чтобы соединиться с телом Вермерена. Анестезист ввел ему в вену беловатую жижу, от которой руке стало жарко, и попросил считать до пяти. Это было последнее лицо, которое видел Блен, перед тем как навсегда потерять свое.

Он не придумал эту боль, она была здесь, но он не мучился, ей хватало самой себя, боль не стала его будить. Он чувствовал все свое тело — свои вены, свою кровь, свое медленно бьющееся сердце, свои мускулы и свою дремлющую пока силу.

Ему сделали влажный компресс на губы, по движениям он догадался, что это женщина. Он следил за ее перемещениями по комнате благодаря мелким деталям — по-звякиванию стакана, скрипу подошв по паркету, покашливанию. Ему любой ценой хотелось открыть глаза, но веки будто слепились — ужасное ощущение. Если бы у него еще оставались силы, он бы запаниковал, но бинты, стягивающие челюсть, мешали ему кричать. Его успокоила новая доза болеутоляющего.

Если бы он не смог говорить до конца жизни, он бы не очень расстроился. На слова ему наплевать. В конце концов, он стал глазом, это стало его профессией, а в этой профессии чем меньше говоришь, тем лучше. Следить, подстерегать, предполагать, заставать врасплох. А дальше — фотографии, которые можно показывать молча, потому что они не нуждаются в комментариях, отчет, составленный сухо, четко, по-деловому. Никакой необходимости разговаривать. Гарантированное соблюдение тайны.

Уже вечером он услышал другие шаги, более уверенную поступь.

— Это я, — сообщил Жюст. — Не пытайтесь разговаривать, я зашел посмотреть, все ли в порядке, как вы выглядите. Не волнуйтесь, что веки склеены, это совершенно нормально.

Тьери почувствовал, как доктор пальцами открывает ему глаза. От тусклого луча света все снова заболело. Успокоенный Жюст вернул бинты на место.

— Все в порядке. Я вернусь завтра в восемь утра. Спокойной ночи.

Перед уходом Жюст спросил медсестру, она ли дежурит ночью.

— Нет, на ночь меня сменит Инес.

Тьери почему-то успокоился, что разбудит его некая Инее, и крепко уснул.



Ночью ему снилось много всего, но наутро не осталось ни образа, только воспоминание изнеможения, прерываемое глотками воды и всплесками волнения, прерванными снотворным. Из соседней комнаты до него доносился далекий звук радио, музыкальный ореол, который придавал его внутреннему путешествию вид поиска сокровищ. Не уверенный, что нашел их, он рыл и рыл — свидетельством тому усталость в членах.

Жюст резким движением снял сразу все бинты, убедившись сначала, что скальпель его не подвел. Блену удалось приоткрыть глаза. Обстановка комнаты возвращалась к нему впечатлениями, взгляд остановился на красной бутылочке.

— Я поставил вам сливную трубку в область лба, чтобы отвести кровь. Больше не течет.

На лбу он ничего не чувствовал, только какую-то неудобную повязку, но решил, что это бинты.

— Можете сказать что-нибудь, если хотите. Он отрицательно покачал головой.

— Полагаю, вы хотите посмотреть на себя? Могу дать вам зеркало, но вы не увидите ничего, кроме ран. Все прошло отлично, но, боюсь, придется еще немного потерпеть. Так дать вам зеркало?

Он снова покачал головой. Он не очень торопился увидеть свое новое лицо. Рождение Вермерена еще не было закончено, он боялся, что Блен испугается. Пока его превращали обратно в мумию, он пытался прочесть что-нибудь во взгляде Инес. Может, из лохмотьев кожи, швов, скоб и кровоподтеков на нее смотрело незаконченное лицо Вермерена.

Последние дни перед операцией прошли как во сне, городские шумы и соседи постепенно исчезали. На самом деле Тьери словно смотрел на себя со стороны, словно Вермерен уже шел рядом с ним, готовый принять вахту. Существование Поля Вермерена уже неделю как было подтверждено документально — паспорт, свидетельство о рождении. Под предлогом профессиональной необходимости Тьери вытянул из Родье по случаю расследования ценные сведения о фальшивых документах и о том, как их раздобыть. Родье упомянул несколько имен и места, где обычно работают специалисты, известные своей надежностью. Самые изысканные из них делали фальшивые паспорта на основе настоящих, украденных в префектурах. Истратив порядочную сумму, можно было получить весь набор документов, неотличимых от настоящих, потому что они и были настоящими. Тьери Блен за ценой не постоял. Первым делом он открыл счет в банке на имя Поля Вермерена и положил на него 150 000 франков — утаенные от налоговой деньги за дом в Жювизи. В своем старом банке он опустошил счет на две трети — забирая наличными каждую неделю в течение года, получилось 400 000 франков. Часть этих денег ушла на оплату услуг Жюста, фальшивых документов, на съем новой квартиры и помещения для будущего агентства. Из боязни вызвать подозрения он не мог продать ничего из принадлежащего Блену, даже рисунки и литографии, пылящиеся в глубине мастерской с незапамятных времен. Он мог бы выручить за них неплохие деньги у какого-нибудь антиквара, специализирующегося на подобных вещах и не слишком интересующегося их происхождением, но грозная Брижит, его бухгалтер, скоро заметила бы их исчезновение. С тех пор как она работала на нового управляющего мастерской, она постоянно пыталась встретиться с Тьери под предлогом всяких вопросов с налогами. Ей его недоставало, но не хватало смелости в этом признаться.

— Скажите, Мадемуазель, этот молодой человек вас не слишком загружает?

— Он хорошо работает, вникает во все, что я ему говорю, ведет ежедневный учет, в общем, бесценный клиент. Только смертельно скучный.

— Потерпите еще пару месяцев, я вернусь.

Ему всегда нравилась ее кукольная пухлость. Она знала его слабость и пыталась на ней сыграть, еще и еще. Длинные косички, высокие скулы, подчеркнутые пер-сиково-розовыми румянами, атласные платья. Он и не подозревал о причинах этой встречи — узнав, что Надин от него ушла, Брижит решила испытать на нем свое очарование. А он подписал протянутые бумаги, даже не взглянув на нее.

В то утро, когда он ложился в клинику, он вышел из квартиры на Конвансьон, оставив в ящике стола несколько ценных безделушек, еще теплый кофе на кухне, открытую книгу на журнальном столике, приоткрытое окно. Ничто не должно указывать на побег.

Все остальное развивалось по сценарию, который он без устали переписывал, доведя его наконец до совершенства. Вот консьержка, обеспокоенная тем, что никто не вынимает почту, звонит Надин. Надин открывает дверь ключом, который Тьери ей оставил. Потом она бежит в комиссариат объявить его в розыск. Она заполняет анкету, описывает его внешность, как можно точнее, не забудьте особые приметы, шрам в паху, справа, в форме буквы V (ее он занимал и отталкивал одновременно), оставляет им недавнюю фотографию, наверняка ту большую, черно-белую, которую она сделала для своей серии портретов. Ее заявление попадает в Службу розыска, они обзванивают больницы, судебно-медицинский институт, врача и дантиста пропавшего, осматривают его квартиру, опрашивают друзей, возможно, клиентов «Синей рамы». Вермерен знал цифры — из трех тысяч пропавших в Париже за год пять процентов случаев так и остаются нераскрытыми. У него на руках все козыри, чтобы стать одним из этих ста пятидесяти и попасть в категорию ПБВ — пропавших без вести — до скончания веков.



Поль Вермерен мог бы выписаться через двадцать четыре часа после операции, но он предпочел провести еще одну ночь в клинике, боясь оказаться наедине с собой и не зная, кто он на самом деле. Жюст, довольный тем, что увидел на лице пациента, предложил ему встретиться в любой день, начиная с завтрашнего — «ДЗ», как он это называл, — чтобы снять швы с верхних век, второе — «Д7» — для нижних век. А потом только «Д15» — вынуть скобы изо рта, с подбородка и со скул. К бинтам, полностью скрывающим лицо, Жюст рекомендовал добавить капюшон-компресс, чтобы не повредить лоб. Похожий на персонажа фантастических фильмов, он вышел в приемную и попросил заказать такси.

— Куда ехать?

— Аллея де Фавори, 4, в Шолон-сюр-Сез.

И добавил для медсестры, которой было на это абсолютно наплевать: «Домой».



— Вам тут будет хорошо.

Эти простые слова риелтора, слишком прозаичного, чтобы быть нечестным, решили дело. Зачем упускать место, где ему будет хорошо, и почему нет, действительно, в коттедже в огромном пригороде, похожем на деревню, в окруженном деревьями домишке, вне времени и вне пространства. Три окна выходили на улочку, по которой никто не ходил и не ездил, остальные — в сад, края которого видно не было. Плакучая ива, пара елок, огромный клен, черешня. Поль почувствовал себя стареющим помещиком, привязанным к своему клочку земли в компенсацию за то, что потерял все остальные привилегии. Дом оказался чистым и подходящих размеров — гостиная с камином во всю стену, спальня, выходящая в сад, кухня, пахнущая деревом и золой.

Тьери Блен всегда любил город. Он любил находиться в самом центре, в самом сердце, там, где проходят все артерии, и даже когда удары этого сердца становились слишком громкими, он и подумать не мог о том, чтобы жить где-то еще. Весь мир был под его окнами, он воспринимал себя центром мишени. Он все время боялся что-то упустить и считал, что у него достанет энергии противостоять большому городу. С тех пор как человеческий фактор стал источником его доходов, он искал прямо противоположного. После слежки дни и ночи напролет, нервного напряжения и беспорядочного образа жизни ему надо было восстанавливать свои силы в месте, далеком от человеческого безумия.

Парадокс — в своем добровольном заточении он ощущал, что Париж ближе, чем когда-либо. Если он может видеть мерцающий огнями город с колокольни Шолона, то зачем иметь его у своих ног? Как почувствовать город, если тебя захватил его водоворот? Вавилон становится Вавилоном, только если можно взирать на него издали.

Растянувшись на шезлонге, укутавшись в плед до самого носа, с книжкой в руках он терпеливо выздоравливал. Вернувшись в дом, он посмотрел, не пригорело ли овощное жаркое, и стал просматривать почту — имя Вермерена попадалось везде. Социальные службы не сомневались в существовании Поля Вермерена. Колесики машины завертелись сами по себе, достаточно было соблюдать определенные правила, ничего ни у кого не требовать, никогда не жаловаться. И тогда гражданин более или менее становится незаметным для общества.

— Фламандская фамилия? — спросил его служащий, подключавший телефон.

— Мои очень дальние предки были голландцами. На лице у него осталось всего несколько пластырей у висков. Он уже приучился смотреть на себя в зеркало. Коричневые линзы делали взгляд глубоким, проницательным, они гармонировали с цветом волос и родимым пятном, — взгляд, который должен был быть с самого начала. Разрез глаз — чуть шире, и лицо стало улыбчивым и немного насмешливым. Больше всего Поль гордился своим подбородком — он придавал ему основательности, уверенности в том, что он и должен был быть таким, мужественность и неожиданную законченность всему облику, навсегда избавив от маскировочной бороды. Теперь Полю нравилось бриться, а потом массировать абсолютно гладкие щеки. Раз в три дня он использовал машинку для стрижки волос, делал это, как будто всю жизнь этому учился. В некоторых местах шрамы чесались и напоминали о том, что не всегда было так, но незачем принимать себя за чудовище. Изо дня в день он видел, как лицо обрисовывается в зеркале. Иногда внезапно под этими чертами проступала мимика Блена. Но Блена отшлифованного, искаженного и такого далекого. Даже блеск в глазах практически пропал, как маленький уголек, готовый погаснуть под слоем пепла.

Клайв Баркер

Поль Вермерен находил время для всего и все любил делать — готовить, гулять, читать, укрывшись пледом. Вечером посидеть у камина, ночью просмотреть фильмы, с утра поваляться в постели, а в любое время дня принять горячую ванну. Выздоровление даже позволило ему провести некоторые опыты, проверить старинные мечты, разгадать некоторые тайны. Его всегда интересовало, как этот предмет может держаться в воздухе, крутиться вокруг своей оси, прочертить дугу, полностью изменить траекторию и вернуться в руку. Вероятно, он не был слишком стар, чтобы творить чудеса. Каждый день он в одиночку учился бросать бумеранг, сверяясь с открытой книгой у ног. В этом движении ему виделась смесь науки, элегантности и смирения перед природой, способ воздать должное таинствам физики, которая увлекала еще первобытных людей. Как настоящий абориген, Поль пытался понять качество ветра, подружиться с ним, обогнуть деревья ловкой дугой. В самом начале обучения, когда бумеранг улетал неизвестно куда, Поль терпеливо, как искатель подземных родников, прошагал километры по лугам. Местные приветствовали его, наблюдали, как он кидает свой бумеранг, усмехались — что за прихоть? Может, последний писк в Париже? — ни на секунду не догадываясь, что этот человек воспроизводит ритуальный жест, гораздо более древний, чем существование тракторов, коров и, может быть, даже зеленой травы.



Проклятая игра

«Увидимся в „Д60“, скорее всего это будет последний раз», — сказал ему Жюст утром «Д3О». Явно гордый делом рук своих, доктор спросил у него, может ли он сфотографировать его, чтобы производить впечатление на будущих клиентов. Скрепя сердце Вермерен отказал. Он проехал на машине под окнами квартиры на Конвенсьон, ему было любопытно, сдали ли ее уже, потом остановился на минутку перед кафе, где они встречались с Надин. Последний раз они разговаривали в «Д5». К тому моменту они уже четыре месяца как расстались.

— Как дела?

— Нормально.

— А я не помню это синее платье.

— Я увидела в нем Анну и решила купить такое же. Она просила тебя поцеловать.

Я благодарю Мэри Роско, работавшую без устали, чтобы напечатать этот манускрипт, и еще находившую время для множества четко сформулированных замечаний; также Дэвида Т. Каннингэма, напечатавшего огромное число более поздних добавлений. Среди читателей, чей энтузиазм и проницательность неоценимы, я должен выразить благодарность Джулии Блейк, Джону Грэгсону и Вернону Конвею. Я также благодарен Дугласу Беннету, организовавшему для меня незабываемую поездку по тюрьмам и Алисдару Камеруну, который обеспечивал меня спагетти, пока я работал над книгой. И, наконец – хотя это далеко не конец – мои благодарности Барбаре Бут и Нэнн Дю Сато из издательства «Сфер Букс».
«Нет, она не просила меня поцеловать, она считает, что мне нужно лечиться. Она твоя лучшая подруга, ее можно понять, она на меня злится».