— У тебя такой вид, точно за тобой гонятся, — заметил Юханссон. — Проблемы?

— Проблемы, проблемы… — уклончиво протянул Викландер.

Что считать проблемой? Землетрясение? Извержение вулкана?

— Проблемы существуют для того, чтобы их решать, — нравоучительно произнес Юханссон. — Выкладывай, я слушаю.

— Мы нашли четвертого, — сказал Викландер.

Пусть будет все по порядку, решил он.

— Так это же замечательно! — воскликнул Юханссон и улыбнулся.

В чем же проблема? — мысленно спросил он себя.

— Четвертый оказался женщиной тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения.

— Это точно?

Сорок два, замечательный возраст для женщины. Его жена всего на пару лет старше.

— Точнее быть не может.

— И в чем же проблема?

В то время ей было шестнадцать—семнадцать, подумал он, слишком уж молода.

— Проблема вот в чем. — Викландер протянул ему распечатку, полученную им пять минут назад.

— Что это? — спросил Юханссон, не проявляя ни малейшего интереса.

— Я попросил найти все, что на нее есть, но не успели они начать, система заблокировалась. Оказывается, расширенная проверка уже ведется.

— Почему?

— Эту женщину зовут Хелена Штейн — государственный секретарь, заместитель министра обороны. Она юрист по образованию и, прежде чем стать заместителем министра, работала много лет в правительственной экспертной группе, потом в отделе внешней торговли, занималась вопросами изготовления и продажи оружия. Пост заместителя министра заняла два года назад. Естественно, тогда тоже проводилась полная проверка, и все оказалось в порядке. Ты, разумеется, знаешь, все заместители министров имеют очень высокую степень допуска, а заместитель министра обороны — и подавно.

— Я знаю, черт побери, кто такая Хелена Штейн! — буркнул Юханссон.

На его посту не знать имени замминистра обороны было равносильно служебному несоответствию. Интересно, что она исчезла из наших баз данных как раз в тот момент, когда получила назначение, подумал он.

— Но проблема не только в этом, — продолжил Викландер.

— Что еще? — спросил Юханссон.

Чем дальше в лес, тем больше дров, со вздохом подумал он.

— Я же сказал, что она сейчас проходит расширенную проверку, причем не просто так, а по запросу канцелярии премьер-министра. Речь идет о самой высшей степени допуска. Они просили, чтобы мы работали не только крайне осторожно, но и быстро. Ответ мы должны дать через две недели, как раз к заседанию правительства.

— Почему такая спешка? — спросил Юханссон, хотя уже догадывался о причине.

— Потому что премьер-министр собирается ввести ее в правительство, — сказал Викландер, — а если учесть, какую степень допуска они запросили, вряд ли она станет заниматься вопросами прав потребителей или социальным страхованием.

«Куда я вляпался, черт меня возьми!» — подумал он.

А Юханссон сформулировал мысль по-иному. Вот тебе и раз, подумал он. Это уже чересчур. Заместитель премьера… министр по вопросам координации деятельности правительства… может быть, даже внутренних дел или обороны? Не все ли равно, если вспомнить о бомбе, на которой они сидят.

— Никому ни слова. — Он сделал выразительный жест рукой. — Никому. Ни слова. Ясно?

Теперь надо думать, и думать серьезно.

27

Март 2000 года

Итак, дерьмо попало в вентилятор, сформулировал Юханссон после получасового размышления. Старое дерьмо — в новый вентилятор.

Найдя, наконец, эту метафору, он принял три важных решения.

Первым делом Юханссон информировал генерального директора СЭПО о некоторых расхождениях результатов его и Викландера разыскной деятельности с кадровой политикой премьер-министра. Юханссон прекрасно понимал, что, если он собирается идти дальше, надо запастись зонтиком.

Возможно, мозги у генерального директора были устроены не так замысловато, как у Юханссона, потому что это сообщение его чуть ли не обрадовало, глаза засветились любопытством, и единственное, о чем он попросил, — постоянно держать его, генерального, в курсе дела.

— Само собой, шеф, — сказал Юханссон, который только об этом и мечтал.

Затем он отдал распоряжение всем, кто хоть как-то соприкасался с материалами персональной проверки Хелены Ловисы Штейн: ни одна запятая, не говоря уже о содержании, смысле и всевозможных толкованиях, не должна покинуть пределы здания. Если кто-то из Розенбада[27] поинтересуется чем-то — хотя бы спросит, который час, — немедленно отсылать его к Юханссону.



Мне нужны люди, подумал Юханссон. Не так уж много, но и не мало, причем из лучших. Из тех, кто готов работать без перерыва, пока работа не будет закончена, и к тому же понимает, что начальник вынужден утаивать от них какую-то информацию, которую они знать не могут и не должны.

— Можешь найти таких ребят? — спросил он Викландера.

— Да, — ответил Викландер. — Уже нашел. Они уже работают.



Третье решение принять было труднее всего, поэтому он отложил его напоследок. Собравшись с духом, он позвонил домой Бергу. К его удивлению, Берг сам взял трубку.

— Мне неудобно тебя беспокоить, — сказал Юханссон, — но нам нужно немедленно увидеться.

— Приезжай.

Голос у Берга был тихий и грустный, однако совсем не удивленный.



Через полчаса Юханссон был на месте.

— Садись. — Берг показал на свободное кресло в своем домашнем кабинете. — Хочешь кофе?

— Только если ты сам будешь пить, — сказал Юханссон.

Берг умирает, подумал он. Никакой скорби он при этом не почувствовал — просто констатировал факт. Держись, старина, мысленно сказал он, обращаясь к себе, а не к Бергу.

— Значит, обойдемся без кофе, — слабо улыбнулся Берг и осторожно уселся на прямой стул с подлокотниками напротив Юханссона. — Чем могу помочь?

— Навести порядок в воспоминаниях об ушедших временах, — ответил Юханссон.

— Немецкое посольство, — сказал Берг. Никакого намека на вопросительный знак в его фразе не было.

— Да.

— Хорошо, я расскажу тебе всю историю.

Часть V

Другие времена

[9]

Эрих Хонеккер обманул их всех. Никто не ожидал, что он решится, а он взял и решился… Впрочем, если вспомнить его жизнь, можно было догадаться, что он пойдет на этот риск. В сущности, он следовал простым логическим правилам, и это-то и обмануло его противников. Успех превзошел все ожидания, и произошло это скорее всего потому, что те, кого он надул, прожили совсем другую, куда более спокойную жизнь.

На партийной конференции в Дрездене Хонеккер в своей речи напрочь открестился от западногерманских террористов. Старый дудочник не пожалел красок: «Эти омерзительные выродки, анархисты и террористы, бесчинствующие в Федеративной Республике, позволяют западногерманскому режиму под предлогом борьбы с террористами и их пособниками заткнуть рот всем прогрессивным силам страны».

Риторика, конечно, типичная, однако Хонеккер официально подтвердил то, в чем и так были уверены все западные разведки, от БКА и БНД до американских ЦРУ и НСА: европейским террористам помогают арабы и русские; некоторые страны-сателлиты Варшавского договора, возможно, снабжают их деньгами, оружием и взрывчаткой — но не восточные немцы. Эти бы не решились. К тому же Хонеккер поручился своей честью: они такими делами не занимаются.

На самом же деле ГДР поддерживала западногерманских террористов много лет не только деньгами — это само собой, — но и явками, и тренировочными лагерями, где военные инструкторы натаскивали своих западных товарищей в обращении с суперсовременным оружием. Сам Хонеккер, естественно, держался в стороне, такая примитивная работа была не для него, а вот старый соратник, начальник Штази, член правительства, министр государственной безопасности Эрих Мильке, тайно получил от него добро. Он и решал практические вопросы. Не Хонеккер.

Для Мильке эта работа являлась само собой разумеющимся звеном в борьбе с капиталистическими противниками. Он — при его-то биографии — не испытывал никаких угрызений совести по поводу того, как западногерманские товарищи используют полученные от него оружие и навыки обращения с ним. Уж не коммунисту Эриху Мильке, в четырнадцать лет взявшему в руки оружие для борьбы с консерваторами вообще и нацистами в частности, а в двадцать четыре совершившему свое первое политическое убийство — он вместе с приятелем среди бела дня в Берлине застрелил двух полицейских комиссаров и тяжело ранил инспектора полиции, — мучиться этими проблемами! Нет, только не Эриху Мильке.

Для Мильке важно было помочь товарищам по общей борьбе и, в свою очередь, воспользоваться помощью с их стороны. К концу жизни, когда все рухнуло и его призвали к ответу за то, что он считал делом всей своей жизни, он сказал, что, возможно, и не разделял взгляды западногерманских товарищей на отдельные стратегические и тактические проблемы, однако ему была близка их ненависть к капиталистическому обществу. Мильке и его помощники рассматривали террористов как своего рода резервный отряд, надеясь, что в случае войны с Западной Германией этих парней можно будет мобилизовать в качестве подрывников и бойцов сопротивления. Вот и все.

И нет ничего удивительного, что такие люди, как Мильке и Хонеккер, легко провели своих оппонентов: у них за спиной была совсем иная биография. Взять хотя бы легендарного шефа БКА, Хорста Герольда — интеллектуал, знаток Маркса, политический философ, теоретик преступности — и в то же время истинный ястреб, он парил выше всех и чаще всего настигал свою жертву. В последние годы он уже почти покончил с терроризмом. Разница была в том, что у Мильке и его товарищей руки были в крови в самом буквальном смысле, а Герольд сидел за письменным столом в своем кабинете. Грязную работу за него делали другие.

— Восточники обдурили нас по всем статьям, — заключил Берг. — Такого деревенского пацана, как я, положим, надуть нетрудно, но они провели всех! Американцев, англичан, израильтян, западников… Даже Герольда, который знал их как облупленных.

А другого такого таланта в нашей отрасли, как Герольд, я не видел за всю свою жизнь.

Вот это да, подумал Ларс Мартин Юханссон, который и сам был не из простачков и красивым словам не верил.

— А регистр Штази? — спросил он. — Что ты знаешь про регистр Штази?

[10]

— Ты слышал что-нибудь про операцию «Роузвуд»? — вопросом на вопрос ответил Берг. Интересный поворот, подумал Юханссон.

— Мне о ней рассказывали дважды, — сказал он вслух. — Так что в общих чертах я знаю, о чем идет речь.

Знать-то я знаю, только эти рассказы отличаются друг от друга, причем не в мелочах, а в отнюдь не лишенных интереса пунктах, подумал он.

— Значит, я третий, — кивнул Берг.

И на этот раз мы, разумеется, услышим чистую правду, с иронией подумал Юханссон, но промолчал, а вслух заверил:

— Я весь внимание.

Регистр, имеющий отношение к делу, — всего лишь ничтожная часть огромной базы данных, накопленной Штази за сорок с лишним лет работы. В нем собрана информация о зарубежной деятельности. Эта часть архива находилась в ведении Главного разведывательного управления, ХФА. Чисто технически регистр был разделен на подрегистры, около сорока штук, содержащие данные о людях, событиях, закупках материала, бухгалтерские данные — в общем, все, что угодно, все, что требовалось содержать в порядке, учитывая основную деятельность управления — шпионаж. Терроризм — это, так сказать, хобби.

— Американцам, проводившим операцию «Роузвуд», удалось купить список всех зарубежных контактов ХФА. Все имена — начиная от классных шпионов и кончая разными полезными идиотами, — а вдруг пригодятся? Плюс имена агентов, которые работали не со Штази, а с их приятелями в КГБ и странах Варшавского договора — прилежные архивариусы на всякий случай зарегистрировали и их, — объяснил Берг.

Короче говоря, в регистре содержится сорок тысяч имен тридцати пяти тысяч человек. Разница объясняется тем, что некоторые зарегистрированы под несколькими именами, кличками и так далее. Так что ЦРУ приобрело длиннющий список имен — ничего другого там нет. Если потребуется узнать, в какой степени тот или иной носитель определенного имени сотрудничал с Главным разведывательным управлением, необходимо обращаться к другим регистрам с помощью кодов, ссылки на которые, правда, в списке тоже есть.

Проблема в том, что другие регистры в сделку не входили, американцам продали только этот список, и это имело определенные информационные последствия: к примеру, имя сверхсекретного супершпиона могло стоять на строчку выше или ниже какого-нибудь болвана, который, присутствуя на приеме в посольстве ГДР, подвыпив и расслабившись, сказал что-нибудь вроде: «А что, он славный мужик, ваш Хонеккер». Все зависело от буквы, на которую начиналась его фамилия.

— И что самое важное, — сказал Берг доверительно, — роузвудский регистр стал мощным оружием. Это был превосходный питательный бульон, на котором росла вся последующая разведывательная работа. А что касается самой операции, готов поставить на кон всю мою профессиональную гордость, она была абсолютно чистой… Может быть, единственной в своем роде из всех бесчисленных сделок с архивами Штази.

Юханссон и сам знал, что архив Штази за годы после развала ГДР дербанили почем зря. Сделки эти, впрочем, были не очень значительными, зато очень грязными.

— Они нашли золотую жилу, — добавил Берг. — Для таких, как ты и я, — золото чистейшей пробы. — И дружелюбно кивнул Юханссону.

Вот, значит как, подумал Юханссон со смешанным чувством. Он пока еще не привык к новому кругу общения. Ты и я… Кто это — мы?

Сложней обстояло дело с архивом СИРА.

— System Information Recherche der Aufkläring, — сказал Берг на безупречном немецком. — Система поиска разведывательной информации, — перевел он на всякий случай, хотя вовсе не был убежден, что его преемник на самом деле такой деревенский простак, каким выглядит. Надеюсь, не обидится, подумал он.

В архиве СИРА были не только имена шпионов, пособников и просто сочувствующих, а также данные, в чем именно заключался вклад того или иного агента в разведывательную работу. Проблема заключалась в том, что было совершенно неясно, насколько этим данным можно верить. Некоторые высокопоставленные чины в западных разведках утверждали, что весь так называемый архив СИРА — сплошной блеф и надувательство. Гигантская дезинформационная операция, где минимальный процент истинных данных служил лишь для маскировки ложных.

Берг с этим был не согласен. Они дуют на воду, сказал он. Интересно, кто бы мог дать такое задание — разработать и создать всеобъемлющую фальшивку? Восточный блок рухнул, и служб, которые могли бы этим заняться, просто не существовало. И в то же время, по его мнению, истинный архив СИРА подправлен и подчищен. И почти наверняка в нем содержится немало выдумок — причину нетрудно понять.

Когда ГДР не стало, сотне тысяч сотрудников Штази было вовсе не до смеха. В кулуарах только и говорили, сколько лет отсидки получит тот или иной товарищ по работе. Дома, в спальнях, задавали тот же вопрос себе. Все зависело от того, чем грозит им огласка архивных материалов. Их политические наниматели решили следовать принципу «спасение утопающих — дело рук самих утопающих» и предоставили Штази самостоятельно проследить, чтобы материалы, компрометирующие сотрудников в новых условиях, были уничтожены.

Открылись небывалые возможности: с одной стороны, укрепить свой собственный юридический фундамент, а с другой — заработать на несчастье бывших подельников или даже спасти (тоже, разумеется, не бесплатно) кого-то из них от предстоящего разоблачения. Времени было в обрез. Не надо было обладать глубоким аналитическим умом, чтобы понять, что, когда противник займет их место, будет уже поздно спасать шкуру, а уж тем более — заниматься вышеописанным бизнесом.

— Как указывает пресса, — произнеся эту формулу, Берг сморщил длинный нос, — в общем, в газетах промелькнуло сообщение, что некий бывший сотрудник Штази, ныне служащий другому хозяину, незадолго перед Рождеством тысяча девятьсот девяносто восьмого года наткнулся на всеобъемлющую компьютерную базу данных, непонятным образом уцелевшую. Она-то уж точно должна была быть уничтожена сразу после падения Берлинской стены в восемьдесят девятом. И как раз к новому тысячелетию новость попала в печать… Чушь собачья, ты и сам прекрасно понимаешь, — продолжил Берг. — Зайди в обычную шведскую библиотеку, и сразу поймешь, насколько нелепа вся эта история. Так не бывает и быть не может. Понять бы, что творится в башке у журналюг. Как они это себе представляют? Он что, споткнулся о какой-нибудь ящик? Пошел в погреб за пивом, а там, оказывается, спрятали базу данных всей Штази…

То, что в прессе называют «архив СИРА», — это материал, который изначально находился в разных базах данных и регистрах Штази, по каким-то причинам не уничтоженных. Происхождение его весьма туманно, и единственное, что можно сказать с полной уверенностью: в том виде, в каком его «обнаружили» и в каком он известен сейчас, существовать он не мог даже в качестве рабочего материала, и уж подавно — архива. Составили его совсем недавно, может быть, даже после падения Берлинской стены. Отсюда и все сомнения в его аутентичности. Прежде чем решились показать прессе краешек платочка, над архивом СИРА несколько лет работали дешифраторы и аналитики.

— Об операции «Роузвуд» я знал с начала девяностых, — сказал Берг, — а данные из этого архива американцы передали мне в девяносто третьем году.

— Очень благородно с их стороны, — заметил Юханссон.

На каких-то курсах он слышал, что даже немецкая служба безопасности не имела доступа к данным из архива «Роузвуд», пока не выменяла их у американцев на кое-какие сведения из архива СИРА, и произошло это не раньше чем год назад.

— Благородство сомнительное, — сухо отозвался Берг. — В девяносто третьем у меня было что предложить взамен, так что филантропией там и не пахло.

А данными из архива СИРА, по словам Берга, начали широко торговать лишь несколько лет спустя. К концу девяностых торговля развернулась вовсю, как «Роузвудом», так и СИРА.

— И захват немецкого посольства в свете этих данных оказался весьма интересным, — с лукавым видом сказал Берг. — По-настоящему интересным…

— Рассказывай, не томи.

Уже в 1993 году Берг — главным образом из любопытства, если ему верить, — выменял у американцев данные из «Роузвуда» о шведском участии в захвате посольства. После несложного анализа выяснилось совершенно определенно: террористам помогали четверо. По алфавиту: Веландер, Тишлер, Штейн и Эрикссон. И, разумеется, ни слова, в чем конкретно заключалось участие каждого.

— Короче говоря, по данным Штази, немцам помогали именно эти четверо. Откуда они это узнали, можно только гадать. Но ты, конечно, знаешь, что я составил себе более детальное представление…

— Веландер и Эрикссон, — догадался Юханссон. — Может быть, в какой-то степени Тишлер, а Штейн, в общем, ни при чем.

— Примерно так, — согласился Берг. — Двое активно помогали, третьего почти ни во что не посвящали, а ее просто использовали.

Самое интересное началось, когда несколько лет спустя Берг сравнил все эти выводы с данными из архива СИРА.

Если считать материалы «Роузвуд» заслуживающими доверия — а Берг утверждал, что у него нет в этом ни малейших сомнений, — то фамилии всей четверки должны были прямым ходом перекочевать в архив СИРА, к тому же с подробным указанием вклада каждого в дело о захвате посольства. Для Берга это было особенно интересно, потому что давало возможность ретроспективно оценить собственные аналитические подвиги.

— Ты, конечно, уже догадался. — Берг испытующе посмотрел на Юханссона.

— В архиве СИРА их имен не было, — сказал Юханссон.

Проще пареной репы, подумал он.

— Вот именно, — кивнул Берг. — Никого, ни одной запятой! Это в высшей степени странно, потому что, если даже оставить в стороне посольство, у Штази были все причины зарегистрировать их всех или, по крайней мере, такого, как Веландер. Или Эрикссон. Кстати, Эрикссон был редкостный мерзавец. — Берг покачал головой. — Когда мои предшественники его завербовали, они допустили серьезную ошибку.

Ладно, ладно, подумал Юханссон. Вовсе не Эрикссон тебя волнует.

Короче говоря, архиву СИРА верить было нельзя, и причиной тому был не кто иной, как ныне покойный доктор философии, доцент Стокгольмского университета, впоследствии ведущий программы на ТВ Стен Веландер. Почти на сто процентов можно быть уверенным, что финансист Тео Тишлер, его друг детства, дал ему деньги, необходимые для изъятия исходного материала в архиве СИРА.

— Может быть, все-таки выпьешь кофе? — Берг вопросительно посмотрел на Юханссона. — История, конечно, забавная, но короткой ее не назовешь.

— Давай, — согласился Юханссон. — Для кофе я созрел.

А про венские хлебцы можно забыть, подумал он.

[11]

В пятницу 8 декабря 1989 года Стен Веландер вместе с телеоператором и еще одним тележурналистом отбыл в Восточный Берлин, чтобы сделать программу о ближайших последствиях развала ГДР и падения Стены. Идея родилась в редакции еще осенью, ее крутили и так и сяк, но пришел вечер 9 ноября, и откладывать больше было нельзя. После того как решили, что время пришло, состоялось еще несчетное количество заседаний, а в редакции начались свары, поскольку не только Веландер, но и другие заметные журналисты ощутили внезапный позыв немедленно ехать в Восточный Берлин.

То, что в конце концов послали все-таки Веландера, вовсе не было игрой случая: он представил в высшей степени убедительную и конкретную разработку — сенсационную и шокирующую программу о немецкой службе безопасности Штази, железной рукой управлявшейся с собственным населением. Веландер писал, что в Штази существовали досье на миллионы граждан, сотни тысяч подвергались преследованиям, десятки тысяч гнили по лагерям и в психушках, а несколько сотен были тайно казнены. К тому же Веландеру, по-видимому, удалось наладить контакты с несколькими диссидентами, которые должны были рассказать о гонениях и преследованиях, которым они подвергались. И, наконец, как вишенка на торте — ему обещали дать интервью люди из самой Штази! Короче говоря, лучше быть не может.

Провожаемый напутствиями руководства и проклятиями коллег, Веландер со своей небольшой командой сел в самолет и улетел в Берлин. Правда, ему было невдомек, что тем же самолетом в Берлин отправились люди из СЭПО и шведской военной разведки. Ему также было неведомо, что уже сутки его телефон и телефон Тишлера прослушивались, что за Тишлером, который нервно метался между своей квартирой на Страндвеген, офисом и дорогими ресторанами на Нюбруплане, велось наружное наблюдение.

По прибытии в Берлин Веландер в первый же вечер ускользнул из гостиницы, чтобы встретиться со своим знакомым из Штази в пивной в западном секторе. Знакомым этим был капитан Штази Дитмар Рюль, который, впрочем, оперативной работой никогда не занимался, отвечал главным образом за кадры и административные вопросы. После приземления самолета наблюдение за Веландером было передано сотрудникам местной полиции безопасности, но они были настолько любезны, что позволили шведским коллегам следовать за ними.

Веландер и его приятель из Штази были весьма озабочены, даже нервозны. Они выглядели так, словно разыгрывали сцену из старого шпионского фильма времен холодной войны: выбрали столик в самом дальнем углу пивной и секретничали, сдвинув головы, чуть не час с лишним, потом по очереди ушли — сначала Рюль, а через полминуты Веландер. Рюль с толстым коричневым конвертом неизвестного содержания быстрым шагом вернулся в восточный сектор. Веландер, заметно повеселевший, возвратился в гостиницу, стараясь остаться незамеченным. Свидание документировано серией фотографий, сделанных специалистами из отделения контрразведки БКА.

Веландер встречался с Рюлем еще дважды, но уже в Восточном Берлине. Работу над телерепортажем он свалил на сотрудников. На третий вечер это им надоело, и они высказали Веландеру все, что они по этому поводу думают. Он оправдался тем, что его «человек из Штази» требует, чтобы они встретились один на один, без свидетелей, это его твердое условие, если они хотят, чтобы он пошел на интервью. Вся ссора шведских телевизионщиков записана, разумеется, на магнитофоны БКА.

Наутро томагавки были закопаны. Оператор и второй режиссер интервьюировали счастливых восточных немцев, которые поливали на чем свет стоит рухнувший режим: от Эриха Хонеккера и его Штази до вахтера в их доме, который, оказывается, был «редкой сволочью, полицейским осведомителем», и ближайшего соседа — «полицейскую свинью». Короче говоря, все шло нормально.

Но у самого Веландера что-то не складывалось. На пятые сутки ему в номер позвонил крепко поддатый Тео Тишлер. Он звонил из своей квартиры на Страндвеген в Стокгольме. Записанный разговор был очень коротким, в записи, полученной от БКА, он выглядел примерно так:

«Тишлер. Какого черта, парень? Тебе что, не хватает капусты?

Веландер. Вы набрали неправильный номер.

Тишлер. Алло, алло-о-о! Какого дьявола? Не бросай трубку!»

Запись прервалась.

Через неделю репортаж был в общих чертах готов. Оператор и второй режиссер заявили, что больше им в Берлине делать нечего. Оставалось записать только обещанное интервью с сотрудником Штази. Веландеру удалось выторговать еще двадцать четыре часа, и в воскресенье, 16 декабря, интервью, наконец, состоялось. Радостно возбужденный Дитмар Рюль приехал на условленное место в Западном Берлине.

Сначала он поговорил с глазу на глаз с Веландером, отчего тот тоже заметно повеселел, а потом началась запись. Рюль сидел спиной к камере, его представили как «секретного агента Штази майора Вольфганга С», голос по его требованию исказили до неузнаваемости — монотонным подвывающим басом он комментировал вопросы Веландера о чудовищных преступлениях, в которых якобы повинно его начальство, стараясь при этом любым способом ускользнуть от прямого ответа. Интервью заняло около часа, гонорар в полторы тысячи дойчмарок был выплачен, и в тот же день Веландер и его команда упаковали чемоданы и улетели в Стокгольм.

Вечером изрядно набравшийся Веландер позвонил Тишлеру из своего дома в Тэбю и сообщил, что чувствует себя отменно, рад снова оказаться дома, поездка была более чем успешной и что они еще до Рождества должны отметить это дело хорошим ужином… Тишлер положил трубку.

Репортаж Веландера остался, в общем, не замеченным публикой. Большинство конкурентов к середине января уже прикупили и показали куда более сенсационные материалы. Шефы посматривали на него косо: его репортаж ни в коей степени не отвечал радужным обещаниям, сделанным в представленной им заявке. Больше всего злорадствовали те, чьи предложения были отвергнуты в пользу Веландера.

Но, пожалуй, наибольшие основания радоваться были у знакомого Веландера из Штази: он быстро и безболезненно приспособился к переходу «на капиталистические рельсы». Бывший капитан Штази Дитмар Рюль не пал так низко, чтобы проверять билеты в метро или дежурить в гардеробе Исторического музея. За короткое время он приобрел три магазинчика в бывшем восточном секторе и занялся торговлей порнопродукцией и сексуальными игрушками.

Веландер, несмотря на прохладные рецензии, тоже был вполне доволен жизнью, как, впрочем, и Тишлер. Примерно через месяц СЭПО сняла наружное наблюдение и прослушку: картина была ясна, и, поскольку решения применять какие-то санкции не последовало, оставили все как есть. Впрочем, Веландер мог никуда и не ездить: американцы уже владели всей интересной информацией, и до Веландера с его приятелями им не было никакого дела.

— Интересно, сколько выложил Тишлер за то, чтобы ликвидировали их досье? — спросил Юханссон. Он никогда не мог заставить себя относиться к чужим доходам с подобающим профессии равнодушием.

— Не знаю, — покачал головой Берг. — Думаю, несколько сотен тысяч крон. Вряд ли больше. Цены на такого рода услуги к тому времени уже упали. Но, во всяком случае, — слабо улыбнулся он, — Тишлер заплатил достаточно, чтобы симпатяга Рюль утвердился в новой отрасли…

— А как вы узнали об экскурсии Веландера в Берлин?

— О-о-о! — Вид у Берга был такой, будто он дегустирует изысканное вино. — Если бы ты только знал, сколько осведомителей у нас было на радио и телевидении!.. Не говоря о газетах. Интересно посмотреть, как будет выглядеть неподкупная комиссия по проверке работы служб безопасности, когда выплывет эта сторона их многотрудной и бескорыстной борьбы за правду.

— Так что на таких, как Веландер, по-прежнему есть досье, — констатировал Юханссон.

— Только этого не хватало! — чуть ли не с гневом сказал Берг. — Ни в коем случае! Стал бы я пытаться утаить такого рода сведения и тем самым помешать четвертой власти в их важнейшей журналистской миссии! Только этого не хватало!

Вряд ли я доживу до результатов этой миссии, вдруг подумал Берг, и ему стало очень грустно.

[12]

Оставался всего один вопрос.

— Мне непонятно вот что, — заговорил Юханссон.

Берг кивнул. Вид у него был очень усталый, и впервые за время разговора Юханссон почувствовал нечто вроде сострадания. Скоро Бергу конец, подумал он, должно быть, у него есть дела поважнее, чем сидеть и отвечать на мои дурацкие вопросы, но все же продолжил:

— Допустим, я принимаю твои аргументы. Мне понятно, почему два года назад ты вычистил их из регистра: те двое, кто представлял какой-то интерес, к тому времени были уже мертвы. Одно мне непонятно… — Юханссон запнулся.

Может, плюнуть на все это? — подумал он.

— Спрашивай, — сказал Берг. — Если смогу, отвечу.

— Почему ты несколько месяцев назад вернул в дело о захвате посольства досье на них обоих…

Как раз в тот момент, когда ты сворачивал дела и клялся, что никаких скелетов в шкафу не оставишь, что я начну за чистым столом, закончил про себя Юханссон.

— Могу честно признаться: меня одолевали сомнения, — ответил Берг, — но военная разведка настояла. К тому же они намекали, что ожидаются новые сведения… В общем, я порассуждал и сунул их назад.

— А как ты рассуждал? — спросил Юханссон.

Взвешивал все за и против, объяснил Берг, причем довольно долго. Во-первых, против фактов не попрешь: и Веландер, и Эрикссон изрядно замазаны в той истории. Во-вторых, если любой более или менее грамотный парень из «комиссии правды» просмотрит материал о немецком посольстве, он тут же обнаружит, что архивы вычищены. В-третьих, вполне возможно, что в дело будут поступать новые материалы, о которых он не узнает по той простой причине, что уходит. И в-четвертых, он посчитал, что, согласившись исполнить просьбу военной разведки, он поможет улучшению отношений между двумя ведомствами.

— Не знаю, сколько раз мы собачились за все эти годы. Не думаю, что надо было в очередной раз дать им от ворот поворот, неважно, о чем шла речь. К тому же обоих фигурантов нет в живых. Поскольку Веландер и сам был журналист, волчья стая наверняка не станет трогать его наследников. Что касается Эрикссона… У него, насколько я помню, вообще не было родственников. И потом, я уже сказал, они обещали поделиться кое-какой информацией, а от таких предложений не отказываются.

— А ты не думаешь, что речь шла именно о нынешнем случае? — осторожно спросил Юханссон.

— Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, они хотели просто открыть канал, чтобы сливать и другие материалы, не только на Веландера и Эрикссона?

— Именно.

Например, на Штейн, подумал он.

— Мне тоже приходила в голову эта мысль, и я прекрасно понимаю, кого ты имеешь в виду, — слабо улыбнулся Берг. — Нет. — Он медленно покачал головой, желая подчеркнуть важность следующей мысли. — Данные получены от нашей собственной военной разведки, и с точки зрения политической безопасности мне трудно даже представить, чтобы они плели заговоры против собственного замминистра. Не могу разглядеть мотив.

Не можешь, значит, подумал Юханссон, но вслух, естественно, этого не произнес. Вместо этого он задал несколько уточняющих, нейтральных вопросов: не стоит будить медведя, даже если он ушел на пенсию и собирается умирать.

— Один мой сотрудник докладывал, что у коллеги из отдела по борьбе с терроризмом создалось впечатление, что эти данные обнаружились в архиве СИРА, — сказал Юханссон. — Но как же это могло быть, если ты утверждаешь, что Веландеру удалось вычистить имена еще в декабре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года?

— Антитеррорист наверняка напутал, — ответил Берг. — Я, например, совершенно убежден, что военные получили эти данные от американцев, а те, в свою очередь, из архива «Роузвуд». Другой возможности просто нет.

— Еще я совершенно не могу понять, почему они засуетились… С чего их так колышет дело двадцатипятилетней давности? Двоих уже нет в живых, через полгода истекает срок давности…

И при чем тут американцы, ты же сам сказал, что для них эта история интереса не представляет, подумал он.

— Я уже говорил, что много размышлял по этому поводу, — сказал Берг, — и к определенному выводу не пришел. Ты прав: выглядит странно.

— Единственное объяснение — они пытаются построить информационный канал, — упрямо повторил Юханссон.

И конечно же речь идет о Штейн, подумал он про себя.

— Значит, по этому пункту мнения ученых разошлись, — вымученно улыбнулся Берг.

Так я тебе и поверил, подумал Юханссон.

— Да, вот еще что, — вспомнил Юханссон и демонстративно поглядел на часы. — Убийство Эрикссона… У тебя нет никаких догадок по этому поводу?

— Ни малейших. Честно говоря, я всегда старался не лезть в дела коллег из «открытого» сектора. Я занимался своими делами, они — своими… Хуже или лучше… — Берг снова улыбнулся. — Но раз уж ты спрашиваешь… Загадка скорее в другом. Если даже ничтожная часть того, что я слышал и читал про Эрикссона, правда, надо удивляться, почему никто не прикончил его намного раньше. По-видимому, редкая была сволочь. Наверное, не один десяток его знакомых и коллег желали бы с ним разделаться. Но что это убийство как-то связано с захватом посольства?.. Нет, такая мысль мне в голову не приходила.

— То есть ты не считаешь, что, скажем, Веландер и Тишлер могли приложить к этому руку? — Юханссон словно не расслышал последние слова Берга.

— Я помню, мы обсуждали с Перссоном этот вопрос. Мы просматривали следственные материалы, кое-что надо было уточнить, и он тогда сказал совершенно определенно, что ни тот ни другой сделать это не могли.

— А когда вели наблюдение за Веландером и Тишлером в декабре восемьдесят девятого, ничего нового про Эрикссона не выплыло?

— Нет. Веландер и Тишлер его имя вообще не упоминали. Они же были его, если так можно сказать, ближайшими друзьями, хотя, могу сознаться, нам это казалось странным. Особенно меня удивлял Тишлер… Этот парень половину жизни проводит в телефонных разговорах, болтает с кем угодно, о чем угодно и на удивление откровенно. Ни разу не упомянул! Словно Эрикссона просто не существовало…

— Ну, не буду тебя больше беспокоить, — начал собираться Юханссон.

Что сказать? — подумал он. Что-то я должен ему сказать, он же умирает…

— Береги себя, Эрик, — произнес он серьезно. — Если ты не будешь себя беречь, я сам этим займусь.

— Приятно слышать, — ответил Берг. Тоже на удивление серьезно.

Часть VI

Другие времена, другая жизнь

28

Пятница, 31 марта 2000 года

На службе Юханссона ждал пакет.

— Господину шефу пришла посылка, — сообщил вахтер и протянул ему коричневый бумажный пакет — обычный, из супермаркета.

— Что-нибудь тикает внутри? — стандартно пошутил Юханссон.

— Нет. Обычные бумаги. Велено передать прямо в руки.

— Ты знаешь того, кто принес?

— Рассыльный. Симпатичный парень…

— Но ты его не знаешь, — улыбнувшись, констатировал Юханссон.

— Нет. Он сказал, что это стоит почитать, и пожелал приятных выходных.

— Очень мило с его стороны, — отозвался Юханссон, принимая пакет.



В коричневом пакете лежали две папки формата А-4 со следственными материалами семидесятых и восьмидесятых годов, магнитофонная бобина устаревшей модели, такие не используются уже с начала восьмидесятых, а также краткое, на одну страницу, резюме касательно шведского следа в захвате западногерманского посольства двадцать пять лет назад.

Перссон, решил Юханссон, откинувшись в удобном кресле, хотя никакой подписи под машинописным листком не было.

Резюме было написано на редкость толково. Хотя оно подводило итог содержащим несколько сотен страниц материалам следствия и сотням метров прослушки, через какой-нибудь час у Юханссона составилось полное представление, как было дело. К тому же он прослушал две записи голоса невинной жертвы, что само по себе было довольно необычно на его рабочем месте, особенно если учесть, что разговоры были записаны сотрудниками тайной полиции.

Первый телефонный разговор состоялся в мае 1975 года. Хелена Штейн звонит Стену Веландеру в университет и с гневом и отчаянием кричит, что он обманул ее и использовал, что он убийца и предатель и что она собирается пойти в полицию и признаться во всем. Эта угроза, судя по всему, беспокоит его гораздо больше, чем ее моральные проблемы. Но еще больше он взволнован тем, что она «настолько глупа», что звонит ему на работу. Ему не удается заставить ее замолчать, и он бросает трубку. Она тут же набирает номер еще раз, он просто не отвечает.

Второй разговор записан больше чем три года спустя, осенью 1978 года, в одном из лучших ресторанов Стокгольма. Молодой юрист Хелена Штейн, двадцати лет от роду, резко отчитывает Тео Тишлера, который на одиннадцать лет старше ее. Ее гнев прекрасно сформулирован и управляем, раскаивающийся Тишлер молча выслушивает все ее обвинения. И что интересно: несмотря на то что служба безопасности упорно отрицает обвинения в тайном прослушивании разговоров, качество записи на удивление безукоризненно, просто восхитительно.

Мне надо с кем-нибудь это обсудить, решил Юханссон, а поскольку вопрос был весьма серьезный, в собеседники годился лишь один человек — генеральный директор СЭПО, его непосредственный начальник. В понедельник, решил он, взглянув на часы. Пятница, конец рабочего дня… В комнате для совещаний, расположенной в двух шагах отсюда по коридору, его дожидается куча народу, и дома, на Сёдере, его тоже ждут.

Жена все равно придет раньше, подумал Юханссон и позвонил домой — предупредить, что задержится. Она уже была дома. Он выразил надежду, что Пиа не станет по этому поводу бить посуду.

— Не стану, — согласилась Пиа, — но только если ты купишь еду.

Цена вполне разумная, решил Юханссон и положил трубку. В крайнем случае его шофер подождет пять минут, пока он забежит на Южный рынок и купит продукты на выходные.



Не хватает времени, подумал он. Через три недели и три дня дело о захвате посольства будет списано за истечением срока давности и исчезнет с юридического горизонта. Не будет даже теоретической возможности предъявить кому-то обвинение в убийстве и других тяжких преступлениях. Вся эта история превратится в лучшем случае в материал для исторических и обществоведческих изысканий. Забудь посольство, уговаривал себя Юханссон, все равно ты не собираешься раскапывать эту кучу дерьма… А в случае Хелены Штейн, будем надеяться, речь и в самом деле идет о детской наивности.

Самое позднее через десять дней они должны представить в правительственную канцелярию результаты проверки личности будущего министра на высшую степень допуска. Там, наверху, очевидно, считают, что Хелене Штейн уже дан зеленый свет, что проверка в СЭПО — чистая формальность. Даже когда Юханссон позвонил ответственному за безопасность государственному секретарю и объяснил, что по чисто практическим причинам: много работы, непредвиденные события и так далее и тому подобное, — они вряд ли сумеют дать ответ раньше, чем в самый последний день отпущенного срока, даже тогда госсекретарь не проявил ни малейших признаков беспокойства.

— Ну что ж, придется с этим примириться, — сказал госсекретарь. Пожелал Юханссону хорошо провести выходные и положил трубку, что было весьма необычно: как правило, он задавал массу вопросов и требовал незамедлительного принятия мер.



Чем ты, собственно, занимаешься? — спросил себя Юханссон, усаживаясь на председательское место за столом совещаний. Охотишься за привидениями? Ничего подобного, успокоил он себя. Ты честно делаешь свою работу, не косишься ни вверх, ни вниз, ни направо, ни налево, у тебя чистый стол, не запятнанный историей (а если и запятнанный, то не по твоей вине), ты умен и компетентен. Ты сидишь здесь потому, что хорошо делаешь свое дело, в духе нового времени и, хочется верить, в интересах нации.

— Рад вас видеть, — начал он. — Есть одно дело, в котором мне нужна ваша помощь. Может быть, я ошибаюсь… Но, с другой стороны, как не воспользоваться случаем испортить вам выходные?

Неплохо, одобрил он сам себя. Это прозвучало весело и демократично, похоже, все сидящие за столом пришли в хорошее настроение и только и ждут дальнейших указаний. Ловкий парень этот Юханссон, решил Юханссон.



Не слишком много, не слишком мало, и только самые лучшие, — сказал он Викландеру, перед тем как ехать к Бергу, и теперь надеялся, что именно поэтому и только поэтому за столом сидели всего четыре человека, причем три из них — женщины. Кроме Викландера, его ждали инспектор Анна Хольт, инспектор Лиза Маттеи и инспектор Линда Мартинес. Новые времена, подумал Юханссон с удовольствием.



Сначала он коротко объяснил причину столь несвоевременного совещания.

— Нам из отдела персонального контроля передали решение вопроса о допуске, — сказал он. — Дело касается заместителя министра обороны Хелены Штейн. Мы точно не знаем, но есть сведения, что ее собираются ввести в правительство. До сих пор все ясно и понятно.

Юханссон налил себе чашку кофе, по-видимому, вовсе не собираясь передавать кофейник коллегам.

— О чем бишь я? — продолжил он. — Да… Почему нам передали дело Штейн? Да потому, что в юности… Потому, что наш высокоуважаемый коллега Викландер по чистой случайности обнаружил: ее имя названо среди имен четырех шведских граждан, подозреваемых в оказании помощи немецким террористам в захвате посольства ФРГ. Вообще говоря, никаких претензий к ней нет, она освобождена от всяких подозрений. Мой предшественник Берг провел образцовое расследование. Штейн, по всей вероятности, вообще не знала, чем занимаются ее друзья. Ее просто-напросто использовали. Тогда ей было всего шестнадцать лет* и, если мы вспомним, что дело о захвате посольства меньше чем через месяц уйдет в архив, у меня нет никакого желания в этом копаться…

И не только в этом, подумал он, храни нас бог от подобных историй…

— Почему же мы сидим здесь и тратим время, спросите вы с полным на то правом. — Юханссон дружелюбно улыбнулся. — А сидим мы здесь вот почему — и надеюсь, это и в самом деле единственная причина. Я старею, на меня вредно действует работа, у меня начинается паранойя, среди бела дня мне мерещатся привидения, и, чтобы спать спокойно, мне хотелось бы, перед тем как поставить штемпель высшей пробы на дело фру Штейн, убедиться, что у нее нет никаких других скелетов в шкафу.

— У шефа нет ничего конкретного? — спросила инспектор Мартинес.

— Ни грамма, — ответил Юханссон с большей, чем на деле ощущал, убежденностью. В голове у него копошилась неприятная мыслишка, но он решил пока ее попридержать. — Расскажи, как мы с тобой рассуждали. — Он кивнул Викландеру, из-за которого, собственно, и началась вся эта канитель.

— В связи с захватом посольства было обнаружено четверо шведов, — начал Викландер. — Двое из них, мы в этом почти не сомневаемся, являлись прямыми участниками теракта — Стен Веландер и Чель Эрикссон. Двое других, Теодор Тишлер и уже названная Штейн, по-видимому, мало что понимали в происходящем. О Штейн можно сказать с уверенностью, что она, как шеф и упомянул, просто ничего не знала.

А вот насчет Тишлера — черт его знает, подумал Викландер. Он был настоящим полицейским старой закалки, поэтому там, где было место для сомнений, он сомневался. Он налил себе кофе и, в отличие от Юханссона, пустил кофейник по кругу.

— Двое несомненных пособников уже мертвы. Один из них, Чель Эрикссон, был убит в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Убийство до сих пор не раскрыто, и я думаю, есть смысл еще раз перелопатить это дело, тем более что в нем фигурируют и Тишлер, и Веландер. Ни тот ни другой в убийстве не подозревались. Стен Веландер умер в девяносто пятом от рака. К тому же нам повезло. — Тут Викландер кивнул Хольт. — Анна была в составе следственной группы с самого начала, так что, думаю, она со знанием дела представит материалы.

— Замечательно! — Юханссон был искренне удивлен.

Даже предположить не мог, подумал он, она уже тогда работала в полиции! С Ярнебрингом, понятно. Впрочем, какое это имеет значение?

— Что ж… — Хольт неуверенно улыбнулась. — Еще бы мне не помнить Эрикссона, это было мое первое дело об убийстве… Хотя и неудачное.

— В следствии по убийству Эрикссона Штейн не фигурирует? — спросила Маттеи. — Я правильно поняла?

— Нет, ее фамилия не упоминается. Со скидкой на то, что вообще все следствие оставляло желать лучшего, и все-таки прошло десять с лишним лет… Нет, я совершенно уверена: фамилии Штейн в деле не было.

— И что тогда нам делать с этими материалами? — Мартинес с любопытством посмотрела на шефа.

— Хороший вопрос. — Юханссон улыбнулся и покачал головой. — Я хочу подчеркнуть: речь идет не о раскрытии старого убийства и тем более не о том, чтобы утереть нос нашим коллегам из «открытого» сектора. Просто надо еще раз взглянуть… на всякий случай: не прозевали ли мы чего? Продолжай, Хольт. Мы слушаем. — Он откинулся на стуле и сцепил пальцы на животе.



Несмотря на прошедшие годы, Хольт представила дело об убийстве на редкость ясно, сжато и по-учительски четко. Сначала она коротко изложила обстоятельства убийства: где, когда и как был убит Чель Эрикссон. Потом последовал психологический портрет убитого: одинокий, всеми ненавидимый, живущий до странности изолированной жизнью человек. Нашлись только двое, кого, и то с натяжкой, можно было назвать его друзьями, — Веландер и Тишлер. У обоих железное алиби, но, поскольку никто не собирается искать убийцу, она не станет углубляться в эти подробности.

Что касается мотива, продолжила Хольт, мнения в группе разошлись. Она сначала изложила версию Бекстрёма, потом сказала, что у них с Ярнебрингом была противоположная точка зрения. Они считали, что причиной убийства явились особенности личности Эрикссона, а вовсе не его сексуальная ориентация. Возможно, он угрожал кому-то, шантажировал, хотел кого-то использовать.

— Нехорошо так говорить о коллегах, — сказала Хольт, — но версия Бекстрёма больше говорит о самом Бекстрёме, чем об убийце.

— Мотив! — хмыкнул Юханссон и вскинул обе ладони, как бы защищаясь. — Не понимаю этой вечной болтовни о мотиве. Мотив совершенно неинтересен. Не могу вспомнить ни одного дела, где мотив помог бы нам раскрыть убийство. Нужны более весомые улики. Мотив!..

— Твой друг Бу Ярнебринг рассказывал мне еще тогда, как ты относишься к поискам мотива… — Хольт широко улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Хоть один нашелся, кто слушал, подумал Юханссон.

— …Но именно в этом случае он был уверен, что твоя теория не работает, — продолжила Хольт, не переставая улыбаться.

— Вот оно что, — протянул Юханссон. И ты, Брут, подумал он. — А у тебя какое мнение?

— В данном конкретном случае я согласна с Ярнебрингом, — твердо заявила Хольт и уже без улыбки посмотрела Юханссону в глаза.

— Значит, сделаем так, — медленно произнес Юханссон. Куда мы идем, подумал он. Эта девица как минимум на десять лет моложе меня, весь ее опыт в расследовании убийств уместится на ногте моего мизинца, и у нее хватает нахальства мне возражать! — Значит, сделаем так, Хольт. Не хочу показаться настырным, но для надежности все же давайте еще раз пройдемся по делу Эрикссона, выясним, не пропустили ли мы чего. Плюс к этому мне нужен психологический портрет Штейн. Как вы это все поделите между собой, меня не интересует, но к следующей пятнице все должно быть готово.

Тогда и у меня останется время поразмышлять, решил он.

— Я тоже не хочу показаться настырной, — сказала Хольт, — однако фамилия Штейн в деле точно не фигурирует. Даю голову на отсечение.

И это замечательно, подумал Юханссон, лучше быть не может. Вот его шанс закончить совещание и уехать домой, предоставив все остальное своим дорогим сотрудникам. Если бы не Маттеи… В чем-то она, похоже, сомневается. Что-то у нее есть за душой… А может быть, ему просто кажется, всему виной ее прячущие глаза очки в роговой оправе?

— Маттеи, — обратился он к ней, — есть вопросы?

— Может быть… — нерешительно ответила Маттеи. — А может, меня просто заносит.

Она неуверенно полистала лежащую перед ней папку с компьютерными распечатками и сдвинула очки на лоб.

— Тогда прошу, — произнес Юханссон, стараясь не выказать нетерпения.

Валяй, подумал он и, конечно, промолчал. Он мог бы так сказать Ярнебрингу или Викландеру, но не Маттеи.

— Я перед совещанием пощелкала немного насчет Штейн, — сообщила она.

Не сидеть же часами и разгибать скрепки в ожидании высокого начальства, подумала Маттеи.

— И что? — поторопил Юханссон.

Ну давай, выкладывай, женщина, подумал он. Судя по выражению лиц, остальные тоже насторожились.

— Вот здесь у меня распечатки… Теодор Тишлер и Хелена Штейн — брат и сестра. Двоюродные, правда. Это тот самый Тишлер, которого опрашивали как свидетеля в деле об убийстве Эрикссона.

— Что?! — На фоне наступившего молчания вопрос Хольт прозвучал неестественно громко. — Тишлер и Штейн — двоюродные брат и сестра?

— Да, — подтвердила Маттеи. — По моим сведениям — да. Мать Штейн — сестра отца Тишлера, то есть его тетка. Выходит, они кузены.

— О господи! — выдохнула Хольт и сцепила пальцы. — «Банда четырех»… Какой же идиоткой надо быть!..

— Извини, — перебил ее Юханссон. — Не будешь ли ты так любезна объяснить, о чем идет речь?

— Забудьте, что я говорила пять минут назад, — простонала Хольт. — Нет, какая идиотка!

— Все равно не понимаю.

— Извини, шеф. — Хольт встала. — Беру свои слова назад. Была в деле Штейн, была! Я сама сидела и любовалась на ее фотографию.

— Хорошо-хорошо… Объясни же, в чем дело!

— Я не принимала ее в расчет, потому что на снимке ей лет десять, не больше. Но в расследовании она упоминалась…

— «Банда четырех»,[28] — выговорил Юханссон с сомнением. — Ты сказала что-то о банде… Это имеет какое-нибудь отношение к политике?

Пронеси господи, подумал он. Только не политика!

— Нет, — успокоила его Хольт. — Китайцы здесь ни при чем. Они позаимствовали название из повести Артура Конан Дойля «Знак четырех» — о великом сыщике Шерлоке Холмсе.