— Я так понимаю, что ты ищешь возможность избавиться от этого дела и спихнуть его на стокгольмскую полицию, — пристально взглянула Хольт на начальника.

Попробуй, скажи, что это не так, подумала она.

— Конечно, — не стал отпираться Юханссон. — С самого начала. Всей этой истории не место в нашей конторе, но я думаю, тебе до смерти хочется поговорить со Штейн. Давай обсудим такую возможность.

— У меня есть идея, — сказала Хольт.

Сразу после ухода Хольт Юханссон попросил секретаршу, чтобы его ни под каким видом не беспокоили. Он заказал кофе и огромный пакет венских хлебцев в ближайшей кондитерской. Поскольку жена уехала в командировку, у него был целый день и вечер, чтобы спокойно прочитать протокол осмотра места преступления и изучить результаты судебно-медицинского вскрытия.

Когда через пару часов Юханссон встал из-за стола, чтобы немного размяться, он был совершенно уверен: он в мельчайших подробностях знает, что произошло в квартире Эрикссона десять с половиной лет тому назад.

Черт! — подумал Ларс Мартин Юханссон. За долгие годы службы он так и не смог привыкнуть, что от него столь часто зависит судьба другого представителя человеческого рода. Надо бы позвонить Ярнису, это же он нашел мертвого Эрикссона. И от этой мысли почувствовал облегчение.



— Убийство Челя Эрикссона, — сообщил Юханссон. — Припоминаешь?

— Я там был первым, — ответил Ярнебринг, — так что кое-что помню. Бекстрём изображал начальника следственной группы, Вийнблад… Ну, Вийнблад и есть Вийнблад… Так что ничего удивительного…

— Что следствие проведено из рук вон, — продолжил за него Юханссон.

— Дунай впадает в Черное море… У Пиноккио деревянная пипка… Я-то думал, ты пригласишь меня куда-нибудь выпить. Однако если тебе удастся раскрыть убийство десятилетней давности, то придется мне приглашать самого себя… на сосиску по дороге домой.

— Не так уж все плохо, — утешил его Юханссон. — Я уже заказал столик.

— С этого и надо было начинать, — улыбнулся Ярнебринг. — Жена предупреждена, у меня выходной. Ответь только на один вопрос.

— Давай.

— Почему это СЭПО вдруг заинтересовалась Эрикссоном? Я хочу сказать: если потому, что он шпионил в пользу Советов, то вы немножко опоздали, коли вспомнить, где Эрикссон и где Советы.

— Я знал, что ты спросишь, — сказал Юханссон. — Я мог бы, конечно, рассказать всю историю, но предварительно тебе придется подписать кучу бумаг.

— Тогда наплевать. — Ярнебринг ухмыльнулся. — Будем считать, что этот ухаб мы проехали.

— Хочу показать тебе одну картинку. — Юханссон нажал на кнопку, и на большом экране в его конференц-зале появилось изображение Челя Эрикссона, лежащего на полу в собственной гостиной.

— Чего у вас здесь только нет! — В голосе Ярнебринга слышалось невольное восхищение, которое он с удовольствием бы не показывал. — Техника! И я тут сижу… замурзанный деревенский снют[35] в дырявых башмаках и рваной куртке…

— За которую к тому же ты сам и платил, — уточнил Юханссон.

— Нет в мире справедливости, — вздохнул Ярнебринг и покачал головой. — А картинку я помню. Это из коллекции Вийнблада.

— Посмотри внимательно. Все так, как было?

Обзорный снимок гостиной Эрикссона, сделанный от двери в прихожую. Диван в паре метров от короткой стены, отделяющей гостиную от кухни. Дверь в кухню на заднем плане. Журнальный столик перевернут, с другой стороны — старинный стул с подлокотниками и большое глубокое кресло. Между диваном и перевернутым столиком — труп Эрикссона, лежащий на животе в луже крови…

— Да, — подтвердил Ярнебринг, — именно так мне все и запомнилось. Ты хотел рассказать, что произошло до этого.

— Давай попробуем вместе разобраться. Значит, Эрикссон сидит на диване спиной к кухонной двери, пьет джин с тоником и совершенно не догадывается, что сейчас может произойти, — до самого последнего момента. Преступник выходит из кухни и всаживает ему в спину нож. Когда он вынимает нож из раны, кровь брызжет на спинку дивана… Вот, посмотри, все видно на снимке. — Юханссон нажал кнопку на пульте и увеличил изображение — стали хорошо видны крошечные, величиной с рисовые зерна, пятнышки крови.

— Я этого не видел, — сказал Ярнебринг. — Тогда этого не было.

— Было. Снимок, разумеется, сделан Вийнбладом, но с ним поработали наши эксперты.

— Вот тебе и раз… — вздохнул Ярнебринг. — А почему Вийнблад этого не сделал?

— Посмотри на левый рукав сорочки убитого… — Юханссон немного передвинул увеличенное изображение. — Видишь, прямо над манжетой все пропитано кровью? Он скорее всего инстинктивно провел рукой по ране…

— Об этом мы говорили, Бекстрём согласился, — припомнил Ярнебринг. — Убитый до последнего момента не догадывался, что произошло, он даже потянулся проверить, что это его кольнуло, — левой рукой, в правой был стакан. А когда сообразил, в чем дело, начал кричать. Ты, разумеется, читал протокол опроса его соседки.

— Читал, — ответил Юханссон. — Все правильно. А что он делал потом?

— Потом?.. Похоже, он еще передвигался, — неуверенно предположил Ярнебринг.

— Если смотреть из кухни — глазами, так сказать, убийцы, — Эрикссон сидит в правом конце дивана, когда преступник входит в гостиную. Ближе к кухонной двери.

— Это я понял, — сказал Ярнебринг. — Это подтверждается расположением капель крови.

— И все же сначала Эрикссон идет налево, между диваном и журнальным столиком.

— Ты уверен? — усомнился Ярнебринг. — Он лежит не так. Смотри, он лежит головой направо, в направлении прихожей… Мне дело представлялось иначе: он вскочил, закричал и рухнул. При такой кровопотере все это наверняка произошло очень быстро.

— Быстро, конечно, но не настолько. Он сначала делает пару шагов налево между диваном и столиком, поворачивается, идет назад и валится ничком. Сшибает столик и роняет стакан с джином.

— Правдоподобно, — ухмыльнулся Ярнебринг. — А тебя там, случайно, не было?

— Нет, меня там не было, но достаточно посмотреть внимательно… — Юханссон увеличил фрагмент пола. — Вот — капли крови на полу… Смотри, здесь, где он повернулся и пошел назад, кровь размазана…

— Теперь и я вижу. А когда мы смотрели на снимок Вийнблада… всё, как на бойнях в Эншеде, залито кровью.

— Как ты думаешь, почему он вообще совершал все эти передвижения? — спросил Юханссон.

— Самое простое объяснение — пытался уйти от убийцы. Убийца стоит у правого конца дивана — то есть там, где сидел Эрикссон в момент удара. Эрикссон, пытаясь спастись, уходит влево от ножа, убийца переворачивает стол с другой стороны, Эрикссон поворачивается и теряет сознание.

— А я думаю, все было наоборот, — возражает Юханссон. — Насчет того, как кто стоял и куда двигался — согласен: вдоль дивана и столика сначала налево, потом направо — все правильно, а в остальном ты ошибаешься.

— Ну, поскольку сегодня роль идиота досталась мне, перед тобой одно сплошное ухо.

— Я хочу сказать, что не убийца пытается настичь Эрикссона, а Эрикссон убийцу! Эрикссон наступает, а тот отступает, а не наоборот!

— Сомневаюсь, — возразил Ярнебринг. — Я, конечно, с Эрикссоном лично не встречался, но, судя по всему, он был порядочный трус.

— Только не в этот раз, потому что в нашем случае он убийцу не боялся.

— Вот оно что, — широко улыбнулся Ярнебринг. — Значит, ты склоняешься к версии Бекстрёма, что убийца — гомик… Фикус, так сказать.

— Ни в коем случае! Мы ищем кого-то другого…

— Ты хочешь сказать, что Эрикссон был знаком с убийцей и не испытывал перед ним страха… Значит, он чувствовал себя сильнее и отважнее преступника…

— Вот именно, — сказал Юханссон.

К сожалению, именно так, подумал он.



— Черт подери, Ларс… Можешь что угодно говорить про нераскрытые убийства, но аппетит-то они точно возбуждают! — час спустя сказал Ярнебринг, сидя за столиком их привычного ресторана. Им только что принесли запеченный бутерброд с пармской ветчиной, моцареллой, базиликом и помидорами — маленькая прелюдия к заказанному бараньему филе.

— Жаль, что сегодня обычный вторник, — сказал Юханссон.

Мысль была сформулирована невнятно, но Ярнебринг понял:

— Ты имеешь в виду, не тяпнуть ли по рюмашке?

— С чего ты решил?

— Всю свою сознательную жизнь я был полицейским и тебя знаю тоже не первый день… И Пиа уехала, и у меня выходной… Проанализировав эти разрозненные факты, я пришел к выводу, что ты на своем малопонятном норрландском намекаешь на выпивку. Хотя сегодня и обычный вторник.

— И как мы поступим? — с сомнением спросил Юханссон.

Сегодня же еще только вторник, подумал он грустно.

— Хряпнем как следует и притворимся, что нынче пятница, — решил Ярнебринг.

35

Среда, 5 апреля 2000 года

Хольт сама это предложила. Ее осенила внезапная мысль, но она предупредила, что может быть и не права.

— Попробовать стоит, — отозвался Юханссон.

Поэтому сейчас, ранним утром в среду, он заперся с Викландером в своем кабинете. Они отрабатывали тактику. Юханссон, несмотря на вчерашнее, был на удивление бодр.



— Вижу, ты уже поговорил с коллегой Хольт, — сказал Юханссон и кивнул на золотой трезубец на лацкане пиджака Викландера.

— Ветеран береговой охраны, — кивнул Викландер не без гордости.

— Накладные усы тоже смотрелись бы неплохо. — Юханссон пребывал в превосходном настроении: наконец-то ему предстояло заняться чем-то реальным, невзирая на его высокий ранг и сомнительную оперативную форму — после стольких-то лет.

Накануне Хольт вдруг вспомнила соседа Эрикссона, майора, который уже тогда, десять лет назад, показался ей подозрительным.

— У меня сложилось впечатление, будто он что-то скрывает, — сказала она. — Осторожный субъект, даже чересчур осторожный… Глазок в двери — лестничная площадка как на ладони. Поскольку у Эрикссона в тот вечер сильно шумели, я готова поспорить — он смотрел в этот глазок и, вполне возможно, видел преступника… или преступницу. Тогда мы были совершенно уверены, что это мужчина, — пояснила Хольт. — Все были уверены, не только Бекстрём.

— А почему этот сосед ничего не сказал? — спросил Юханссон. — Если, конечно, ему было что сказать.

— Думаю, по нескольким причинам. Во-первых, он терпеть не мог Эрикссона. Во-вторых, он терпеть не может полицию. Этого вполне хватит, чтобы держать язык за зубами. И к тому же промолчать ему было удобнее, — добавила она.

— Что ты хочешь сказать?

— Он все время старался показать, какой он истинный воин старой закалки, еще немного — и продемонстрировал бы нам раны времен финской войны. Во всяком случае, он ими хвастался… Если предположить, что тогда он просто испугался, как и все нормальные люди, не решился вмешаться, то ему вовсе не хотелось в этом признаваться. Проще промолчать.

— Это верно, — кивнул Юханссон. — Однако наиболее вероятно, что он ничего не видел?

— Да. Это наиболее вероятно. Скорее всего, я ошибаюсь.

— Может быть, но попробовать стоит… А почему ты хочешь, чтобы этим занялся именно я? Я такими делами давно не занимался…

Хотя сделаю это с удовольствием, подумал он.

— Потому что ты лучше кого бы то ни было сумеешь подобрать к старику отмычку.

— Тебе кажется, я разделяю его политические взгляды? — сухо спросил Юханссон.

Поосторожнее на поворотах, Хольт.

— Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты выглядишь как человек с твердыми убеждениями.

— Забавно, — хмыкнул он.

И насколько это забавно по шкале от единицы до десяти, как любит говорить его жена?

— Меня он, похоже, вообще не заметил, — продолжила Хольт. — Ну, Ярнебринга трудно не заметить, — слабо улыбнулась она. — Только у меня сложилось впечатление, что Бу показался майору слишком… незамысловатым, что ли… чтобы он принял его всерьез.

— Мне кажется, я начинаю понимать этого типа, — заметил Юханссон.



И вот теперь они сидели в квартире майора на Родмансгатан.

— Полиция безопасности… К тому же чуть не самый высший эшелон, если я правильно понимаю, — сказал майор, кладя визитку Юханссона на письменный стол. — Чему обязан такой честью?

— Дело касается вашего соседа, убитого в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, господин майор Карлгрен, — ответил Юханссон.

— А, это ничтожество, — приветливо отозвался майор. — Почему это вдруг СЭПО им заинтересовалась? Пока он был жив, то вроде бы для вас никакого интереса не представлял.

— Господин майор наверняка отнесется с пониманием… Мы не имеем права вдаваться в детали, — строго произнес Юханссон. — Единственное, что я могу сказать: мы, то есть я и мой коллега Викландер, проверяем кое-какую информацию наших друзей из военной разведки. — Он глазами показал на значок на лацкане Викландера.

Вообще говоря, все так и есть, подумал Юханссон, хотя их загадочные друзья из военной разведки вряд ли предполагали подобный оборот дела.

— Береговая охрана, — с одобрением констатировал майор, кивнув на значок Викландера.

— Да, — так же коротко, по-военному, ответил Викландер, тоже всем видом показывая нежелание вдаваться в детали.

— Я с большим уважением отношусь к военному опыту господина майора, — сказал Юханссон. Он заранее решил не скупиться на комплименты. — Кстати, мой близкий родственник тоже сражался на стороне финнов.

— Как его имя? — спросил майор, внимательно глядя на Юханссона.

— Юханссон. Петрус Юханссон. Состоял в горно-егерской дивизии в чине капрала, погиб под Тольваерви.

— Это ваш отец?

— Дядя, — соврал Юханссон. На самом деле это был двоюродный брат отца, полусумасшедший тип, о котором старшее поколение Юханссонов, если уж выпадал случай, всегда говорило, мягко выражаясь, с большим неодобрением.

— Я знаю о нем, — кивнул майор. — Мы никогда не встречались, но я знаю: капрал Петрус Юханссон пал смертью храбрых. Примите мои соболезнования.

— Спасибо, — поблагодарил Юханссон. Он был неприятно поражен: восьмидесятилетний майор, сочтя капрала его отцом, предположил, следовательно, что он, Ларс Мартин Юханссон, родился не позже 1940 года!

Надо сесть на диету, решил он.

— Но смерть его была не напрасна, — торжественно сказал майор. — События последних лет подтверждают это с особой ясностью.

— Я, безусловно, понимаю, что если даже господин майор тогда, в восемьдесят девятом году, видел кого-то, то мог предпочесть не распространяться по этому поводу, учитывая характер убитого и что сотрудники полиции из «открытого» сектора, проводившие следствие, с точки зрения господина майора обладали весьма ограниченным пониманием вопросов политической безопасности… Думаю, что такая степень откровенности с моей стороны допустима, — сказал Юханссон, решивший напустить туману и дать понять майору, что люди, искавшие преступника, были немногим лучше, чем сам Эрикссон.

— Что вы хотите знать? — коротко спросил майор. Вид у него был такой, словно он только что принял важное решение.

— Я хочу знать, не видели ли вы в тот вечер какого-нибудь мужчину, выходящего из квартиры Эрикссона.

— А с чего вы решили, что это был мужчина?

В эту секунду Юханссон понял, что его тактика принесла успех.

— Что хочет этим сказать господин майор Карлгрен? — спросил он с наигранным удивлением.

— Я хочу сказать, что это был никакой не мужчина. Молодая женщина, лет двадцати пяти, самое большее — тридцати. Хорошо одета… Прижимала к груди портфель или что-то в этом роде… Она была очень возбуждена, хлопнула дверью и сбежала по лестнице — ничего удивительного, если вспомнить обстоятельства.

— Вы можете припомнить, как она выглядела?

— Хорошо она выглядела, — уверенно сказал майор. — Дорогая одежда, роскошные волосы — рыжие… нет, скорее темно-рыжие… Что она могла иметь общего с этой гнидой Эрикссоном? К тому же он был намного старше. Когда мне рассказали, что произошло, я решил, что он хотел ее изнасиловать, а она защищалась… У меня не было ни малейшего желания помогать полиции ее найти. — Он вызывающе посмотрел на Юханссона. — Даже мысли такой не возникло.

Они показали майору фотографии: двенадцать молодых женщин, среди них Хелена Штейн в тридцатилетнем возрасте и три снимка молодых женщин с тем же цветом волос и типом лица, что и Штейн.

— Вот эту я знаю, — хмыкнул майор, ткнув худым, похожим на коготь хищной птицы пальцем на фотографию Иоланты. — Это его польская шалава, она у него прибиралась…

— А еще кого-нибудь вы узнаете?

Майор разложил оставшиеся одиннадцать снимков веером на письменном столе. Он брал их по очереди и внимательно рассматривал. Взяв последнюю фотографию, он отрицательно покачал головой:

— Нет. К сожалению. Я помню только ее темно-рыжие волосы… Возможно, она здесь и есть, ничего другого сказать не могу.

Не всё сразу, философски подумал Юханссон. Впрочем, для него опознание и не имело принципиального значения, поскольку он уже вычислил, как все произошло.

— Большое спасибо за помощь.

— И кто же это? — спросил майор, показывая на снимки. — Кто из них?

— По правде говоря, мы не знаем, — опять соврал Юханссон.

— Надеюсь, она выкрутится, — пожелал незнакомке старик. — Эрикссон был настоящий слизняк.



Вернувшись на службу, Юханссон тут же вызвал к себе Хольт и рассказал о визите к майору.

— Думаю, самое время тебе поговорить с Хеленой Штейн, — сказал он.

— Ты уже отказался от мысли спихнуть это дело на «открытый» сектор?

— Отказался, — убежденно произнес Юханссон, хотя его по-прежнему одолевали сомнения на этот счет. — Будет масса ненужной болтовни. Мы пока просто расспросим ее о контактах с Эрикссоном, не объясняя, почему мы им интересуемся. Если она сдуру начнет отрицать, что была с ним знакома, обратимся к прокурору и станем решать вопрос о задержании.

Интересно будет посмотреть на его физиономию, подумал он.

— А если не начнет?

— У тебя есть предложения?

— Нет.

— Вот видишь, — вставая, сказал Юханссон. Он посмотрел на часы и улыбнулся, чтобы немного разрядить ситуацию. — А теперь извини, мне пора.



— Хелена Штейн, — протянул непосредственный начальник Юханссона, генеральный директор СЭПО, и вдумчиво покивал головой. — Очень интересная женщина.

— Я так понимаю, ты с ней встречался.

— Еще бы! Она работала в Министерстве в одно время со мной, хотя и не под моим руководством. Я встречался с ней много раз, а когда она работала в экспертном совете, чуть ли не ежедневно.

— Я-то никогда не имел такого удовольствия. И что она из себя представляет?

— Одаренная женщина, я бы даже сказал, талантливая, блестящий юрист. А внешность… Знаешь, такой холодноватый стиль. Она компенсирует свои довольно радикальные взгляды блузочкой с завязками, плиссированной юбкой и туфлями на высоком каблуке… Цвета подобраны безупречно. — Произнеся последнюю фразу, генеральный директор почему-то прокашлялся.

— Но она не из тех, на ком женятся, — предположил Юханссон, — если мужик хочет, чтобы в доме были тишь да гладь.

Юханссон в беседах с начальством очень легко входил в роль простецкого парня из народа.

— Это ты так считаешь, — отозвался генеральный. — Я бы сказал, она не только очень умна, но и прекрасно образованна, к тому же всегда готова отстаивать свои взгляды… весьма непримиримо. Женщина, которая не по зубам большинству мужчин… По крайней мере, в нашем поколении.

— То есть простому парню из деревни там делать нечего, — с удовольствием сказал Юханссон.

— Совершенно нечего. — Генеральный внезапно посерьезнел. — Но, насколько я понимаю, у нее появились проблемы.

— Да, — кивнул Юханссон. — Мало этого, вся история малопонятна и запутанна… И в кои-то веки запутали ее не мы.

— Ты сказал «запутанна»?

— Да, — подтвердил Юханссон. — И еще как.

— Тогда не будем торопиться. В твоем обществе мне нечего бояться показаться невеждой, но официально я не могу себе это позволить.

— Речь идет о трех взаимосвязанных проблемах. Первая — участие Штейн в захвате западногерманского посольства двадцать пять лет назад. Вторая — целый ряд странных случайностей в работе с этим делом, и случайности эти начались два года назад, когда ее назначили заместителем министра. И третья касается убийства одного из ее знакомых тех времен — с этим, мне кажется, надо немного подождать…

— Почему?

— Подождать, пока мы узнаем немного больше. Впрочем, это, очевидно, не займет много времени, так что ожидание будет недолгим.

— Западногерманское посольство… — задумчиво проговорил генеральный. — Она в те годы была еще девчонкой. Сколько ей было лет?

— Шестнадцать. Переживала юношеское увлечение радикализмом. К тому же ее просто-напросто использовал и обманул ее бойфренд, человек вдвое старше ее.

— А конкретно? Что она делала?

— Помогала немцам в мелочах. Ничего страшного. Давала взаймы отцовскую машину, которую ее приятель, ныне покойный Стен Веландер, использовал, в частности, для рекогносцировки. У нее даже прав тогда не было… Отец уехал за границу, так что машина была в ее распоряжении… Покупала для них провизию… Что еще?.. Да, немцы пару дней жили на даче родственников ее матери.

— Семья Тишлеров, летняя усадьба на Вермдё, — сказал генеральный, который, оказывается, вовсе не был таким уж невеждой.

— Вот именно. Но она в этом практически не принимала участия, все организовал ее старший двоюродный брат Тео.

— Это все?

— Да, — ответил Юханссон. — Все.

— А она знала, что задумали немцы?

— Нет. Даже не догадывалась. Она считала, что помогает немецким студентам-активистам, которых преследуют на родине, спрятаться от полиции. Ее убедил в этом ее приятель Веландер.

— Короче говоря, мы имеем дело с детским радикализмом в сочетании с детской же безответственностью, — сделал вывод генеральный директор.

— Примерно так.

— И мы совершенно уверены в том, что она делала и чего она не делала?

— Да. Ни малейших сомнений ни по одному из пунктов.

— В таком случае, — поднял глаза к потолку генеральный директор, — речь идет об укрывательстве преступников, и срок давности истек лет примерно… лет пятнадцать назад, скорее, даже двадцать.

— Что-то в этом роде, — согласился Юханссон. — Я в юриспруденции не силен.

— Зато я силен, — улыбнулся генеральный. — Почему два года назад мы опять занялись этим делом?

— Как считает мой предшественник Берг, причин было несколько. Оба активных пособника террористов, Веландер и Эрикссон, давно умерли. Участие Штейн незначительно, срок давности истек, то же касается и Тишлера. Не следует забывать о деятельности всех этих «комиссий правды»…

Захват посольства был очень заметным событием, он и сейчас еще представляет интерес и для прессы, и для политиков. Я, например, не сомневаюсь, что немецкие средства массовой информации имеют свою точку зрения на участие шведов в этой истории: у убитых наверняка еще живы родственники и близкие. Так что решили для общего спокойствия расставить все точки над тем более что никаких драматических открытий не предвиделось.

— А ты не думаешь, что были и какие-то другие причины? Те, что Берг не упоминал?

— Думаю, — ответил Юханссон. — Одна-то причина точно была.

— Какая? — с любопытством спросил генеральный.

— Эрикссон много лет был осведомителем тогдашнего отдела безопасности, причем успешно сочетал эту благородную деятельность с участием в захвате посольства.

— Ну и ну… Это скверно.

— Что ж хорошего… Тут надо было спасать собственный зад, в таких случаях выбирать не приходится.

Юханссон из собственного опыта знал, о чем говорит.

— А Штейн? Ее персональная проверка в связи с назначением на пост замминистра проводилась как раз в то время, когда все участники этого дела были вычищены из баз данных. Есть ли тут какая-то связь?

— Берг говорит, что ее назначение прошло придирчивую юридическую экспертизу.

— Ну да, конечно. — Генеральный причмокнул тонкими губами. — Звучит убедительно, но мне трудно поверить, чтобы Берг не понимал, какие политические последствия могла бы повлечь за собой утечка информации.

— Риск утечки из своего отдела он наверняка расценивал как минимальный, к тому же подстраховался: сообщил нашему общему знакомому, государственному секретарю, курирующему вопросы безопасности, что Штейн, хоть и невольно, была замешана в захвате посольства.

— И как он об этом рассказывал?

— Очень корректно, спокойно и, я бы сказал, миролюбиво.

— И, поскольку ее все-таки назначили на пост, правительство, похоже, не придало этому факту большого значения.

— А вот это неизвестно… Поскольку информация об участии Штейн в захвате посольства была передана госсекретарю устно, думаю, дальше она не пошла.

— Ты так думаешь или точно знаешь?

— Я пришел к такому выводу.

— Любопытно, — произнес генеральный директор. — И у меня мелькнула такая мысль.

— Судя по твоим, и не только твоим, рассказам о Штейн, вряд ли ее назначение прошло без сучка и задоринки.

— Нет, не прошло. Большинство считает, что правительство захотело дать военным щелчок по носу, и, учитывая особенности личности Хелены Штейн, им это удалось. Она расходится с вояками по всем пунктам, ее взгляды на оборонную политику легко сформулировать.

— Ты о чем? — спросил Юханссон.

— Два «н» и одно «р»: нейтралитет, нет — вступлению в НАТО и разоружение.

— Ну, она не одна такая, — заметил Юханссон. Он, собственно, придерживался близкой точки зрения, что, впрочем, учитывая его внешность и страсть к охоте, никому и в голову не приходило.

— Может быть, и не одна, однако среди ее предшественников таких не было. При этом Штейн как оборонный стратег стоит намного выше и своих противников, и единомышленников, что особенно чувствуется, когда речь заходит об оборонной промышленности и торговле военной продукцией.

— В каком смысле?

— Проще всего объяснить на примере, — сказал генеральный. — Скажем так: ее точка зрения вряд ли совместима с тем, что мы экспортируем и импортируем оборонную продукцию не только в страны НАТО или другие западные демократические государства, но продаем ее и менее, мягко говоря, демократическим режимам, уютно разместившимся в черных списках.

— Вот тебе и раз!

— Да-да. СААБ и другие подобные предприятия делают на этом немалые деньги — речь идет как минимум о тридцати миллиардах в год, считая экспорт, импорт плюс гражданский сектор. Мы же продаем не только истребители, подлодки, пушки, мины, взрывчатку и оптические прицелы. Еще и грузовики, вентиляционные системы, электронику, даже упаковку для замороженных продуктов — вся это вроде бы мирная чепуха составляет весомую статью в военной коммерции.

— Тогда это не просто щелчок по носу — назначить Штейн замминистра обороны, — сказал Юханссон. — Это скорее апперкот.

Или как железной трубой по кумполу, да еще со спины, подумал он.

— Штейн — гениальная баба, — заявил генеральный, которого, очевидно, веселила вся эта история. — Она не упускала случая обсудить вопросы, связанные с торговлей оборонной продукцией, с практической и идеологической точек зрения, а главным образом — с правовой. Причем обсуждения затевала на высоком уровне, постоянно предупреждала о моральных, политических, юридических и экономических последствиях того или иного решения.

— Не думаю, чтобы господа фуражкины были в восторге.

— Чего нет, того нет. Они перепугались до смерти… Ладно, давай вернемся к посольству. Если я правильно понял, некоторое время назад кто-то вернул какие-то данные в нашу базу данных о шведских пособниках террористов.

— Да, — подтвердил Юханссон. — Насколько мне известно, мы сделали это по совету наших американских коллег. Конкретно — была восстановлена информация о Веландере и Эрикссоне. Странно, потому что оба давно мертвы. И ни слова о Тишлере и Штейн, хотя они оба живы.

— Почему Берг принял такое решение?

— Как он говорит, тому было несколько причин. С одной стороны, он включил их в регистр просто на всякий случай — мертвым никакие неприятности не грозят. А с другой — и это главное, — ему пообещали еще какие-то сведения, и он не хотел, чтобы важная информация, которая, чем черт не шутит, могла последовать за этой, повисла в воздухе, не будучи привязана к конкретным именам в регистрах. Лично я думаю, что здесь сыграла роль и его болезнь.

— Перестал держать удар? — предположил генеральный директор.

— Может быть, отчасти… К тому же стал излишне осторожным, не решился отказать американцам.

— Но ты считаешь, что за этим стоит что-то еще?

— Да, — твердо сказал Юханссон. — Возможно, у меня начинается профессиональная паранойя, но я уверен, что американцы просто хотели открыть канал, чтобы сливать нам компромат на Штейн — если им понадобится. Мне трудно поверить, что речь шла о ком-то другом, учитывая ее, пусть и ничтожное, участие в инциденте с посольством.

— А что думает по этому поводу Берг?

— Он считает, что я ошибаюсь. Все стратегические предпосылки для таких хитростей исчезли с развалом Советов.

— А что думаешь ты по поводу того, что думает Берг? — не унимался генеральный.

— Что ошибается он. Особенно после того, что ты рассказал мне про Штейн.

— Ну и как, поступила еще какая-нибудь информация? Я имею в виду — на Штейн? Если принять твою теорию, самое время подсуетиться, учитывая ее предстоящее назначение.

— Нет, — признался Юханссон. — Не поступила.

Тихо как в могиле, подумал он.

— И как можно это истолковать? — с интересом спросил генеральный.

— Во-первых, я могу ошибаться. Во-вторых, они там ничего не знают о ее назначении и, попросту говоря, профукали такую возможность. И в-третьих, они могут выжидать наиболее эффектного момента.

— К какой версии склоняешься ты?

— К третьей. Они дадут состояться назначению, выждут, когда и она, и ее покровители наберут достаточную высоту, чтобы больнее было падать, чтобы это была настоящая катастрофа и для нее, и для правительства, а потом познакомят их со своим компроматом. После чего и начнут в мягкой форме высказывать рекомендации: что она — и все мы — должны делать, а чего не должны.

— То есть мы имеем дело с законченными интриганами и негодяями.

— Это, конечно, осложняющий момент… Речь ведь идет о нашем американском друге… Так сказать, передовой пост западной демократии, а передовой пост, как жена Цезаря, выше подозрений.

— Значит, ты с ней никогда не встречался, — неожиданно сменил тему генеральный.

— Со Штейн?

— Да.

— Нет, не встречался.

Хотя, кажется, скоро придется, подумал он.

— А надо бы. Приглядись-ка незаметно к нашему объекту, Хелене Штейн.

Приглядеться незаметно никогда не вредно, подумал Юханссон и сказал вслух:

— Да, наверное, так и следует поступить.

— Я организую тебе встречу, — пообещал генеральный. Похоже, вся эта история доставляла ему удовольствие. — Получишь возможность незаметно приглядеться к госсекретарю Хелене Штейн в логове врага.

36

Четверг, 6 апреля 2000 года

В четверг, 6 апреля, в шесть часов вечера, комиссары полиции Хольт и Викландер имели беседу с государственным секретарем, заместителем министра обороны Хеленой Штейн. Время и место были заранее оговорены секретарем Юханссона и секретарем Штейн, так что никаких неожиданностей не возникло.

У госсекретаря время было расписано по минутам, но, коль скоро речь шла как-никак о тайной полиции, она выкроила полчаса. Сразу после этого она должна была присутствовать на каком-то приеме и потому предложила встретиться в ее кабинете в здании Министерства обороны на площади Густава-Адольфа.

Секретарша проводила их в личный конференц-зал госсекретаря, спросила, не хотят ли они кофе или воды — они вежливо отказались, — и попросила подождать. Через четверть часа появилась Хелена Штейн, улыбнулась и извинилась за опоздание. Хольт представилась, и ей тут же стало ясно, что Штейн не имеет ни малейшего понятия, ради чего они ее пригласили на беседу.

Что она может подумать? В худшем случае — возникли какие-то проблемы с персональной проверкой. Она к этому готова и без труда ответит на все вопросы. Красивая, в прекрасной форме, хорошо одета, знает себе цену и к тому же очень умна — достаточно поглядеть ей в глаза.

О, черт! — подумала Хольт.

После ритуальных фраз, записанных на диктофон: «беседу проводит комиссар полиции Анна Хольт», «беседа проводится в связи с текущим делом, связанным с вопросами безопасности», она сказала, пытаясь полностью сосредоточиться на оценке реакции Штейн:

— Мы хотели бы поговорить о вашем старом знакомом Челе Йоране Эрикссоне.

— Чель Эрикссон… Я встречалась с ним, наверное, миллион лет назад. Вы имеете в виду Челя Эрикссона, которого… да… эту ужасную историю в конце восьмидесятых? И вы хотите поговорить со мной о Челе Эрикссоне? Признаться, я даже не помню, как он выглядел.

Отлично играешь! — подумала Хольт. Эта десятая доля секунды, когда ты отвела глаза, и потом все эти слова… Ты пыталась выиграть время, чтобы овладеть ситуацией, ты не ожидала этого вопроса. Ясное дело, ты прекрасно помнишь Челя Эрикссона. После посольства и после этого ты наверняка думала о нем сотни раз, часами, днями, неделями… Если учесть, кем был он и кем стала ты, вряд ли эти мысли доставляли тебе удовольствие.

— Мы подняли это дело, — сказала она вслух. — О причинах, к сожалению, я должна умолчать.

— Но почему вы выбрали меня? Я была едва с ним знакома… У меня есть кузен, Теодор Тишлер, не знаю, известен ли он вам… Раньше он был финансистом, владел брокерской фирмой, основанной еще его отцом. Сейчас он живет за границей. Вот Тео был хорошо знаком с Эрикссоном… Впрочем, даже не он, а его близкий друг, некий Стен Веландер — доцент, который потом работал на телевидении. Он, кстати, тоже умер — от рака, пять-шесть лет назад.

— А вы лично встречались с Эрикссоном?

— Разумеется, — сказала Штейн, всем видом показывая, насколько она удивлена вопросом. — Но это было больше двадцати лет назад. В моем революционном детстве… — слегка улыбнулась она, — я встречала сотни людей, у всех были благие устремления, все работали на одну и ту же цель: и Стен, и Тео, и, конечно, Эрикссон. Помню даже, что он как-то был у нас на даче, мне тогда было десять лет, не больше, может быть, девять, но я прекрасно помню, как Тео привез его к нам.

Ну-ну, подумала Хольт, ты, скорее всего, вспомнила про ту фотографию и надеешься, что мы пришли именно из-за нее. Теперь тебе надо переходить в атаку.

— Я надеюсь, вы извините мое удивление, — сказала Штейн, — но, если кто-то утверждает, что Эрикссон принадлежал к числу моих близких знакомых, могу вас уверить, это чистая ложь.

— Нет-нет. — Хольт миролюбиво покачала головой. — Никто этого не утверждает. Мы просто разговариваем со всеми, кто был с ним более или менее знаком.

— Ну, в таком случае это не ко мне, — уверила Штейн с хорошо сбалансированной горячностью. — Я фактически не была знакома с Эрикссоном. Встречала его несколько раз в юности, вот и все. Мне было лет пятнадцать—шестнадцать… Эрикссон в то время, наверное, был вдвое старше меня. Он был ровесник Стена и Тео — с ними он и общался.

Странно, что она так горячо отрицает это знакомство, подумала Хольт.

— Значит, Эрикссон был знакомым Стена Веландера и Теодора Тишлера, — сказала она, решив для себя: надо дать Штейн понять, что худшее позади.

— Вот именно. Я знаю, что они встречались до конца… до смерти Эрикссона. Мы с Тео, естественно, даже обсуждали это кошмарное событие. Тогда только о нем и говорили. Было бы странно, если б мы остались в стороне.

Странно, что ты всячески избегаешь слова «убийство», хотя у тебя за плечами двадцать лет юридического опыта, подумала Хольт.

— Попробуйте вспомнить, — задала она главный вопрос, — когда вы виделись с Эрикссоном в последний раз?

— Я уже сказала. Двадцать пять, а может, и тридцать лет назад. В середине семидесятых.

— Ну что ж, — дружелюбно улыбнулась Хольт, — если учесть, что мы уже говорили с людьми, общавшимися с Эрикссоном незадолго до того, как он был убит, вы вряд ли можете сообщить нам что-то новое.

— Конечно нет, — сказала Штейн. — К тому времени мы не виделись уже лет пятнадцать.

— Тогда мы просим прощения, что отняли у вас время, — извинилась Хольт.

— И это все? — Штейн с трудом скрыла удивление.

— Все, — уверила Хольт.

Могу представить, что сейчас творится у тебя в голове, подумала она. Ты лихорадочно соображаешь, не дала ли где-то промашку.

— Минутку, — вдруг сказала Штейн. — Мне кажется, я что-то припоминаю…

— Слушаю, — выжидательно посмотрела на нее Хольт.

— По-моему, я… то есть я и мой кузен как-то сталкивались с ним и позже…