Она возвращалась в отдел, и в голове у нее была полная мешанина. Мать сказала, что встретила симпатичного дядьку с собакой и затащила его на курсы сальсы. Но почему-то Пауле даже в голову не пришло, что это мог быть ее шеф. И нельзя сказать, что она очень этому обрадовалась. Меньше всего ей хотелось, чтобы у матери начался роман именно с Мельбергом. С кем угодно — но не с Мельбергом. Хотя нельзя отрицать, что он повел себя очень достойно, она даже не ожидала, что он так спокойно воспримет информацию о ее отношениях с Юханной. Она возражала против переезда в Танумсхеде именно из-за этого — провинция исполнена предрассудками. Даже в Стокгольме было не так легко добиться, чтобы их с Юханной признали за настоящую семью. А уж в такой-то дыре… После бессчетных разговоров с Юханной и матерью они пришли к соломонову решению: если будет плохо, вернемся в Стокгольм. Но пока все складывалось сверх ожиданий хорошо. Ей очень нравился коллектив в отделе, мать устроилась в «Консум» на полставки, ведет курсы сальсы, а что касается Юханны — сейчас она, конечно, в отпуске и еще долго будет заниматься ребенком, но на одном из местных предприятий уже подтвердили, что да, экономисты им нужны… И все же когда она вошла в кухню, обняла Юханну и встретилась взглядом с Мельбергом, ей на какую-то секунду показалось, что сейчас ее мир рухнет, как карточный домик. А Мельберг ее удивил. Может, он не так уж и безнадежен.

Паула перекинулась парой слов с Анникой и постучала в дверь кабинета Мартина.

— Как? — коротко спросила она.

— С избиением? Он признался… хотя особого выбора у него и не было. Мать взяла его домой, но Йоста сейчас информирует социальные службы. Семья, похоже, не из самых благополучных.

— Как почти всегда в таких случаях…

— Но что особенно для нас интересно — вся история разыгралась из-за того, что Пер еще весной залез в дом Эрика Франкеля.

Паула подняла бровь, но промолчала и дослушала рассказ Мартина.

— Может быть, у Эрика было что-то, что могло заинтересовать Челля Рингхольма? — предположила она. — Может быть, вся история как-то связана с отцом Пера?

— Понятия не имею. — Мартин пожал плечами. — Как бы там ни было, надо поговорить с этим Челлем. Придется ехать аж в Уддеваллу, там контора «Бухусленца». И заодно повстречаемся с господами из «Друзей Швеции». А по дороге надо еще раз побеседовать с Акселем.

— Сказано — сделано, — согласилась Паула.

Через двадцать минут они позвонили в дверь Акселя Франкеля. Пауле показалось, что Аксель заметно постарел за эти несколько дней: стал меньше, тоньше… прозрачнее, пришло ей в голову определение. Не спрашивая о причинах визита, он улыбнулся и пригласил их на веранду.

— Есть успехи? — спросил он и уточнил: — Я имею в виду, с расследованием.

Мог бы и не уточнять.

— У нас есть определенные версии, над которыми мы работаем, — сказал Мартин и оглянулся на Паулу. — Пока удалось только установить, когда именно погиб ваш брат.

— Что ж, это уже большой успех. — Аксель улыбнулся, но глаза оставались грустными. — И когда же?

— Он был у своей… знакомой дамы, Виолы Эльмандер, пятнадцатого июня, поэтому мы совершенно уверены, что пятнадцатого он был еще жив. А семнадцатое… это точка не так надежна, но все же… все же мы считаем, что к этому времени его уже не было, поскольку уборщица…

— Лайла, — подсказал Аксель, заметив, что Мартин не может вспомнить имя.

— Да, вот именно, Лайла. Она пришла в условленное время, семнадцатого, чтобы сделать уборку, а ей никто не открыл. И ключа под ковриком, как бывало обычно, если хозяин куда-то ушел, тоже не оказалось.

— Все верно. Эрик был очень организованным человеком и, насколько я знаю, никогда не забывал оставить ключ. Так что…

Аксель провел рукой по глазам. Должно быть, он мысленно увидел брата.

— Я искренне прошу прощения, — мягко сказала Паула, — но мы обязаны спросить, где вы находились в этот период времени — с пятнадцатого по семнадцатое июня.

— Вам не надо извиняться… я прекрасно понимаю, это входит в ваши обязанности. К тому же статистика утверждает, что большинство убийств совершаются членами семьи. Ведь так?

— Да. Поэтому вы прекрасно понимаете, нам нужны эти данные, чтобы исключить вас из следствия.

— Конечно, конечно… Сейчас принесу мой календарь.

Через пару минут он вернулся с толстым кожаным органайзером.

— Сейчас… — Не торопясь, Аксель листал календарь. — Я улетел в Париж третьего июня… и вернулся только на днях, когда вы встретили меня в аэропорту… Пятнадцатого, пятнадцатого… вот: пятнадцатого июня. Встреча в Брюсселе. Шестнадцатого улетел во Франкфурт и вернулся в головной офис в Париже семнадцатого. Если хотите, могу заказать копии билетов.

Он протянул развернутый органайзер Пауле.

Она внимательно просмотрела записи и украдкой взглянула на Мартина. Тот покачал головой.

— Нет… — сказала она. — Не надо. Думаю, такой необходимости нет. Но может быть, у вас сохранились в памяти эти дни? Может быть, Эрик вам звонил?

Аксель покачал головой.

— К сожалению… Я уже говорил, у нас с братом не было заведено звонить друг другу без нужды, особенно если кто-то за границей. Думаю, если бы в доме случился пожар, Эрик бы позвонил, а так… — Аксель коротко засмеялся.

Но смех тут же угас, и он опять провел рукой по глазам.

— Это все? Еще чем-нибудь я могу вам помочь?

— Может быть… — Мартин внимательно посмотрел Акселю в глаза. — Мы сегодня допрашивали некоего Пера Рингхольма в связи с дракой. И он рассказал, что в начале июня пытался проникнуть в ваш дом. Эрик его застал, запер в библиотеке и позвонил отцу, Челлю Рингхольму.

— Сыну Франца.

— Да… Пер, оказывается, слышал обрывки разговора между отцом и Эриком. Они якобы договаривались встретиться еще раз, Эрик пообещал Челлю какую-то информацию, которая должна того заинтересовать. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Ровным счетом ничего. — Аксель несколько раз покачал головой.

— А может быть, вы догадываетесь, о какой именно информации шла речь?

Старик задумался.

— Не представляю, — сказал он после паузы. — Эрик потратил массу времени на изучение военного периода и, само собой разумеется, на анализ тогдашнего нацизма. А Челль занимается сегодняшним шведским нацизмом. Так что… но это только мои догадки… Эрик мог обнаружить какую-то связь, нечто такое, что представляет исторический интерес, а для Челля помогло бы выявить корни сегодняшнего неонацизма. По-моему, вам проще спросить самого Челля.

— Мы как раз сейчас едем к нему в Уддеваллу. Но если вы что-нибудь вспомните… — Мартин быстро записал на бумажке номер своего мобильника. — Если что-нибудь вспомните, обязательно позвоните.

Аксель аккуратно вложил листок в органайзер.

И Паула, и Мартин на обратной дороге молчали, но думали об одном и том же. Не пропустили ли они чего-то? Правильно ли сформулировали вопросы? Ответа никто не знал.



— Больше откладывать нельзя. Она не может оставаться дома. — Герман посмотрел на дочерей с таким отчаянием, что они невольно отвели глаза.

— Мы знаем, папа… Все правильно, альтернативы нет. Ты заботился о маме до последнего, но… сейчас это просто становится опасным. Мы постараемся найти самое лучшее место. — Анна-Грета зашла за спинку отцовского кресла, положила руки ему на плечи и слегка вздрогнула — так он похудел.

Болезнь матери сказалась на нем больше, чем они думали. Или хотели думать. Она прижалась щекой к его щеке.

— Мы с тобой, папа. И я, и Биргитта, и Магган, и все. Ты не должен чувствовать себя одиноким.

— Без мамы мне все равно одиноко. Над этим я не властен, — глухо сказал Герман и вытер рукавом набежавшую слезу. — Но я знаю, что для Бритты так лучше. Для нее так лучше, — повторил он, словно стараясь убедить самого себя.

Дочери украдкой переглянулись. Герман и Бритта всегда были центром их жизни, фундаментом, непоколебимой скалой, к которой они всегда могли прислониться. А теперь фундамент зашатался, и их потянуло друг к другу. Смотреть на распад сознания матери и постепенное угасание отца было невыносимо. Невыносимым было и понимание, что вся ответственность за семью теперь ложится на них, что родители, ласковые, умные, никогда не ошибающиеся родители теперь уже не могут им помочь — наоборот, сами нуждаются в помощи. Конечно, они сами уже давно взрослые и прекрасно понимают, что родители не боги, что они не вечны, — и все равно дочери не могли побороть в себе внезапное и болезненное ощущение сиротства.

Анна-Грета еще раз обняла костлявые плечи Германа и села рядом за стол.

— А как она там сейчас одна? — беспокойно спросила Магган. — Пойти посмотреть?

— Когда я ушел, она только что уснула… Но она не спит больше часа подряд, так что мне уже пора домой, — сказал Герман и тяжело поднялся со стула.

— Давай лучше мы навестим маму, а ты приляжешь и отдохнешь хоть пару часов, — предложила Биргитта и взглянула на Магган. — Папа ведь может прилечь у тебя в гостевой?

— Это прекрасная мысль! — воскликнула Магган и ласково посмотрела на отца. — Иди приляг, а мы побудем с мамой.

— Спасибо, девочки. — Герман уже направлялся к двери. — Мы с мамой вместе уже больше пятидесяти лет, и я хочу быть с ней… не много осталось таких моментов. Когда она будет в больнице… — Он не закончил предложения и поторопился уйти, чтобы дочери не видели, как он плачет.



Бритта улыбалась во сне. Мозг, который отказывался служить ей, когда она бодрствовала, во сне работал исправно, с кинематографической ясностью. Воспоминания… не всегда желанные. Кое-что ей вовсе не хотелось вспоминать, но от картин прошлого избавиться было трудно… Свист отцовского ремня, красные вспухшие полосы на голых ребяческих попках, заплаканное лицо матери. Жуткая теснота в доме, визг избиваемых детей… Даже во сне ей хотелось зажать уши. Но другие воспоминания были лучше. Лето, они носятся по нагретым солнцем прибрежным скалам. Эльси в ее сшитых матерью платьях в цветочках, серьезный Эрик в коротких штанишках. Франц со своими волнистыми светлыми волосами… Ей всегда хотелось погладить его по голове — с самого детства, с тех пор, когда они были совсем маленькими и разница между мальчиками и девочками их еще не интересовала.

А сейчас опять этот голос. Знакомый, слишком хорошо знакомый голос. Он все чаще звучал в ее снах, настойчиво врывался в ее медленно мутнеющий мир. Голос, который исключал саму возможность примирения и забвения, голос, который она надеялась никогда больше не слышать. Это было странно и страшно.

Она начала метаться по подушке. Попыталась во сне заглушить этот голос, избавиться от страшных воспоминаний. И ей это удалось… удалось. Она впервые увидела во сне Германа — как раз таким, каким он был, когда она поняла, что с этим парнем проведет всю жизнь. Свадьба… она в красивом белом платье, и голова кружится от счастья… Боль схваток, и Анна-Грета, и внезапно вспыхнувшая безграничная родительская любовь. И Биргитта, и Магган. Герман возится с детьми, не обращая внимания на протесты тещи. Он возится с ними не потому, что от него кто-то этого требует, — просто он любит их до безумия. Она улыбнулась, глазные яблоки под закрытыми веками задрожали. Бритта всеми силами души приказала мозгу остаться здесь, в этом мгновении. Если бы ей сказали, что она имеет право только на одно воспоминание, а все остальные будут стерты из ее памяти, она выбрала бы именно это: Герман купает Магган в ванночке, осторожно поддерживает головку, нежно гладит губкой крошечное тельце и что-то напевает себе под нос. Девчушка широко открытыми глазами следит за каждым его движением… И Бритта видит себя — как она подглядывает за ними в полуоткрытую дверь. Пусть, пусть она забудет все остальное, но за это воспоминание она готова бороться насмерть. Герман и Маргарета, головка на руке, нежность… близость.

Внезапный звук… Бритта попыталась не слышать его, вернуться к плеску воды в ванночке, без конца слушать, как трогательно гулит их малютка, слушать и слушать… но этот новый звук вырвал ее из воспоминания и властно поволок на поверхность… в этот проклятый серый туман, который окружал ее густеющей с каждым днем завесой.

Вопреки желанию она открыла глаза. Над ней склонилась смутная фигура. Бритта улыбнулась. Нет, наверное, она еще не проснулась. Наверное, ей все же удалось уберечь сон от пробуждения.

— Это ты? — спросила она, вглядываясь в наклонившийся над ней туманный силуэт.

Она не могла даже пошевелиться — тело еще не отошло от приятной слабости сна. Ни слова в ответ. Оба молчали — говорить было не о чем. Наконец в ее больное сознание пришло понимание. На поверхность всплыло воспоминание — совсем другое воспоминание, и ей стало очень страшно. Страх… она-то думала, что постепенно окружающее забвение избавит ее от страха. Оказывается, нет. Она с ужасом поняла, что это не кто иной, как сама Смерть, стоит у ее постели, и все ее существо запротестовало — нет, не сейчас! Только не сейчас! Бритта вцепилась в простыню, хотела что-то сказать, но губы ее не слушались, вместо слов получился мучительный гортанный стон. Страх, как судорога, пронизал все тело, и она резко замотала головой. Герман! Она отчаянно попыталась мысленно передать ему крик о помощи и сразу поняла безнадежность этой попытки: как он мог уловить волны от ее полуразрушенного мозга? И даже если бы уловил услышал ее призыв, все было напрасно. Смерть пришла за ней, и без своей добычи она не уйдет. Ей суждено умереть в одиночестве. Без Германа. Без девочек. Она даже не сможет попрощаться с ними. И как раз в это короткое мгновение туман рассеялся, она почувствовала внезапную, холодную и многомерную ясность. Ужас бушевал в ее душе, как дикий зверь, но ей удалось все же собрать всю волю и закричать.

Смерть не пошевелилась. Смерть стояла, смотрела на нее и улыбалась. Улыбка была дружелюбной и оттого еще более страшной.

Потом Смерть наклонилась, перегнулась через Бритту и взяла в руки лежавшую рядом с ней подушку Германа. Бритта, онемев, следила, как приближается белый туман… последний туман.

Тело ее еще судорожно извивалось, не желая смириться с отсутствием воздуха. Она оторвала руки от простыни… господи, у Смерти такая же кожа, как у людей! Она впилась со всей силы ногтями в эту кожу, ей хотелось пожить еще хотя бы минуту, хотя бы секунду.

Потом наступил мрак.

~~~

Грини, пригород Осло, 1944 год



— Подъем! — Пронзительный голос надзирателя. — Через пять минут построение и проверка!

Аксель с трудом разлепил глаза — сначала один, потом другой. Он не сразу понял, где находится, — в бараке было совершенно темно, снаружи не проникало ни крупицы света. Но это все равно было лучше, чем первые месяцы в одиночке. Он предпочитал тесноту и вонь барака мучительной изоляции. В Грини было три тысячи пятьсот заключенных — кто-то ему назвал именно эту цифру. Его это не особенно удивило. Сам он не смог бы сосчитать узников — все они были одинаковыми, с одним и тем же выражением усталой безнадежности. Себя он не видел, но у него наверняка написано на лице то же самое.

Он сел на нарах и начал тереть глаза, борясь с остатками сна. На построение их выгоняли по нескольку раз в день, причин никто понять не мог — скорее всего, прихоть надзирателей. И не дай бог опоздать или просто замешкаться. Но сегодня Акселю было особенно трудно расстаться со сном. Ему приснилась Фьельбака. Как будто он сидит на горе Веддерберг и смотрит, как в гавань один за одним заходят груженные сельдью траулеры. Он даже слышал во сне крик чаек, кружащих у мачт. Вообще говоря, звуки довольно противные, но во сне они казались музыкой. Вся жизнь поселка проходила под аккомпанемент настырных воплей чаек. Что еще ему снилось? Теплый летний ветерок, доносящий до склона горы запах водорослей… Во сне он жадно вдыхал этот запах и изнемогал от счастья.

Но действительность быстро заставила его расстаться со сном. Грубая ткань одеяла, ледяной холод металлической рамы нар… И постоянное, изматывающее чувство голода. Им, конечно, давали еду, но редко и мало.

— Все на выход! — крикнул молодой надзиратель и остановился около Акселя. — Холодно нынче, — сказал он почти приветливо.

Это был тот самый надзиратель, которого он когда-то спрашивал, сколько уже пробыл в тюрьме. Ему тогда показалось, что парень не так озлоблен, как остальные. Аксель ни разу не видел, чтобы он ударил кого-то или унизил, как прочие. Но месяцы в тюрьме провели между ними четкую границу. Вот узник, а вот надзиратель, две параллельные и никогда не сходящиеся линии. Они жили настолько разной жизнью, что Аксель даже не решался прямо посмотреть ни одному из охранников в глаза. Всех пленников одели в норвежскую военную форму, и уже одно это подчеркивало их неполноценность. Такое решение было принято после того, как один из заключенных бежал. Это было еще в 1941 году. Аксель никак не мог понять — откуда у смельчака взялись силы? Сам он чувствовал себя совершенно обессилевшим — недосып, голод… И бесконечная тревога — что там у них, дома?

— Поторапливайся, — велел надзиратель и легким толчком спихнул Акселя с нар.

Аксель понимал, что тот прав — малейшее опоздание на построение могло кончиться плохо. Он прибавил шагу.

По лестнице он спустился почти бегом, но на предпоследней ступеньке споткнулся, замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и упал прямо на спину шедшего перед ним надзирателя, сбив его с ног. Чья-то сильная рука подняла его с земли.

— Он на тебя напал! — крикнул надзиратель, крепко удерживая Акселя за воротник. Это был Йенсен, известный своей жестокостью.

— Нет, не думаю, — сказал парень. Он уже встал и отряхивал униформу.

— А я говорю — напал! — Физиономия Йенсена побагровела.

Его боялись и ненавидели. Он был из тех, кто наслаждается своей властью над беззащитными людьми. Когда он проходил по лагерю, толпа расступалась, как Красное море перед Моисеем.

— Да нет же…

— Я все видел! Он на тебя набросился! Сам его проучишь или мне этим заняться?

Молодой надзиратель растерянно переводил взгляд с Акселя на Йенсена, который был намного старше его.

Акселю было все равно. Он давно уже ни на что не реагировал и просто-напросто ничего не чувствовал, кроме голода и усталости. Что будет, что будет.

— Ну, тогда я… — Йенсен поднял винтовку.

— Нет! — воскликнул юноша. — Я сам! Это мой заключенный… — Он посмотрел Акселю в глаза, словно прося прощения, побледнел и дал ему пощечину.

— И это все? Это наказание? — хрипло засмеялся Йенсен.

Вокруг них собралась группа надзирателей, предвкушающих представление.

— Врежь ему! — рявкнул Йенсен. Лицо его налилось кровью.

Молодой надзиратель еще раз посмотрел на Акселя, пытаясь встретиться с ним взглядом. Но Аксель смотрел в сторону. Юноша отступил на шаг, размахнулся и ударил узника кулаком в подбородок. Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Врежь ему! Врежь ему! — начала скандировать группа охранников.

На лбу у парня выступили капли пота. Он уже не смотрел на Акселя. Глаза его заблестели, он поднял лежащую на земле винтовку и занес ее для удара.

Аксель инстинктивно отвернулся, и удар пришелся в левое ухо. Боль была невыносимой, что-то хрустнуло… Следующий удар пришелся в лицо, и больше он ничего не помнил.

~~~

Никакой вывески, извещающей, что здесь находится контора общества «Друзья Швеции», на двери не было, только бумажка над почтовой щелью с просьбой не бросать рекламу. И фамилия: Свенссон. Мартин и Паула получили адрес в отделе полиции в Уддевалле — те постоянно наблюдали за деятельностью организации. Посетители не стали предупреждать о своем приезде — решили попробовать наугад, в расчете, что в рабочее время кто-то должен быть на месте.

Мартин нажал кнопку звонка. Они подождали немного. Он уже поднял руку, чтобы позвонить еще раз, но тут дверь открылась.

— Да? — На них вопросительно уставился высокий, мощный блондин лет тридцати.

Увидев полицейских в форме, он нахмурился, а когда перевел взгляд на Паулу, физиономия его стала совсем мрачной. Несколько секунд он изучал женщину с ног до головы с таким выражением, что она с трудом сдержала желание врезать ему коленом в мошонку.

— Та-ак, — злобно сказал он. — Чем могу служить власти?

— Мы хотели бы поговорить с кем-нибудь, кто имеет отношение к обществу «Друзья Швеции». Это верный адрес?

— Верный, верный. Заходите. — Блондин пропустил их в прихожую, демонстративно поигрывая мышцами.

Наверняка качается, подумал Мартин.

— Мартин Мулин, Паула Моралес. Танумсхедская полиция.

— Далеко вас занесло, — усмехнулся парень. — Меня зовут Петер Линдгрен.

Он обошел письменный стол, сел и показал им на стулья — садитесь.

Мартин постарался запомнить имя и фамилию — надо будет сразу пробить по компу. Интуиция подсказывала — что-то обязательно найдется.

— Так что вы хотите?

— Мы расследуем убийство человека по имени Эрик Франкель. Вам знакомо это имя? — Паула усилием воли заставила себя выдерживать нейтральный тон.

Что-то в этом типе вызывало у нее почти непреодолимое отвращение. По-видимому, решила она, он испытывает к ней сходные чувства.

— А вы считаете, оно должно быть мне знакомо?

— Да, мы считаем, это имя должно быть вам знакомо, — поспешил перехватить инициативу Мартин, заметив искры гнева в глазах Паулы. — Вы имели с ним… определенного рода контакты. Короче говоря, вы ему угрожали. Я имею в виду «Друзей Швеции», не вас лично. Но вы, конечно, об этом и понятия не имеете? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал иронично.

Петер Линдгрен покачал головой.

— Прямо в точку. Не имею. И имя, которое вы назвали, мне ничего не говорит. А у вас есть какие-нибудь доказательства, что мы ему угрожали? — Он усмехнулся.

Мартин был не очень готов к этому вопросу, но быстро нашелся.

— Что у нас есть, чего у нас нет — вас на сегодняшний день не касается. Мы знаем, что вы угрожали Эрику Франкелю. Мы также знаем, что один из членов вашей организации, Франц Рингхольм, был знаком с убитым и предупреждал его об опасности.

— Я бы на вашем месте не принимал Франца всерьез, — сказал Петер Линдгрен с опасным блеском в глазах. — Он, конечно, занимает в нашей организации высокий пост, но он уже не молод… Я бы сказал, далеко не молод, и скоро на его место придут другие люди, помоложе. Наступают новые времена, правила игры меняются, а такие динозавры, как Франц, естественно, не успевают следить за новыми веяниями.

— Но вы-то успеваете следовать новым правилам? — спросил Мартин.

Петер Линдгрен развел руками.

— Искусство политики в том и заключается, что человек чувствует, когда следовать правилам, а когда их нарушать. Важна цель — победа добра над злом.

— А добро, по-вашему, это… — Паула сама почувствовала, какая ярость вибрирует в ее голосе, и получила подтверждение в виде предостерегающего взгляда Мартина.

— А добро — это создание общества, которое будет намного лучше, чем мы имеем сейчас, — спокойно сказал Линдгрен. В отличие от Паулы он не дал себя завести. — Те, кто правит этой страной, не оправдали оказанного им доверия. Они позволили чуждым для нашей страны силам занять слишком большое место в обществе. Все настоящее, исконно шведское, загнано в угол. — Он со скрытым вызовом посмотрел на Паулу, и она сглотнула, чтобы не вступить в перепалку.

Сейчас не время и не место. И она прекрасно понимала, что Линдгрен ее провоцирует.

— Но мы чувствуем — ветер поменял направление, — продолжил он. — Люди все яснее понимают, что общество катится в бездну. И оно там окажется, если мы будем продолжать эту бездумную политику, если мы позволим власть имущим разрушить все то, что с таким трудом создали предыдущие поколения.

— И каким же образом… чисто теоретически… старик, бывший учитель истории на пенсии, мог представлять какую-то угрозу этому вашему… лучшему обществу?

— Чисто теоретически… — повторил Линдгрен. — Чисто теоретически — никакой угрозы. Но если он распространяет ложь, которую после войны сварганили победители, на это мы закрывать глаза не имеем права.

Мартин хотел что-то сказать, но Линдгрен предостерегающе поднял руку.

— Все эти фотографии, все эти так называемые документальные фильмы о концлагерях откровенно сфабрикованы. Все это ложь, которую поколение за поколением вдалбливают в головы молодежи. И знаете зачем? А затем, чтобы затемнить исходную идею. Единственно верную и неопровержимую идею. Историю, как известно, пишут победители. Вот они и сделали все, чтобы утопить правду в крови, исказить и изуродовать истину, чтобы никто и никогда не задал себе вопрос: правое ли дело победило в той войне? И Эрик Франкель, судя по вашим словам, активно участвовал в этой пропаганде. Поэтому… чисто теоретически, — он едва заметно ухмыльнулся, — чисто теоретически такие, как Эрик Франкель, стоят на пути к созданию настоящего, справедливого общества.

— Но вы… ваше справедливое общество никогда и ничем ему не угрожало? — Мартин ни секунды не сомневался, что за ответ он получит.

— Нет. Мы ему не угрожали. Мы работаем исключительно демократическими методами. Программы партии. Избирательные бюллетени. Все остальное не имеет к нам никакого отношения.

Паула вцепилась руками в колени. Она вспомнила, где видела это же выражение глаз. Люди из тайной полиции, арестовавшие ее отца.

— Что ж… не будем больше отнимать время. — Мартин поднялся со стула. — Уддевалльская полиция дала нам имена и других членов правления, так что мы поговорим и с ними.

— Само собой. — Линдгрен кивнул и тоже встал. — Только никто вам ничего другого не скажет. А что касается Франца… не стоит обращать слишком много внимания на его слова. Он принадлежит прошлому.



Эрика никак не могла сосредоточиться — она неотрывно думала о матери. Собрала все распечатки в стопку, фотографию из газеты положила сверху. Ее охватило чувство безнадежности. Можно сколько угодно глядеть на эти лица, но ответа она не получит. Она поднесла снимок почти к глазам и начала внимательно изучать детали. Эрик Франкель. Напряженно уставился в камеру. Вид у него очень печальный. Эрика решила, что это из-за ареста брата. Но странно — когда она была у него в июне, он произвел на нее такое же впечатление — был печален и серьезен.

Она перевела взгляд на юношу рядом с Эриком. Франц Рингхольм. Красивый парень… даже очень красивый. Светлые вьющиеся волосы, довольно длинные. Наверняка длиннее, чем предпочли бы его родители. Широкая приветливая улыбка. Интересно — он по-дружески положил руки на плечи стоящих по обе стороны товарищей, но им это, по-видимому, не особенно нравится.

И наконец, справа от Франца ее мать, Эльси Мустрём. Эрика долго всматривалась в ее лицо: выражение мягче и приветливее, чем Эрика привыкла видеть в детстве, смущенная, с оттенком легкого недовольства улыбка. Скорее всего, по поводу руки Франца на ее плече.

«Какая милая… — с грустью подумала Эрика. — И такая добрая…»

Та Эльси, которую она знала, была холодной и недоступной. Эрика осторожно провела пальцем по фотографии. Все могло бы быть по-иному… что случилось с этой девочкой, куда делась ее очевидная мягкость и теплота? В какой момент застенчивость уступила место равнодушию? Почему она никогда не могла заставить себя обнять и приласкать дочерей вот этими руками, которые видны из-под коротких рукавов платья в мелкий цветочек?

Бритта. Единственная, кто не смотрит в камеру. Она повернулась к Эльси. Или к Францу — по снимку определить невозможно. Эрика потянулась и достала лежавшую на другом конце стола лупу. Ей не сразу удалось добиться резкости. Все равно — точно сказать невозможно, но впечатление такое, что Бритта чем-то расстроена. Или даже возмущена. Углы рта опущены, такое ощущение, что она стиснула зубы. Да… Эрика была почти уверена, что не ошибается. На кого же она смотрит? На Эльси или на Франца?

И наконец, последний, пятый. Примерно в том же возрасте, тоже блондин, как и Франц, только волосы покороче. Высокий, тонкий. Ни грустен, ни весел. Задумчивый… да, это подходящее слово. Задумчивый.

Она еще раз прочитала статью. Ханс Улавсен, боец норвежского Сопротивления, бежал из Норвегии на барже «Эльфрида», приписанной в Фьельбаке. Его приютил Элуф Мустрём, и сейчас, судя по сопроводительному тексту, они отмечают окончание войны.

Эрика рассеянно положила фото на место. Что-то было в этом снимке, какая-то внутренняя динамика, определить которую она не могла. Называйте это как хотите, подумала она, интуиция, предчувствие… метафизика, в общем. Но она была уверена, что за этой старой газетной фотографией прячутся ответы на все ее вопросы. А по мере того, как она углублялась в эту историю, вопросы только множились. Ей во что бы то ни стало надо узнать больше и об этом снимке, и об отношениях в компании, и про этого норвежца Ханса Улавсена. У кого она может спросить? Осталось только двое живых свидетелей — Аксель Франкель и Бритта Юханссон. И главное, Бритта… откуда недовольство в ее взгляде?

Эрике страшно не хотелось идти опять к полусумасшедшей старухе, но, может быть… Может быть, если она разъяснит как следует ее мужу, что ее привело, тот поймет и поможет поговорить с Бриттой. У той же бывают светлые промежутки. Завтра, решила Эрика. Завтра я преодолею себя и пойду к Юханссонам.

Что-то ей подсказывало, что Бритта знает ответ на ее вопрос.

~~~

Фьельбака, 1944 год



Война отняла у него все силы. Море, которое всегда было его другом и кормильцем, превратилось в злейшего врага. Всю свою жизнь он любил море. Любил его неторопливое движение, запах, тихий плеск рассекаемой форштевнем воды. Но с началом войны все изменилось. Море было уже не то. Коварный враг. Тысячи невидимых мин, неверный маневр — и все. Немецкие патрульные катера — немногим лучше. Никогда не знаешь, что у них на уме. Море стало непредсказуемым. Оно всегда было непредсказуемым, но по-другому. Штормы, мели — к этому они привыкли, они знали, что делать и как с этим бороться. За их спиной стоял опыт многих поколений моряков. А если стихия брала верх — что же, и такое бывает. Они понимали, что профессия их связана с риском.

Но эта новая непредсказуемость была куда хуже. Благополучно закончили рейс, пришвартовались — еще ничего не значит. Здесь ждут другие опасности. Возьми хоть тот случай, когда они потеряли Акселя. Элуф стоял за штурвалом. Море было спокойным, и он позволил себе поразмышлять над судьбой паренька. Такое отчаянное мужество… он казался заговоренным. А теперь никто не знает, где он. Ходили слухи, что его увезли в Грини, но кто знает, правда ли это. А если правда, то там ли он или уже куда-то перевели. Поговаривали, что заключенных начали переправлять в Германию. Может быть, мальчик уже в Германии… а может, его и в живых-то нет. Прошел год, а о нем никто ничего не слышал. Никаких вестей. Так что… готовьтесь к худшему. Элуф глубоко вздохнул. Он иногда встречался с родителями Акселя. Господин и госпожа Франкель. Доктор и его жена. Но он старался не смотреть им в глаза. Его подмывало перейти на другую сторону улицы. Всегда появлялось чувство, что он мог что-то сделать, а не сделал. Что именно, он не знал и не мог придумать, как ни старался. Может быть, вообще стоило отказать Акселю. Не брать его с собой — и все. И все были бы целы.

А когда он видел братишку Акселя, у него сразу начинало ныть сердце. Маленький, неизменно серьезный Эрик. Он и всегда был тихоней, а теперь, после исчезновения брата, совсем сник. Элуф все собирался поговорить с Эльси. Ему не нравилось, что она хороводится с этими ребятами, Эриком и Францем. Он ничего против Эрика не имел, у мальчика хорошие, добрые глаза. Франц — другое дело… Иной раз так и нарывается на взбучку. Но и тот и другой для Эльси неподходящее общество. Они из разных классов. Разные люди. Они с Хильмой с таким же успехом могли родиться на другой планете, не на той, где родились Франкели и Рингхольмы. И их миры встречаться не должны. Ничего хорошего из этого не выйдет. Еще когда малышами были и играли в песочнице — это туда-сюда, но теперь-то они уже подросли… Добром это не кончится.

Хильма ему все уши прожужжала. Поговори с девочкой, поговори с девочкой… А у него язык не поворачивается. Война… им так тяжело, детишкам, эта дружба, может, у них только и есть. И у кого хватит жестокости отнять у девчонки единственную радость и утешение — друзей… Но рано или поздно придется… Парни есть парни… невинные детские игры в этом возрасте быстро теряют невинность, это он знал по собственному юношескому опыту. И он тоже был когда-то молодым… хотя сейчас ему казалось, что с тех пор прошла вечность. Два мира соприкоснулись ненадолго, пора им разойтись и вернуться на свои орбиты. Так было, и так будет. Это закон, по которому человечество живет несколько тысяч лет.

— Капитан! Иди-ка посмотри!

Элуф не сразу вернулся к действительности. Он оглянулся. Один из его матросов махал ему рукой. Элуф нахмурился и не торопясь пошел на зов. Они еще находились в открытом море, до Фьельбаки оставалось несколько часов ходу.

— Еще один! — сухо сказал Калле Ингварссон.

Элуф заглянул в трюм. Там сидел, скорчившись за мешком, совсем молодой паренек. Увидев Элуфа, он начал выбираться из своего укрытия.

— Я услышал — звуки какие-то в трюме, — торопливо рассказывал Калле. — Сначала тихо, а потом он так раскашлялся, что глухой услышит.

Моряк засунул порцию жевательного табаку за верхнюю губу. В военное время купить сигареты было почти невозможно.

— Кто ты такой и что ты делаешь на моем судне? — резко спросил Элуф.

У него мелькнула мысль, не позвать ли еще кого-нибудь из экипажа. Черт знает, что придет в голову юнцу.

— Ханс Улавсен, — сказал парень по-норвежски и протянул руку для пожатия.

Элуф посомневался, но руку принял. Парень слегка улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Я сел в Кристиансанде. Надеюсь, вы разрешите мне добраться с вами до Швеции. Немцы… в общем, мне нельзя оставаться в Норвегии. Опасно для жизни. — Он опять еле заметно улыбнулся.

Элуф помолчал, размышляя. Он не любил, когда его водили за нос, его это раздражало. А с другой стороны… что парню оставалось делать? Он же не мог подойти к нему и попроситься в рейс. Прямо на глазах у полутора десятков немецких солдат, патрулировавших на берегу…

— Откуда ты?

— Осло.

— И что ты такое натворил, если тебе нельзя оставаться в Норвегии?

— Во время войны люди много чего вынуждены… творить. — Лицо парнишки потемнело. — Давайте скажем так: я не могу больше приносить пользу Сопротивлению.

Наверняка переправлял людей через границу. Это опасное дело, и если немцы напали на след, надо смываться. Иначе жизнь твоя не стоит и ломаного гроша, подумал Элуф. Раздражение прошло. Он вспомнил Акселя. Сколько раз паренек совершал эти опасные рейсы, не думая о себе, не думая о последствиях, хотя был вполне осведомлен, что ему грозит в случае поимки.

— Ладно… Мы идем в Фьельбаку. Ты ел что-нибудь?

Ханс покачал головой и проглотил слюну.

— Позавчера… Дорога из Осло была… нелегкой. Пришлось петлять два дня. — Он опустил глаза.

— Калле, дай парню что-нибудь пожрать. Я пошел. Тут нужен глаз да глаз, если мы хотим вернуться целыми и невредимыми. Немцы удобрили фарватер минами под завязку… и продолжают, сволочи.

Он покачал головой и двинулся на мостик. Оглянулся напоследок, встретился с пареньком глазами — и сам удивился, какая мощная волна сострадания прокатилась в душе. Сколько же лет этому птенцу? Восемнадцать, не больше. А то и меньше. А глаза как у старика… Потерянная юность, потерянная невинность… чем им только не приходится заниматься, этим ребятам… Жертвы войны — не только погибшие. Может быть их, этих жертв, еще больше среди живых.

~~~

Йоста чувствовал себя немного виноватым. Если бы он добросовестно отнесся к поручению, Маттиас не лежал бы сейчас в больнице. Хотя… кто его знает. Может, и лежал бы. Но… а если бы он выудил у Маттиаса, что Пер уже побывал в доме Франкеля? Тогда наверняка дело бы приняло иной оборот. Ведь когда он был у Адама и брал отпечатки пальцев, тот что-то такое упоминал: в школе, мол, говорили, что у Эрика Франкеля дома коллекция всяких крутых цацек. И это не давало Йосте покоя. Если бы он был чуть-чуть повнимательней, чуть-чуть пособранней, если бы вообще отнесся к делу посерьезнее… Он издал один из своих фирменных вздохов. Было ясно, что ему следует сделать, чтобы как-то исправить свой промах.

Йоста пошел в гараж. Мартин и Паула уехали в Уддеваллу, но вторая машина была в его распоряжении. Через сорок минут он заехал на парковку в стрёмстадской больнице. Дежурная в приемном покое сообщила, что состояние Маттиаса, как она выразилась, стабилизировалось, и рассказала, как найти палату.

Он задержался, набрал в грудь воздуха и толкнул дверь. Наверняка у паренька сидит кто-то из родных. Йоста терпеть не мог встречаться с родственниками в подобных ситуациях — слишком уж он принимал все близко к сердцу. Но тем не менее, а может быть, именно поэтому Йоста нередко удивлял коллег интуитивным умением разговаривать с людьми в трудных ситуациях. Было бы только желание… а главное, хватало бы душевных сил, он мог бы применить свой талант для работы. Но Йоста терпеть не мог пользоваться этим умением — слишком дорого это ему обходилось.

— Вы его взяли?

Навстречу ему поднялся крупный мужчина в костюме. Галстук съехал набок, он держал руку на плече плачущей женщины — судя по сходству, матери Маттиаса. Йоста запомнил внешность мальчика, когда они приехали по вызову в дом Франкеля. Если бы Йоста сейчас увидел Маттиаса впервые, он бы этого сходства не обнаружил — лицо мальчика распухло до неузнаваемости, было покрыто ссадинами, глаза утонули в сине-красном отеке. Он мог приоткрыть только левый глаз, и то чуть-чуть.

— Дайте мне только добраться до этого бандюги! — Отец Маттиаса сжал кулаки.

На глазах у него были слезы, и Йоста опять подумал, что охотнее всего избежал бы этой душещипательной сцены. Но он уже вошел в палату, так что деться было некуда. Тем более что каждый раз, когда он смотрел на изуродованное лицо мальчика, его начинали мучить угрызения совести.

— Оставьте это полиции, — сказал он, присел на стул, представился и посмотрел в глаза сначала матери, потом отцу. — Мы допросили Пера Рингхольма. Он признался, что избил Маттиаса, и это не останется без последствий. Каких именно — будет решать прокурор.

— Но его посадили? — Губы матери заметно дрожали.

— Пока нет. Прокуроры очень редко прибегают к этой мере по отношению к малолетним преступникам. Его забрала мать, но следствие продолжается. Мы уже подключили социальные службы…

— То есть он поехал к своей матери, а мой сын лежит здесь? — Отец посмотрел на Маттиаса, потом на Йосту. — Я этого не понимаю…

— В настоящий момент да. Но я еще раз говорю — его преступление без последствий не останется. Это я вам гарантирую. Но… хотелось бы, если возможно, задать несколько вопросов Маттиасу. Мы должны убедиться, что ничего не упустили.

Родители посмотрели друг на друга.

— Если он в состоянии… он все время спит. Ему постоянно дают обезболивающие.

— Не волнуйтесь, я буду очень осторожен, — успокаивающе сказал Йоста и подвинул стул к койке.

Маттиасу мешали говорить распухшие губы, бормотание его было не так легко понять, но в конце концов Йоста убедился, что Пер не врал. Все так и было.

Он повернулся к родителям.

— Я должен взять отпечатки пальцев у Маттиаса. Вы не против?

Они еще раз переглянулись.

— Если нужно для дела. — Отец пожал плечами. — Если вам это…

Он не закончил фразу. Перевел взгляд на сына, и глаза его опять наполнились слезами.

— Минута, не больше. — Йоста вынул из кармана необходимые принадлежности.

Через пять минут он сидел в машине, глядя на ящичек с отпечатками пальцев Маттиаса. Вряд ли они так уж важны для следствия… но свою работу он сделал.

Слабое утешение.



— Ну что, последняя станция на сегодня, или как? — Мартин остановил машину у редакции «Бухусленца».

— А потом сразу домой. — Паула посмотрела на часы.

Это были ее первые слова с тех пор, как они покинули контору «Друзей Швеции». Она сидела и о чем-то думала, и Мартин решил ей не мешать. Он прекрасно понимал, какую бурю чувств может вызвать в ее душе встреча с такими людьми, как Петер Линдгрен. С людьми, кто заранее убежден в ее неполноценности и вредоносности, — они смотрят на цвет кожи. Мартину-то с его ярко-рыжими волосами и белой веснушчатой физиономией никогда не пришлось испытать на себе такой взгляд. Вообще говоря, в школе его дразнили «рыжий, рыжий, конопатый», но это, во-первых, было давно, а во-вторых, далеко не то же самое.

— Мы ищем Челля Рингхольма, — сказала Паула, наклонившись к окошку дежурной.

— Секунду, я ему передам. — Дежурная набрала номер. — Посидите, пожалуйста, сейчас он спустится.

— Спасибо. — Они уселись в удобные кресла у низкого столика, на котором лежали свежие номера «Бухусленца».

Через несколько минут в приемной появился полноватый темноволосый мужчина с большой бородой. Его могли бы звать Бьёрн, подумала Паула. Или Бенни.[13]

— Челль Рингхольм. — Бородач пожал им руки.

Рукопожатие было настолько энергичным, что Мартин поморщился.

Челль провел их в свой кабинет.

— Садитесь. Я-то думал, что знаком со всеми полицейскими в Уддевалле, а оказывается, нет — новые лица. — Стол его был завален бумагами так, что было совершенно непонятно, как ему удается найти нужную.

— Мы не из Уддеваллы. Мы из Танумсхеде.

— А-а-а… вот оно что… — Он казался удивленным, но Пауле на секунду показалось, что за удивлением стоит что-то еще. — И с чем пожаловали?

Он откинулся в кресле и сцепил руки на животе.

— Прежде всего мы должны сообщить, что ваш сын задержан за избиение школьного товарища.

Челль тут же выпрямился, точно его подбросила пружина.

— Что? Что вы такое говорите? Задержан?.. А кого… что с тем?.. При каких обстоятельствах?

Он успел задать десятка два бессвязных вопросов, прежде чем Пауле удалось вставить слово.

— Он нанес тяжелые побои мальчику по имени Маттиас Ларссон. Тот сейчас в больнице. Врачи говорят, что состояние стабилизировалось, хотя повреждения очень серьезные.

Челль, казалось, никак не мог переварить услышанное.

— Но… но почему вы мне не позвонили сразу?

— Пер попросил, чтобы мы вызвали мать. Она присутствовала на допросе. Потом забрала сына домой.

— Да… вы наверняка заметили, что отношения в семье далеки от идеальных.

— Пожалуй. На допросе выяснилось, что кое-какие проблемы есть, — осторожно сказал Мартин и, посомневавшись добавил: — Мы связались с социальными службами. Пусть они дадут свою оценку.

Челль глубоко, со стоном, вздохнул.

— Я обязан был заняться этим раньше… Но… сами знаете — то одно, то другое… Не знаю… — Он посмотрел на фотографию на столе.

Паула проследила за его взглядом — на снимке была молодая блондинка и двое детей, оба в возрасте до десяти.

— И что теперь будет?

— Прокурор ознакомится с делом и решит, как действовать дальше. Но это очень серьезно…

Челль обреченно махнул рукой:

— Вы думаете, я не понимаю? Поверьте, мне это совсем не легко. Я вполне осознаю серьезность положения… Просто… хотел узнать поконкретнее, как вы думаете… у вас же есть опыт… — Он опять покосился на фотографию.

На этот раз взяла слово Паула.

— Трудно сказать… скорее всего, речь пойдет о закрытом интернате для малолетних.

Челль устало кивнул.

— Думаю, в каком-то смысле это самое мудрое решение. С Пером уже давно не все в порядке… может быть, такая мера поможет ему осознать, что это не игрушки. Но ему тоже досталось… Я не уделял ему внимания, а мать… Да вы и сами все поняли. Но она не всегда была такой. Развод… развод ее подкосил.

— И еще одно. — Мартин наклонился вперед и внимательно посмотрел на собеседника.

— Я слушаю.

— На допросе выяснилось, что Пер в самом начале июня проник в дом Эрика Франкеля. Хозяин застал его… Вам что-нибудь об этом известно или вы слышите про этот эпизод впервые?

Челль помолчал.

— Все правда… Эрик Франкель запер Пера в библиотеке, позвонил мне, и я приехал. — Он криво усмехнулся. — Довольно сюрреалистическая картина — Пер в библиотеке. Забавно… это, по-моему, был его первый и единственный контакт с книгами за всю жизнь.

— Вообще говоря, во взломе ничего забавного нет, — сухо произнесла Паула. — Все могло кончиться гораздо хуже.

— Да, разумеется… прошу прощения. Неудачная шутка… Просто мы с Эриком решили не поднимать шума. Эрик сказал, что, по его мнению, полученного урока достаточно. Вряд ли Пер решится опять на что-то подобное. Я увез Пера, прочитал ему нотацию, и… — Челль прервался на полуслове и грустно пожал плечами.

— Но вы ведь говорили с Эриком не только о взломе. Пер слышал, что Эрик упомянул о какой-то информации, которая якобы у него для вас приготовлена и которая вас, как журналиста, должна заинтересовать. И вы якобы договорились в ближайшее время увидеться… Припоминаете?

Наступило тягостное молчание. Потом Челль медленно покачал головой.

— Нет… не припоминаю. Или Пер выдумал, или просто-напросто не понял. Мы говорили, да… речь шла вот о чем: Эрик знал, что я занимаюсь неонацизмом, и сказал, что, если мне нужны какие-то факты, я всегда могу ему позвонить.

И Мартин, и Паула чувствовали, что он лжет, но доказательств у них не было.

— А вы знаете, что ваш отец поддерживал связь с Эриком?

Челль заметно расслабился, свернув с опасной темы.

— Мне это неизвестно. Я не знаю и не хочу знать, с кем поддерживает связи мой отец. И его деятельность меня интересует только как журналиста.

— Это мне совсем непонятно, — сказала Паула с плохо скрытым любопытством. — Он же ваш отец!

— Вы же лучше, чем кто-то другой, должны понимать, что мы активно боремся с ксенофобией. — Челль обратился непосредственно к Пауле. — Это раковая опухоль общества, и мы должны бороться с ней всеми доступными средствами. И мой отец — один из метастазов этой опухоли… Да… Отец выбрал этот путь, — он развел руками, — нас с ним ничего не связывает, кроме того, что моя мать забеременела от него. В детстве я видел его только на свиданиях в тюрьме. Но как только я повзрослел, как только у меня появилась возможность самому принимать решения, я понял — отцу не место в моей жизни.

— То есть вы не поддерживаете с ним связь? А Пер? Пер встречается с дедом?

— Я никакой связи с ним не поддерживаю. Но к сожалению, на Пера он имеет большое влияние. Пока Пер был маленьким, мы могли как-то оградить его от этих контактов, но теперь он вырос и ходит куда хочет… Я не могу ему помешать встречаться с моим отцом. У меня просто нет таких возможностей.

— Да… ну что ж, наверное, это все… пока. — Мартин поднялся со стула.

Паула последовала его примеру. Уже в дверях Мартин неожиданно резко обернулся и обратился к Челлю:

— А вы совершенно уверены, что Эрик не собирался передать вам какую-то специфическую, важную для вас информацию?

Глаза их встретились, и ему показалось, что Челля одолевают сомнения. Но журналист задумчиво покачал головой.

— Уверен… совершенно уверен.

И на этот раз его слова прозвучали неубедительно.



Маргарета не находила себе места. У родителей никто не брал трубку со вчерашнего дня, с тех пор как Герман ушел из ее дома. Это было необычно — мама с папой всегда предупреждали, когда уходили, а в последнее время почти постоянно были дома. Каждый вечер она по традиции звонила родителям — пожелать спокойной ночи. Она могла бы набрать родительский номер не глядя. Многолетний ритуал, и она не припоминала ни одного случая, когда родители бы не ответили.

А сейчас она сидела и слушала бесконечные долгие сигналы — в который раз. Она хотела сбегать к ним еще вчера вечером, но Уве, муж, отговорил ее. Утро вечера мудренее, и тому подобное. Но настало утро, а трубку по-прежнему никто не берет. Тревога нарастала с каждой минутой. Маргарета уже поняла — что-то случилось. Другого объяснения не было.

Она оделась и вышла на улицу, проклиная себя, что поддалась на уговоры Уве. Всего-то десять минут ходьбы, ну что бы ей не сходить накануне… Что-то случилось, определенно что-то случилось.

Еще не доходя до родительского дома, она заметила у входной двери женскую фигуру. Она прищурилась, но только подойдя совсем близко, узнала эту даму-писательницу, Эрику Фальк.

— Могу чем-то помочь? — Маргарета попыталась придать голосу приветливую интонацию, но не получилось — слишком сильна была тревога.

— Да… может быть… я хотела навестить Бритту. — Эрике было не по себе. Ну какое право она имеет вторгаться в чужую жизнь! — И вот… никого нет дома.