Одновременно с этим она возвращалась в своих мыслях к Ублюдку Брамптону – так называли в этих краях лорда, который недавно потребовал, чтобы корзины с последним урожаем домашней фермы были отправлены в его лондонский дом незамедлительно. Этого пока не случилось, так что им явно предстояло вскоре услышать телефонный звонок. По крайней мере, с этой проблемой ей не придется иметь дело, так как леди Вероника теперь приноровилась нажимать на телефонный рычажок, жалуясь на ужасную связь, и класть трубку.

Пока миссис Мур спешила присоединиться к другим волонтерам на складе, Джек, старший брат Эви, темноволосый темноглазый парень с темными пятнами на лице от работы на шахте, все более свирепо вонзал нож в точилку – туда-сюда, туда-сюда. Неужели он не слышал, что скрежет был в сто раз хуже, чем от мела на грифельной доске?

Да и куда ему, если последние четыре месяца он строил из себя дурака, сидя на передовой в Бельгии и на севере Франции, среди бог знает какого шума и безумия? И что он на самом деле видит, когда вонзает нож в точилку? Эви решила не думать об этом, а вместо этого проверила все кухонные принадлежности, разложенные на столе для приготовления рождественского обеда, взглянула на часы, потом на Энни – помощницу на кухне, которая вошла, неся клюкву из кладовой. Она поставила банки на стол, кивая Эви, указывая на часы и приговаривая: «Давай, милая, разбери их». Затем она поспешила обратно.

Джеймс Гриппандо

В этот момент Джек выронил нож, выругался, схватил его с плиточного пола и воткнул в точилку еще раз. Эви понимала, что должна что-то сделать, но вместо этого с удивлением перевела взгляд со своего брата на Досточтимого Лейтенанта Оберона Брамптона, хозяйского светловолосого сына и командира Джека, который просто помешивал лук, даже не переворачивая. Она же до этого просила его лишь слегка поджарить лук, чтобы потом начинить им индейку и курицу.

Под покровом тьмы

На какое-то время стало тихо, Джек уставился на свой нож. Затем мистер Оберон, как они все его называли, вернулся к переворачиванию лука, который уже начал гореть. Пока она наблюдала, дым становился все более черным, густым и едким. Как он мог этого не замечать, глядя прямо перед собой? Оба мужчины казались поглощенными, но чем? Эви почувствовала невыносимую печаль из-за их опущенных плеч и постаревших лиц – а ведь им обоим было всего по двадцать четыре года.

Пролог

Эти двое, вместе с Саймоном, возлюбленным Эви, и камердинером мистера Оберона, Роджером, прибыли в отпуск накануне вечером. Они прибыли сюда за кусочком мирной жизни. Но она ускользала от них. Они не могли спокойно отдохнуть, или сосредоточиться, или долго говорить о чем-либо – так, по крайней мере, они сообщили Эви сегодня в девять утра, стоя на пороге кухни, словно шайка непоседливых мальчишек. Они сказали, что решили делать что-то полезное и помогать готовиться к Рождеству, чем, как казалось, заняты все вокруг.

Петля была приготовлена тщательно. Ведь если сделать слишком большой узел, да еще в неудачном месте, можно вырвать куски мяса из лица и шеи. А слишком короткая веревка при подставке, расположенной очень далеко, способна вообще оторвать голову.

К слову сказать, ее жених, Саймон, сразу же исчез и отправился в сад, чтобы заняться давно знакомыми ему делами ученика садовника, а остальные двое двинулись прямо в кухню, где им были поручены наскоро придуманные Эви задания. Роджер, некогда камердинер мистера Оберона, предложил почистить сапоги хозяина, но никто в здравом уме не поставил бы и шести пенсов на то, что этому суждено случиться. Он скорее будет клянчить сигареты у проходящих мимо дурачков или жаться по углам с горничными, которые больше ничего не умеют.

С веревкой ошибок лучше не совершать.

Он выбрал простой скользящий узел, а не классическую петлю. Классический вариант используется при быстрой казни: длинный узел на свернутой кольцами веревке бьет по затылку, словно дубиной, лишая жертву сознания. Шейные позвонки ломаются. Осколки костей рвут спинной мозг, что приводит к параличу и – теоретически – к безболезненной смерти. Теоретически. Веками очевидцы утверждали, что смерть никогда не бывала по-настоящему безболезненной. Они рассказывали о лицах, искаженных гримасами, о телах, неистово бьющихся на конце веревки, о легких, хрипящих в тщетной попытке втянуть воздух. Это просто рефлекс, возражали одни, как у куриц, бегающих по двору с отрубленными головами. Нет, настаивали другие, даже при «чистом» повешении боль реальна.

– Мы, должно быть, сошли ума, когда согласились, – произнесла вновь возникшая рядом с Эви миссис Мур. – Страшно сказать, мы должны будем покормить шестьдесят раненых солдат меньше чем через два часа, не говоря уже о медсестрах, добровольцах, сотрудниках и родственниках, пришедших на посещение. Мы должны что-то с этим делать, это черт знает что.

К сегодняшнему случаю старые споры отношения не имеют. Это повешение, по его плану, и не должно быть «чистым».

Желтая синтетическая веревка восьми футов длиной и три четверти дюйма шириной. Украдена со стройки примерно в миле от дома. Перерезать ее было так же трудно, как пилить стальной трос. Такой веревкой можно разом тянуть пять-шесть спортсменов на водных лыжах или вырвать из земли три больших, с мощными корнями, пня.

Эви вновь взглянула на часы, как будто от этого магическим образом стрелки могли бы вернуться назад на часок. Этого не произошло.

Конечно же, она выдержит вес пятнадцатилетнего паренька.

С веревкой в руке он влез на стремянку, наступая на потрепанные отвороты брюк. Самый обычный прикид – мешковатые джинсы и хлопчатобумажный свитер с высоким воротом. Он, несомненно, был самым толковым в классе, однако отметки получал средние и почти ничем не выделялся среди других мальчишек. Худой и долговязый. Ноги из-за больших ступней походили на букву «L». Россыпь прыщей напоминала о начале половой зрелости. Несколько драгоценных волосков на лице создавали видимость усов.

По крайней мере, индейки, гуси и ветчина уже готовились, но рождественские пудинги надо было готовить как минимум два часа, а мясные пироги в комнате с выпечкой ожидали, когда для них появится место в духовке. Большая часть диетической еды, хотя не вся, была приготовлена еще в пять утра, после того как Эви, Энни и две служанки выгнали с кухни мышей, вымыли полы и зажгли огонь в плитах.

Он выглянул в темное окно гаража. Прикрепленный к оконной раме термометр показывал сорок девять градусов[1] – тепло для середины зимы, но почему-то в гараже казалось холоднее, чем на улице. Он перевел взгляд на стропила и сосредоточился на стальном вороте, прикрепленном к сосновой балке. Осторожно набросил на ворот веревку, захлестнув петлей. Теперь над агрегатом висели две эдакие четырехфутовые косички. Одна заканчивалась петлей. Другая – просто растрепанными прядями. Он дернул за этот конец. Ворот заскрипел, и петля медленно поползла вверх. Все в исправности. Он глубоко вздохнул и надел петлю на шею. Чувства мгновенно обострились, словно веревка была волшебной. Внезапно пришло острое осознание окружающего. Дождь ритмично стучал по старой крыше и двери гаража. Верстак у стены будто испускал флуоресцентный свет. Пятна масла из дряхлого отцовского «бьюика» усеивали потрескавшийся цементный пол. Парень поднялся всего на два фута, а казалось, намного выше. Вдруг вспомнились экстремалы, виденные в каком-то телевизионном шоу для любителей острых ощущений: люди со связанными длинным эластичным шнуром лодыжками и горящими от возбуждения глазами бросались с моста в каньон.

Миссис Мур повторила, погрузив руки в карманы своего грубого фартука:

«Пусть-ка попробуют это», – подумал он.

– Да, это точно черт знает что. Пойдем, Эви, с Джеком ты точно договоришься, и, как бы это сказать, вы в некотором роде друзья с мистером Обероном. Он говорит, что твои пироги великолепны, и попросил тебя быть другом для леди Вероники, пока его нет рядом.

Расправил и аккуратнейшим образом разгладил ворот свитера. Ткань должна подвернуться под петлю, защищая нежную кожу шеи от прикосновения веревки. Синяки, конечно, неизбежны, но ссадины от троса он научился предотвращать.

Эви жестом попросила ее говорить потише.

Поплотнее затянул скользящий узел на шее. Сразу же появилось ощущение легкости, хотя ноги еще крепко стояли на стремянке. С каждым глотком веревка прижималась к кадыку. Он медленно потянул.

Заскрипел ворот. Слабина исчезла. Петля стиснула шею и откинула голову назад. Пятки приподнялись. Теперь парень стоял на цыпочках.

– Думаю, не всем нужно знать об этом.

Он потянул еще.

Миссис Мур остановила взгляд на двух молодых мужчинах и тихонько рассмеялась.

И услышал свой стон. В глазах потемнело. Стон перешел в хрип. Он снова и снова тащил, переставляя кулаки все выше по веревке. Пальцы ног инстинктивно потянулись к полу, однако спасение было недостижимо. Он болтался в воздухе, подвешенный за шею.

Есть! Отрыв!

– Боже, милочка, да это очевидно. Вы с леди Вероникой практически неразлучны и управляете этим госпиталем так, как будто обе были рождены, чтобы командовать. Я списываю это на ту суфражистскую ерунду, которой вы обе увлекаетесь, но, как бы то ни было, получается у вас неплохо. И, между прочим, брать на себя ответственность – это дело, требующее практики, так что привыкай.

Ладони крепче стиснули веревку. Ноги дрыгались. Между конечностями шла война: ноги хотели вернуться на землю, но руки не давали.

Петля работала отлично. Артерии гнали кровь к голове и шее, отнимая ее у сердца. Вены же полностью сжались, не оставляя крови возможности оттока, увеличивая давление на мозг. В ушах стоял гул, голова болела невообразимо. Глаза вылезли из орбит. Лицо побагровело. Во рту появился привкус крови из-за мелких кровоизлияний во влажной и мягкой слизистой оболочке губ и рта.

Миссис Мур поджала губы и пожала плечами.

А потом он ощутил это – странный физиологический результат не поддающихся контролю сокращений и расслаблений сфинктеров.

Эви состроила гримасу.

Известно три способа достичь эрекции, а затем и оргазма.

– А, великолепно, и кто именно эта главная повариха, с этими самыми плечами, на которые должна лечь ответственность? Но боже, кажется, они сейчас слишком заняты – ими пожимают! Я так понимаю, вы намерены уйти?

Сон. Секс. И повешение.

Миссис Мур улыбнулась.

Глаза закрылись. Все почернело. Смертельная хватка разжалась. Заскрипел ворот, и отпущенная веревка быстро размоталась. Безвольное тело рухнуло на пол, свалив стремянку.

Он инстинктивно привстал на колени и ослабил петлю. Закашлялся, хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном, худые плечи непроизвольно поднимались и опускались. Постепенно чернота перед глазами начала рассеиваться. Зрение потихоньку возвращалось в норму.

– Совершенно верно, и, поскольку предусмотрительность – это важнейшее из человеческих достоинств, а ты прекрасно осведомлена, милая Эви, что мы разделяем обязанности главной поварихи, а у меня ревматизм и все из этого вытекающее, то просто делай выводы. Пойми же, если ветер поменяется, ты останешься на месте, подумай об этом. Девочки все еще отчищают морковку от опилок на складе, а тебе нужно оказать влияние на эти две несчастных потерянных души, особенно на этого эксперта по луку, который явно намерен сжечь дом. О чем ты вообще дума…

– Эй! Какого черта там происходит?

Отец всегда орал. Пожалуй, последний нормальный разговор у них произошел в этом самом помещении незадолго до смерти матери – до того, как сын-подросток нашел ее безвольное тело висящим на стропилах чердака в их старом доме.

Эви прервала ее, увидев, что лопатка снова зависла в воздухе, а нож опять вонзен в точилку.

– Ничего. – Его голос срывался на визг – и дело было не в половом созревании.

– Я вспомнила, как один наш пациент, капитан Нив, говорил, что, когда первый раз приехал сюда, мог чувствовать только запах крови, грязи и нечистот. Я подумала, что хотя бы лук сможет пробиться через все это. Очевидно, нет.

– Только сломай что-нибудь, и я тебе задницу надеру!

Старик почти нажрался, и поэтому сын выкинул его из головы. Сел, скорчившись, уперев руки в колени, перевел дыхание. Ощущение было лучше любого кайфа у бегуна, лучше любого прилива эндорфинов. Ах, если бы он мог поделиться с друзьями! Но они ни за что не поймут. Пусть лучше считают синяки на шее засосами. Пока этот опыт лишь для себя.

Мальчик смотал веревку и развязал узел. Он уже пользовался ею раньше. И воспользуется снова. «Тренировка – путь к совершенству», – говаривала мать. Он определенно приближался к совершенству. И когда-нибудь укажет путь другим. Потому что он уже побывал там. Много раз.

Миссис Мур кивнула, оперлась на стол, подмигнула, и Эви поняла, что ей нужно присесть.

И знает путь назад.

– Эви, что же такое они видят, чего не видим мы? – Она указала рукой на Джека, который уставился в пол после того, как воткнул в точилку нож, а потом на мистера Оберона, который тоже смотрел во все глаза, но уже на белую замызганную плитку за плитой, крепко держа в руках лопатку. Дым распространился уже повсюду, а лук стал непоправимо черным и вялым из-за такого отношения. Миссис Мур ткнула Эви в бок. – Скорее убери их отсюда, пока остальные волонтеры не вернулись с перерыва, ты знаешь, как здесь любят болтать.

Часть I

Эви вздохнула – все же слуга хозяину не ровня, в каких отношениях они бы ни были, – но, невзирая ни на что, здешние желудки ждали, что их наполнят. Она тихо обошла стол, стараясь собраться, и сказала, слегка повысив голос:

1

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

– Почему бы не оставить все это и не пойти прогуляться на свежем воздухе, мистер Оберон? Со вчерашнего вашего прибытия больше снега не выпадало.

Дождь предвещает удачу и счастье.

Оберон не отреагировал. Эви дотронулась до его руки, вздрогнув, когда он резко обернулся, замахнувшись на нее лопаткой.

Сегодня Андреа Хеннинг слышала это уже по крайней мере раз тридцать. Интересно, проводил ли когда-нибудь мистер Гэллап опрос, чтобы выяснить, действительно ли пары, поженившиеся в солнечные дни, разводятся чаще, чем те, кто брел к алтарю по лужам. Хотя какая разница. Да, на этой свадьбе шел дождь. И неудивительно – ведь в Сиэтле конец зимы.

– Сэр! – крикнул Джек, выскакивая вперед с ножом в руке. Эви стояла неподвижно, пока мистер Оберон сначала внимательно посмотрел на Джека, потом на нее, его мысли явно стали проясняться, и вся кровь отхлынула от его лица.

Энди – ее никогда не называли «Андреа» – не беспокоил ни дождь, ни другие мелочи, из-за которых обычно волнуются невесты. Может, дело было в выучке агента ФБР, а может, во врожденном здравом смысле. Если проблему оказывалось нельзя разрешить, Энди просто принимала ее к сведению, и обычно этот прием срабатывал. Строгая диета – настоящее бедствие, зато платье сидит безукоризненно. Шафер – идиот, однако ухитрился не забыть о разрешении на брак. И старая, освещенная свечами церковь никогда не выглядела лучше. Везде букеты белых роз с кружевами и розовыми лентами. Белая ковровая дорожка протянулась по центральному проходу к алтарю. Ну, дождь или не дождь – о такой свадьбе, по словам мамы, должна мечтать любая девушка.

Энди вошла в распахнутые двойные двери. Свадебный консультант нес за ней атласный шлейф.

– Спокойно, сержант. Простите меня, Эви. Я бы никогда… Не вас… Никогда. Какой абсурд… И миссис Мур… – Он положил лопатку на сковороду трясущимися руками. Он изучил взглядом лук. – Он действительно должен так выглядеть?

Впереди, у алтаря, ждал седой священник, справа от него стояли подружки невесты в красных бархатных платьях, а слева – трое друзей жениха и будущий муж Энди. Даже издали было видно, что красавец Рик нервничает. Серо-стальные глаза блестели. Пожалуй, взгляд можно назвать остекленевшим – видимо, из-за выпитого накануне с друзьями. Взятый напрокат смокинг, кажется, немного жал в груди и плечах, но скорее всего Рик просто глубоко дышал. Ему было бы гораздо удобнее в джинсах. Да и Энди тоже.

Стихла музыка арфы. Умолкли гости. Все головы повернулись назад – туда, откуда должна появиться невеста.

Напряжение рассеялось. Миссис Мур рассмеялась, а потом отправилась в кладовую. Эви засмеялась тоже, хотя во рту ее пересохло от шока и ее руки дрожали.

Энди взяла отца за руку. Пусть и на полфута ниже ее, он обычно был воплощением силы. А вот сейчас у него дрожали руки.

– Думаю, нет, потому что тогда никому бы в голову больше не пришла идея начинять луком курицу.

– Готова? – спросил он.

Энди не ответила. Час настал.

Джек медленно положил острый как лезвие нож на стол, сначала посмотрел на него, потом на свою сестру, его руки затряслись, а за ними – и все его тело. Значит, это поглотило их полностью. Эви хотелось изгнать войну из двух молодых людей, которые были всего на три года старше ее, сказать им, что все будет хорошо, как всегда говорила ее мама. Но это было не так, разве нет? Они должны вернуться на фронт, завтра же.

Грянул орган, и Энди невольно сжалась. Она недвусмысленно приказала органисту не играть традиционное «Гряди, невеста». Опять мамочка влезла не в свое дело. Рука об руку с отцом Энди пошла по проходу. В лицо сверкнула вспышка. Еще одна. Словно смотришь прямо в источник стробоскопического света. Чего доброго, ей в этом году придется не только заполнить совместную – на мужа и жену – налоговую декларацию, но и ответить «да» на вопрос анкеты «Слепы ли вы?». Энди шла по проходу, сосредоточив взгляд на горящих свечах.

Друзья и родственники радостно улыбались ей. И она действительно чувствовала себя прекрасной. Впрочем, ей и так всю жизнь твердили, что она красавица. Разумеется, Энди совершенно не походила на приемных родителей. Выступающие скулы и черные как вороново крыло волосы матери-индеанки, которую Энди никогда не видела. И темно-зеленые глаза – по-видимому, от отца, классического англоамериканца. Результат столь экзотической наследственной смеси оказался поразительным.

Не зная его мыслей, Эви жизнерадостно улыбнулась, чему были обучены все, кто тут работал.

На полпути к алтарю Энди замедлила шаг. Отец нервничал и шел слишком быстро. Она чуть сжала его потную руку, а затем быстро выпустила. И вот они уже бок о бок остановились перед священником. Гром органа резко смолк.

– Вам обоим нужно размять ноги, заняться чем-нибудь активным, подышать немного свежим воздухом. Здесь очень мирно и тихо, потому что охотникам позволено стрелять только в определенное время, чтобы не расстраивать пациентов. Пойдемте.

В желудке словно порхали бабочки. Священник воздел руки, потом опустил, разрешая гостям сесть. Церковь наполнил тихий шорох: две сотни человек опускались на дубовые скамьи. Когда все стихло, священник возвысил голос:

– Кто отдает эту невесту?

Она передвинула сковороду на столешницу и вывела их из кухни в коридор. Мистер Оберон взглянул на колокольчики, висящие на стенах, потом на Эви и затем кивнул, еще более погрустнев. Она поняла, что он впервые увидел, что надписи под колокольчиками сменились с имен на названия помещений госпиталя.

Эхо вопроса отразилось от готических каменных арок. Отец с трудом сглотнул.

– Ее мать и я.

– Все изменилось, – прошептал он.

Энди с трудом узнала дрожащий голос. Отец поднял вуаль и поцеловал дочь в щеку.

– Я тебя люблю, – шепнула она.

– Не все, – ответила Эви. – Кедр на главной лужайке остался прежним.

Отец не мог говорить. Повернулся и пошел к передней скамье, заняв место рядом с женой.

Энди поднялась по двум мраморным ступеням. Жених протянул руку. Невеста, однако, обернулась лицом к гостям. Глубоко вздохнула, а после заговорила – спокойно и уверенно:

– Я знаю, что так не принято, но, прежде чем мы начнем, хочу поблагодарить некоторых людей.

Он только слегка кивнул, Джек тоже. Эви направилась к задней двери, мужчины следовали за ней по коридору, как стая утят. У двери мистер Оберон вышел вперед и открыл ее для Эви, отступив и поддержав ее за руку, пока та поднималась по ступенькам. Это было с его стороны неправильное поведение по отношению к прислуге, так что, наверное, он был прав – все стало совсем не так, как прежде.

Гости казались озадаченными. Родители переглянулись. Все замерли.

Энди продолжала:

Она достигла последней ступеньки. Напротив виднелись гаражи, в которых размещались игровые комнаты для детей добровольцев, за которыми присматривала мама Эви, Сьюзан Форбс. Изюм и Ягодка, таксы леди Вероники, которых лорд Брамптон приказал пристрелить, когда началась война, исчезли за углом, вероятно направляясь во французские сады, чтобы клянчить угощение у прогуливающихся пациентов. Семья Эви приютила их, пока Ублюдок не уехал, и потом они вернулись в поместье.

– Во-первых, я хочу поблагодарить своих родителей. Мама, папа, я очень люблю вас обоих. Хочу поблагодарить преподобного Дженкинса, который знал меня с тех пор, как я была неуклюжим подростком, и который, возможно, больше всех ждал этого дня. Хочу также поблагодарить всех и каждого из вас за то, что пришли сегодня. Ваша дружба, ваша поддержка очень много значат для меня. – Ее голос замер. Энди опустила глаза, потом глубоко вздохнула и посмотрела прямо на часы на задней стене церкви. – Но больше всего, – ее голос задрожал, – я хочу поблагодарить Линду, мою красавицу сестру и подружку на свадьбе. – Энди посмотрела направо. – За то, что спала с женихом нынче ночью!

Все ахнули. Энди резко обернулась и ударила жениха букетом в грудь. Гнев и замешательство бурлили в жилах девушки. Она подхватила подол длинного белого платья и побежала к боковому выходу.

Эви вышла на булыжную дорогу, высматривая Саймона, который сказал, что будет искать место, где главный садовник посадит куст роз в память о Берни. Берни был вторым помощником садовника, его другом. Он погиб от шрапнели где-то… Где это было? В Ипре? Где-то, где были дождь, грязь и холод, ну и чертовы ружья, как говорил Сай.

– Ах ты, сукин сын! – взревел отец, бросаясь к жениху.

Шафер прыгнул вперед, чтобы остановить старика, но неловким ударом случайно сбил его с ног.

Его нигде не было видно. Она приставила ладонь ко лбу и взглянула на серое небо. У них есть только этот день, чтобы побыть вместе, а потом мужчины должны будут отправиться в обратный путь, и ей нужно хотя бы несколько часов побыть наедине со своим женихом. Ведь она не так много просила? Потом она закрыла глаза. Глупая, жадная девчонка, конечно, это много, и главное, что он был жив.

– Моя спина! – простонал растянувшийся на полу старик. Шафер возвышался над ним – Майк Тайсон против Реда Баттонса.

– Он вмазал ее отцу! – крикнул кто-то.

Это походило на сцену из старой комедии: еще дюжина мужчин повскакали с мест, кто-то стал помогать упавшему отцу невесты, другие бросились в атаку. Приятели Рика кинулись на защиту друга. Послышались крики, началась давка, и через мгновение черно-белый клубок дерущихся покатился к алтарю. Жуткий визг перекрыл шум – это перепуганная подружка невесты мчалась к выходу.

Слева от гаража работники кухни и добровольцы толпились на ступеньках из внутреннего коридора, сжимая в зубах окурки. Она ждала, считая секунды, уверенная в том, что через несколько минут услышит крик миссис Мур: «Ну и где вы пропадаете?! Да, я знаю, что кое-кто из вас, добровольцев, пожертвовал рождественским днем, чтобы помочь, но те ребята наверху пожертвовали чем-то чуточку большим, а ведь овощи сами себя не помоют и не почистят, стол сам себя не накроет, дичь вряд ли сама найдет путь в супницы, и на моем лице вы улыбки не увидите, пока большая часть работы не будет сделана. Ты, Салли Армитаж, можешь стереть это выражение со своего лица, потому что я лично не собираюсь больше сегодня терпеть никаких глупостей. Вы, девочки с посудой, мне нужны сковородки и нужны немедленно. Помните, сода и упорный труд – два секрета успеха».

– Держи ее! – закричала девочка, державшая букет.

Оба мужчины рядом с Эви рассмеялись. Джек подтолкнул ее.

Толпа бросилась врассыпную. Визжали женщины. Мелькали кулаки. Жених внезапно взлетел в воздух и с грохотом врезался в аналой.

– Люди, прошу вас! – вскричал преподобный Дженкинс. – Не в доме Божьем!

– Очень мирно и тихо, да, красавица? Лучше уж охота целыми днями.

Энди не останавливалась. Выскочила за дверь и побежала дальше по коридору. За спиной словно ревел стадион. Она надеялась, что никто не бросится следом. Ей надо побыть одной. Энди нырнула в пустую комнату и быстро заперла дверь.

Девушке не хватало воздуха, все тело била дрожь. Хотелось разреветься, но она крепилась. Он не стоит того, чтобы плакать. Не стоит того, чтобы выходить за него замуж.

Снег только покрыл булыжники, но он уже весь был в следах волонтеров, которые приходили из нижних деревень Истона, Сайдона и Хоутона днем и ночью, как по расписанию, зная, что здесь могут быть их дети, мужья или братья, нуждавшиеся в их помощи. Она почувствовала холодный ветер, посмотрела на облака, несущиеся по небу, но потом услышала свое имя.

По щеке скатилась слеза. Энди быстро смахнула ее. Всего одна слеза. Это можно себе позволить. Привалившись к стене, она нечаянно нажала спиной на выключатель. В комнате стало темно. Энди слабо улыбнулась, вспомнив предсмертные слова дедушки.

– Эви.

– Выключите свет, вечеринка закончилась, – тихо повторила она.

Тусклая улыбка погасла. Она была одна в темноте.

Это был ее милый, ее Саймон, бегущий по булыжнику и сжимающий в руке сухой шалфей и тмин для начинок, его лицо светилось от любви, его роскошные рыжие волосы ярко горели даже без солнца. Он сбавил шаг, когда увидел мистера Оберона, и начал салютовать, но затем остановился в нерешительности.

2

Мистер Оберон крикнул:

Гас Уитли больше всего любил работать по воскресеньям. Время с понедельника до пятницы неизменно превращалось в непрерывную цепь совещаний и встреч в стенах юридической фирмы или за ее пределами. В субботу тоже постоянно кто-то мешает. Честолюбивые молодые юристы то и дело останавливаются возле углового кабинета – просто чтобы управляющий партнер знал: они проводят выходные не на теннисных кортах. Только в воскресенье можно включить стерео и расчистить стол.

– Если нет формы – нет и официальных приветствий, Саймон. Скоро мы получим ее обратно, и весь этот чертов абсурд начнется заново, но пока она в стирке, а нас с Джеком отправили на прогулку. Боюсь, мы несколько превысили свои полномочия, но смею сказать, что ты добился наибольших успехов в деле помощи своей Эви. – Он посмеялся, хотя очень сдержанно.

Для трудоголика Гас был во впечатляюще хорошей физической форме – в основном благодаря преувеличенно серьезному отношению к рассказам врача об истории сердечных заболеваний в семье Гаса. Перед рассветом он обычно бегал трусцой или ездил на велосипеде. Совещания часто проводились на бегущей дорожке в небольшом фитнес-зале рядом с кабинетом. Он редко пил на деловых обедах или вечеринках, предпочитая всегда сохранять ясность мысли. Его самоуверенная красота везде привлекала внимание. В сорок один год он был самым молодым юристом, когда-либо работавшим управляющим партнером в главной юридической фирме Сиэтла «Престон и Кулидж». Вся юридическая карьера Гаса прошла здесь, если не считать работы на должности клерка в Верховном суде после окончания юридической школы Стэнфорда. Для кого-нибудь год в главном суде страны стал бы выдающимся опытом, Гасу же составление заключений по апелляциям казалось слишком академичным занятием. Ведь с первого дня на юридическом факультете он хотел возглавить одну из ведущих юридических фирм страны. В «Престон и Кулидж» Гас мог жить этой мечтой. День и ночь. Семь дней в неделю.

С последней ступеньки они услышали еще один голос. Это была леди Вероника, сестра мистера Оберона, в кухонном фартуке вместо своей обычной формы медсестры.

Формально в фирме было пять членов исполнительного комитета, но никто не сомневался, что на самом деле заправляет всем именно Гас – милостивый диктатор, властвующий над судьбами двухсот юристов. Уитли любил власть, хотя требовалось искусство виртуозного политика, чтобы достичь согласия среди партнеров, которые с трудом уживались в одном здании. Требовалась страсть, чтобы управлять юридической фирмой и при этом находить время поболтать с новыми клиентами и даже самому не прекращать практики. Разумеется, Гаса не оставили без помощи. Две лучшие секретарши фирмы поддерживали порядок в его жизни. А еще в распоряжении Уитли были два мальчика на побегушках – преданные молодые люди, занимавшиеся всем: от встречи клиентов в аэропорту до чистки ботинок босса. Для более серьезных дел существовала юрист-международник Марта Голдстейн, его референт. Впрочем, это было слишком невыразительное звание для такого завидного положения, ведь предполагалось, что Гас готовит Марту себе на смену. Впрочем, это должно было произойти в слишком отдаленном будущем. Однако в любом случае Марта отлично соображала и обладала харизмой, достаточной, чтобы произвести впечатление на клиентов, если Гаса не было на месте. Голдстейн справлялась с большинством внутренних административных проблем фирмы, с которыми не любил возиться Уитли. Можно, конечно, назвать это сексизмом, но факт оставался фактом: пожилые партнеры-мужчины меньше ругались из-за годовых премий, когда их расчет подавала на рассмотрение привлекательная тридцатишестилетняя женщина.

– О, так-так, кто тут у нас, сегодня никому не удастся спрятаться. Возвращайтесь-ка сюда, сильные мужчины. Бедному мистеру Харви нужно помочь организовать столы так, как ты, Оберон, настоял – чтобы в помещении танцевального зала смогли поесть все вместе: слуги, сотрудники, пациенты и визитеры. Я аплодирую такому решению стоя, но нам необходимы твои крепкие солдатские мускулы, чтобы это осуществить, а то мистер Харви уволится с поста дворецкого и этот дом развалится на части. И ты тоже, Джек, а вот Саймон, в качестве исключения, получает полчаса, чтобы провести их сами знаете с кем, а то эта особа намеренно сожжет индюшачьи ребрышки в качестве возмездия.

Гас постукивал карандашом по лежащим перед ним бухгалтерским бланкам в такт музыке из стереофонической системы. Только Синатра мог добавить бодрости обязательной проверке одиннадцати миллионов долларов по ежемесячным счетам фирмы. Колонки на стойке розового дерева начали дребезжать. Так, слишком сильно звучит «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Гас откинулся на спинку кресла и уменьшил громкость.

Джек подмигнул Эви, пропустив мистера Оберона вперед и обернувшись, и волосы ему взлохматил ветер. Она смотрела, как они один за другим возвращались в дом по лестнице, один такой черный, другой такой светлый, и леди Вероника, следующая за ними по коридору. Леди Вероника крикнула ей:

– Хочешь заказать китайский?

Женский голос в дверях застал Уитли врасплох. Марта. Гас посмотрел на свой «Ролекс», не понимая, что уже пора обедать.

– Выжми из этого все, Эви, потому что, хоть ты пока и научила меня делать только ру[1] и сносный кофе, я буду помогать в доме, так что устроим здесь переполох!

– А… да, конечно, – улыбнулся он. – Счет выставим твоему клиенту или моему?

– Не волнуйтесь, есть только одна небольшая просьба – нужно нарезать еще лука!

Марта понимала, что это шутка. Она только что потеряла клиента – крупный международный банк, – отправив счет, включавший расходы на «услуги прачечной», которые один из ее коллег включил в итоговый документ. И речь шла не об отмывании денег. Юрист действительно посылал рубашки в прачечную отеля, а затем потребовал, чтобы клиент все оплатил.

Стон леди Вероники и хохот мужчин разнеслись по лестнице, но были прерваны ревом миссис Мур:

– Не смешно, Гас.

Телефон на столе зазвенел. Гас нажал кнопку громкой связи.

– Закрой дверь. Мы живем не в хлеву.

– Алло.

Эви услышала шепот Саймона за своей спиной и его дыхание на своей шее:

– Мистер Уитли? – спросил женский голос.

– Нет, мы здесь не в хлеву, но в запасе. Что же, у меня есть полчаса для того, чтобы показать, как я тебя люблю, Эви Форбс.

– Да.

– Это миссис Уолп из детского центра.

Она почувствовала его руки на своей талии, его поцелуи на своей шее и повернулась к нему. Он уронил травы, но их запах был все еще на его руках, когда он взял в них ее лицо. Он был того же возраста, что и те двое, и выглядел, как и они, старше, но она подозревала, что сама уже далеко не свежая роза, если когда-то ею и была. Это не имело значения, он был здесь, сейчас он был в безопасности, и, что самое главное, он принадлежал ей. Они прильнули друг к другу.

– Кто?

– Я люблю тебя, – повторял он. – Я люблю тебя так сильно, что могу задохнуться.

– Я – инструктор группы акробатики для детей от шести до восьми лет. Ваша дочь занимается по воскресеньям днем.

– Нет, – сказала она, коснувшись его губ. – Не смей, или я сама тебя убью.

– А, верно, – сказал Гас, хотя даже не подозревал об этом. – Морган любит акробатику.

– На самом деле она все еще побаивается. Только звоню я не из-за этого. Дочь просила не беспокоить вас, но она уже больше двух часов ждет, когда ее заберут домой. Все ушли. Мы скоро закрываемся.

Они не смеялись, потому что времени было так мало, а будущее было такое… Какое? Неопределенное? Страшное? Невозможное? Когда все это закончится? Кто выживет? Что будет, если они пропадут? Она зарылась лицом в его плечо, и он все качал ее взад и вперед, и она опять подумала про извечную присказку своей матери, которая частенько пробуждала желание у тех, кто знал маму, ее задушить. Она говорила снова и снова: «Все будет хорошо». И теперь Эви находила успокоение в этих словах.

– Спасибо, что позвонили, однако об этом должна позаботиться мать Морган.



– Да, обычно она и заботится. К сожалению, вашу жену весь день никто не видел. И мы не можем ей дозвониться.

Целые полчаса леди Вероника собственными руками смахивала со стола очистки овощей на старый номер Дэйли Скетч, предоставленный мистером Харви. Сок с морковных вершков пропитал первую страницу, которая рассказывала о смертях и потерях в Скарборо, Хартлпуле и Уитби после обстрелов германскими войсками. Эви произнесла:

Гас бросил взгляд на Марту, внимательно слушавшую разговор.

– Просто пошли такси, – шепнула она.

– В это непросто поверить.

Глаза Уитли сверкнули, словно Марта была гением.

– Нигде не безопасно, Эви, – почти прошептала леди Вероника, сворачивая газету с мусором и отправляя ее в ведро для компоста. – Как племянница миссис Грин?

– Миссис Уолп, если вы подождете еще несколько минут, я сейчас же пришлю такси.

На линии возникла пауза.

Мимо проходила миссис Мур:

– Простите, сэр. Но детей до двенадцати лет из центра могут забирать лишь родители или доверенные компаньоны, чьи фотографии и подписи есть в дирекции. Мы не отправляем детей домой с незнакомыми людьми.

– Раны от шрапнели на ее ноге заживают, и она дома со своей матерью, так что миссис Грин приедет из Уитби через несколько дней, чтобы вернуться к обязанностям экономки. Она благодарит вас за корзинки, миледи, и справляется о вашем муже. Я сказала ей, что капитану Ричарду уже лучше, но он пока не готов работать внизу. Надеюсь, сегодня вы вновь заметили в нем улучшения, хотя бы небольшие?

– О, разумеется. – Гас задумчиво провел рукой по волосам. – Вы уверены, что не можете дозвониться моей жене?

Леди Вероника села на стул, разминая плечи и вытирая руки о свой фартук.

– Я пыталась два часа.

– Ладно, – раздраженно ответил он. – Попробую найти ее. Кто-нибудь из нас приедет, как только сможет.

– Я надеюсь, что так, миссис Мур. Совсем крохотные.

Он отключился, потом быстро набрал номер мобильника жены. После четырех гудков автоответчик сообщил, что абонент недоступен.

Эви кинула взгляд на часы перед тем, как кратко проговорить:

– Черт побери, Бет, включи свой дурацкий телефон!.. – Гас с явной досадой посмотрел на Марту. – Пообедаем в другой раз. Похоже, мне придется изображать шофера.

– Где Бет?

– Ну все, хватит разговоров, давайте вынесем все жареное на воздух, чтобы блюда смогли отдохнуть. Времени, конечно, будет недостаточно, но это нужно сделать. Могут быть небольшие затруднения с тем, чтобы перенести все блюда в зал, так что мне кажется, вам стоит предложить мистеру Оберону и его маленькому отряду помочь Арчи и мистеру Харви преподнести яства народу, леди Вероника. – Она старалась не забывать обращаться к Веронике согласно этикету при посторонних. Она передала ей тяжелую прихватку для духового шкафа: – Достаньте, пожалуйста, индейку, если не возражаете, а Энни пускай займется средним ярусом – там должны быть шесть гусей, и обязательно следите за жиром. Мы не должны пролить ни капли, потому что в январе для нас будет ценна даже самая малость. Кто знает, до чего дойдет недостаток продовольствия. Я займусь ветчиной. Как суп, миссис Мур?

– Черт ее знает.

– И часто она так? В смысле забывает забрать ребенка?

Хаос захватил власть всего на один последний час, с одним происшествием. Леди Вероника обожгла себе руку. Ее засыпали мукой, а ей сказали, что это медаль. Она обещала, что будет носить ее с гордостью.

Гас встал из-за стола и сорвал пальто с крючка за дверью.



– Вечно с ней какая-то чертовщина.

Каким-то образом мистер Харви расставил столы в помещении танцевального зала так, чтобы все смогли усесться, хоть и соприкасаясь плечом к плечу. Вокруг располагались койки с ранеными солдатами, все еще прикованными к постелям. Для офицеров были устроены отдельные острова, составленные из обстановки многочисленных спален на втором этаже.

– Похоже, твоей супруге не помешал бы хороший шлепок по заднице.

Гас бросил на референта короткий взгляд.

В какой-то момент в главном зале подали херес, который помог упростить процесс свершения социальной революции, которая происходила в этот момент. Хорошо выпивший мистер Оберон ввел за собой веселую толпу в танцевальный зал, сев во главе длинного-длинного стола, накрытого безупречно белыми льняными скатертями. Факт того, что это на самом деле были простыни, всеми был проигнорирован. Бокалы сверкали, приборы тоже. Хризантемы на коротких стебельках были выставлены в неглубоких чашах в середине стола, а свечи стояли в подсвечниках, взятых из сейфа с серебром.

– Это просто метафора, – объяснила Марта. – Один мой британский клиент недавно так выразился.

Леди Вендовер, медсестра средних лет, ожидала занять свое место рядом с Моди, одной из посудомоек, другая медсестра села рядом с Дейзи, горничной. Эви подумала, что они смогут порассуждать о пользе соды при мытье посуды или достоинствах разбрасывания чайных листьев на ковре перед чисткой, вместо своей обычной темы – какие же слуги ленивые. Она хитро улыбнулась, когда Джек, сидевший напротив нее и всего в нескольких стульях от мистера Оберона, приподнял бровь. Он всегда мог читать ее как раскрытую книгу. Так же, как и ее мама с папой, сидевшие слева от него и посмеивавшиеся над ней.

– Надеюсь, не о своей жене.

– Не сердись. Я же не в буквальном смысле.

Миссис Мур склонилась к ней и сказала, по собственному мнению, шепотом, хотя на самом деле ее голос был значительно громче:

– Да ладно. Завтра увидимся.

– Если ты кормишь народ хорошо, это уже повод порадоваться, неважно, кто рядом с кем сидит.

Уитли вышел в коридор. При помощи электронного пропуска прошел через металлические ворота, оберегавшие эффектный трехэтажный вестибюль фирмы по выходным. Нажал кнопку, вызывая лифт. Ожидая, Гас размышлял о словах Марты. Довольно неудачная шутка, учитывая состояние его брака. За пятнадцать лет у них с Бет бывали и ссоры, и взаимные обвинения. В этом нет ничего смешного. А может быть, в последнее время он стал более чувствительным и смог яснее осознать, в каком расстройстве пребывают его собственные чувства.

Иногда казалось чудом, что они с Бет до сих пор не расстались.

Вероятно, мистер Оберон это услышал, поскольку вскоре, когда несколько индеек были нарезаны на отдельном столе и главное блюдо было готово к подаче, он предложил тост за кухню, за отсутствующих друзей, в конце концов, за короля, при этом отметив, что повод порадоваться – это нынче редкость, и хитро улыбнувшись миссис Мур и Эви. После того как все подняли бокалы, пригубили из них и поставили на место, все уселись обратно, кроме Роджера, бывшего камердинера, который, как видела Эви, устремился к зеленой двери для прислуги, сказав при этом Саймону, что не сможет просидеть напротив этого «монстра» больше ни минуты. «Монстром» был сержант Харрис, который носил жестяную маску, чтобы скрыть изувеченное лицо, и сидел рядом с капитаном Симмонсом, который потерял нос – как он сообщал каждому встречному с неизменным восторгом – по собственному недосмотру. Затем он засовывал палец между указательным и средним и произносил: «Боже милостивый, вот и он, наконец!»

После бегства Роджера Джек и Эви вновь обменялись взглядами, но на этот раз гневными. Миссис Мур произнесла твердо, но только для семейных ушей: «Тогда он останется голодным. Внизу не осталось ничего, чем бы можно было поживиться даже воробью, а поскольку собаки заняли оба кресла, ему придется довольствоваться стулом».

3

Гас с дочерью смотрели по видео «Короля-льва». В это время по воскресеньям Морган давно полагалось спать, но Уитли решил, что лучше отвлечь ее, разрешив остаться у телевизора в неурочное время. Не сработало.

Эви притворилась, что не заметила, как от этих слов Милли, жена Джека, покраснела, положив на тарелку нож и вилку. Джек сидел рядом ней, со своим пасынком Тимом на коленях. В маленькой тарелке Тима было налито вдоволь клюквенного соуса. Эви улыбнулась. С самого начала было понятно, что это будет любимой частью обеда для двухлетки. Он был симпатичный маленький паренек, но не слишком ли явно начали проступать черты его отца, негодяя Роджера, на его лице? Боже, она надеялась, что нет, а если и так, то на этом семейное сходство и закончится.

– Когда вернется мама? – Этот вопрос она задавала каждые пятнадцать минут.

Саймон провел ладонью по ее руке, и только тогда она заметила, что сжала нож и вилку так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. Он слегка толкнул ее коленом и сказал:

Гас уже перебрал все объяснения, какие смог придумать. Пробки. К десяти часам его воображение истощилось. Он начал укладывать Морган в постель, и это оказалось суровым испытанием. Гас читал дочери, сидел рядом и в конце концов залез к ней в кровать. Что угодно, только бы успокоить. Несомненно, девочка чувствовала его тревогу.

– Прекрати нервничать; Милли не поставит под угрозу все, что у нее есть с Джеком, только чтобы погнаться за молодчиком, который сделал ей ребенка, когда она прислуживала на кухне, а потом бросил. Она не такая большая дура.

Наконец она уснула.

Джек добавил Тиму в тарелку еще одну приличную ложку клюквенного соуса и вздрогнул, когда его мать сказала, что от этого у ребенка сгниют зубы.

Гас упал в кожаное кресло, взял пульт и начал перебирать телеканалы, останавливаясь на местных новостях. Обычный обзор совершенных за выходные дни преступлений придал его мыслям новое направление, а затем Гас вообще наткнулся на репортаж о страшной автокатастрофе на шоссе И-5. На экране появилась жуткая мешанина – остатки двух машин и самосвала. Гас подался вперед, потом расслабился. Жертвы были мужчинами, ни одна женщина в аварии не пострадала.

Он выругал себя за участившийся пульс. Разумеется, здесь и не могло быть Бет. Ее машина стоит в гараже.

– Сахар может закончиться довольно скоро, мама. Сейчас Рождество, может, мы все-таки позволим ему насладиться?

Это-то, однако, и смущало Уитли.

Вскоре разговоры начали завязываться за длинным столом более свободно, здесь и там раздавался смех. Браво мистеру Оберону, подумала Эви. Он был прав, все изменилось, даже благородные, но, вероятно, довольно быстро все сможет вернуться на свои места, когда война закончится, если это вообще когда-то произойдет. Эви прошептала:

Гас знал, что жена оставила дочь в детском центре в два часа дня. Это Морган точно подтвердила. Они обсудили ситуацию несколько раз, но девочка так и не смогла вспомнить: говорила мама, что вернется в четыре, или же сказала, что ее должен забрать папа. Гас напрягал мозги, пытаясь вспомнить, упоминала ли Бет о том, что пойдет куда-то, и просила ли забрать Морган. Может, он просто забыл об этом. Вполне возможно. Последние несколько месяцев они почти не разговаривали. Возможно, три дня назад жена и пробормотала что-то, когда он уже выходил. Типично для Бет.

– Сай, мы должны запомнить это: хорошая еда, хорошая компания и вино. Когда становится тяжело, нужно просто подумать об этих вещах. Я предпочту это, чем глядеть на висящую в небе луну, как предлагают поэты.

Гас встал из кресла и пошел на кухню. Уголок для завтрака в их большом доме на склоне холма был устроен в форме шестиугольной стеклянной шкатулки, окна во всю стену открывали панораму на двести семьдесят градусов. Сам Гас больше всего любил ночной вид. (Хотя другого он, собственно говоря, и не знал. Уходил всегда до рассвета, возвращался в сумерках.) Уитли жили к северу от деловой части Сиэтла, в дорогом квартале Магнолия, где из окон домов были видны и город, и залив. Башни из стекла и камня зажигали горизонт на юго-востоке. Правда, сегодня, как и во многие другие ночи, вершины самых высоких башен будто срезали низко нависшие тучи. Кабинет Гаса находился как раз на линии туч – постоянно освещенная кабинка в небе. Западнее простирался залив Пьюджет-Саунд, огромный, вытянутый с севера на юг, отделяющий портовый город Сиэтл от полуостровов Китсап и Олимпик. Надо напрячь воображение, но если представить северо-западный Вашингтон в виде большой рукавицы, надетой на правую руку, то похожие на большой палец полуострова и хребет Олимпик на западе не давали Тихому океану опустошить Пьюджет-Саунд и Сиэтл на востоке. Залив сейчас был темным, виднелись только корабельные огни. Гас сосредоточил взгляд на самом слабом огоньке где-то в ночи. «Где же, черт побери, Бет?»

Саймон рассмеялся:

Утром понедельника скучать не пришлось. Прежде всего Гас не спал всю ночь. В шесть утра он почувствовал, как заложенная в нем программа требует обычного потока звонков клиентам на Восточном побережье, у которых утро началось на три часа раньше. Программу, однако, оказалось довольно просто отключить. Да, вот так легко удалось сменить приоритеты человеку, обычно столь поглощенному собственной профессией. А все потому, что сердце и разум заняты другим.

– Это потому, что ты живешь и дышишь своей работой на кухне, и за это я тебя люблю. Когда-нибудь я вернусь домой, мы все вернемся домой, и ты наконец сможешь заняться своей мечтой о гостинице.

Морган проснется через полчаса. Она захочет знать, где мама.

Она подняла свой бокал с охлажденным белым вином и сделала из него большой глоток – можно сказать, хорошенько хлебнула, – что же, ей это было нужно. Через несколько секунд ей показалось, будто ее плечи опустились, мускулы расслабились и улыбка растянулась на лице.

Он и сам хотел знать, где ее мама.

– Ты будешь петь и играть на скрипке на свадьбе, и мы сможем позвать Берн… – Она остановилась. Берни убили, как и марру Джека, его близкого друга из шахт, Марта Дора.

Гас сидел на кухне с чашкой черного кофе. «Уолл-стрит джорнал», «Нью-Йорк таймс» и «Сиэтл пост интеллидженсер» валялись непрочитанными на кухонном столе. В окно тихонько стучал дождь. Солнце еще не встало. Густой предрассветный туман лишил Уитли всякого вида из окна – ни луны, ни звезд, ни городских огней. Еще рано, но он должен получить хоть какие-то ответы до того, как проснется дочь. С самого рождения Морган жена держала на холодильнике напечатанный список телефонов людей, которым надо звонить в непредвиденных случаях. Гас набрал первый номер в списке и сосредоточился, готовясь к битве.

После четвертого гудка в трубке послышалось хрипловатое:

Джек все слышал и наклонился вперед, трепля темные волосы маленького Тима.

– Алло.

– Мы вернемся, Эви, лапушка. Мы все вернемся.

– Карла, это Гас. Прости, что разбудил.

Мама произнесла:

Ответа не было. Мгновение Гасу казалось, что она повесит трубку. Карла была его младшей сестрой, только это не важно. Главное, что она лучшая подруга жены. В детстве брат и сестра никогда не были близки. И то, что он женился на Бет и встал между ней и лучшей подругой, лишь ухудшило положение. Когда Бет жаловалась на Гаса, Карла моментально ее поддерживала. Иногда казалось, будто Карла даже подначивает подругу. Хотя все эти годы они с Гасом поддерживали определенный уровень вежливости. Очень низкий уровень.

– Все будет хорошо.

– Двадцать минут седьмого, – сказала сестра со стоном. – Чего тебе надо?

Вся семья рассмеялась, и папа похлопал свою жену по плечу. Именно тогда Эви заметила, что место Милли пустует.

– Я немного беспокоюсь о Бет.

Карла словно проснулась.

– Где она?

– Что ты с ней сделал?

Джек пожал плечами.

Этот обвинительный тон рассердил Гаса. Один Господь знает, что Бет наговорила Карле.

– Она пошла за добавкой клюквенного соуса.

– Я ничего с ней не сделал. И не могла бы ты спокойно ответить на простой вопрос? Когда ты в последний раз видела Бет?

Мама прошептала:

– Мы вчера днем вместе перекусили. А что?

– Я ей говорила, что еще немного осталось рядом с капитаном Нивом, но она заупрямилась. Видимо, решила показать себя перед Джеком.

– Она не говорила, что ей надо куда-либо… уехать?

– Ты имеешь в виду нечто вроде отпуска?

Эви положила приборы на стол и начала подниматься, ее рот будто бы заполнил вкус пепла.

– Все, что угодно. В город, из города. Не имеет значения.

– Я помогу ей. Она, вероятно, не знает, где он.

– Она упоминала только, что в два ей надо отвезти Морган в детский центр. А почему ты спрашиваешь?

Саймон потянул ее вниз, шепча на ухо ей одной, с решимостью в голубых глазах:

Гас вздохнул.

– Бет отвезла Морган, но так и не забрала ее. Мне пришлось ехать за дочкой самому. Бет вчера так и не пришла домой. И я не знаю, где она.

– Пусть кто-то другой сделает что-нибудь для разнообразия. Каждое мгновение с тобой бесценно. Она найдет то, что ищет.

– У меня ее нет, если ты это подразумеваешь.

Этого-то Эви и боялась, потому что единственным, кто еще находился внизу, был Роджер.

– Ничего я не подразумеваю. Я просто пытаюсь найти свою жену. Можешь представить, где она находится?

Джек наблюдал и слушал, и теперь вновь наклонился, тихо произнеся:

– Нет. Но могу предположить.

– Давай.

– Оставь это, лапушка. Для меня важен только ребенок. И только через мой труп он его получит, мальчишка заслуживает лучшего, и, в конце концов, я бы предпочел больше к тебе не наклоняться, а то у меня от этого в желудке кавардак.

– Тебе не приходило в голову, что, возможно, Бет наконец-то прозрела и набралась храбрости оставить тебя?

Она засмеялась, а Джек весело улыбнулся, указывая рукой на дверь для прислуги:

Карла была так довольна собой, что Гасу захотелось послать ее к черту. Но он знал, что эту теорию нельзя сбрасывать со счетов.

– Если бы это и было так, то тебе не кажется, что она могла бы найти способ получше, чем бросить шестилетнюю дочь одну в детском центре, когда ее некому даже отвезти домой? Разве разумная в общем-то женщина так поступит?

– Вот и она, с клюквенным соусом. Кажется, ты сложила дважды два, а получила десять.

– Если она сильно не в себе, то, вероятно, да. Бет была очень несчастна. Ты себе не представляешь, насколько несчастна.

Милли села, избегая встречаться с кем-либо глазами, ее волосы выбились из-под чепчика, и Эви могла побиться об заклад, что она все-таки была права со своими десятью. Глупая женщина. Всегда была и навсегда останется, зачем Джек вообще на ней женился? Впрочем, она знала зачем, но думать об этом не хотелось.