Анна резко остановилась. Нахмурившись, она взяла племянницу за руку и развернула к себе. Роберто, заметив, что спутницы отстали, тоже притормозил и оглянулся.

– Запомни, Лоренца, – произнесла Анна строгим тоном, – есть только один человек, который может тебя спасти. Знаешь, кто это?

Племянница растерянно заморгала и помотала головой.

Анна для пущей убедительности ткнула в нее пальцем и отчеканила:

– Ты сама. Только ты можешь спасти себя, и никакой принц тут не поможет. Уж поверь.

Лоренца смешалась и побрела дальше, понуро опустив голову.

Слова тети сильно ее задели. Мать всегда твердила, что женщина становится полноценной лишь тогда, когда находит мужа и создает семью. Что мужчина призван защищать и опекать, а удел слабого пола – во всем от него зависеть. Подружки Лоренцы рассуждали точно так же. Кокетливо хихикая, они признавались, что учатся исключительно ради того, чтобы найти достойную партию. Для каждой из них «когда я вырасту» сводилось к просторному дому, который надо будет содержать в чистоте и порядке. К надежному мужу-добытчику, который возьмет на себя заботу о семье. К здоровеньким ребятишкам, которых предстоит нянчить и воспитывать. Она никогда не слышала, чтобы одноклассницы видели свое будущее как-то иначе.

А сама Лоренца чувствовала себя безнадежной неудачницей. Второй год подряд ее переводили в следующий класс условно, с хвостами по латыни и греческому. Вместо беззаботного лета, полного солнца, игр и развлечений, ей снова пришлось корпеть над учебниками. Отец, конечно, виду не подавал, но по его потухшему взгляду Лоренца безошибочно угадывала, как горько он в ней разочарован. И при этом он продолжал исправно отстегивать немалые суммы уже вышедшему на пенсию профессору Гаэтани, чтобы тот вдалбливал в голову дочери тонкости древних языков, которые казались ей бесполезными и малопонятными. К тому же она чувствовала себя уродиной – не то что ее подруги. Всякий раз, видя собственное лицо, усыпанное прыщами, она хотела разбить зеркало. Она перестала разглядывать свое отражение, прибавляла шаг, если зеркало попадалось на пути. Даже тетя Анна больше не называла ее красивой.

* * *

Как и каждый год, в преддверии Рождества почта преображалась. Поздравительные открытки, письма, подарки в красивой упаковке, корзинки с домашними лакомствами для родных, живущих бог весть где, – всему этому не было числа. Анна знала, что весь декабрь огромный стол в центре зала будет ломиться от подносов со сладостями. Тут тебе и мустаццоли[27], и миндальное печенье в форме рыбок, и забавные рождественские конфеты, похожие на крохотные ньокки, политые медом и обсыпанные жареным миндалем, – Анна до сих пор путалась в их замысловатом названии: то ли пурчиддуцци, то ли пурчеддруцци. А еще неизменные чашечки кофе и бутылочки домашнего лимончелло, которое искусно готовила Элена. Последняя вообще взяла на себя роль радушной хозяйки.

– Проходите, угощайтесь! – приглашала она всех входящих, указывая на стол.

Кармине за последнее время изрядно раздобрел, но все равно поминутно вскакивал, чтобы плеснуть себе лимончелло и взять какое-нибудь печенье. Когда он, жуя на ходу, возвращался за стойку, Томмазо провожал коллегу неодобрительным взглядом. Кьяра же, напротив, сделалась еще более худой и бледной: потолстели разве что стекла в ее очках. Она ни разу не польстилась на угощение и безвылазно торчала в комнате для телеграфа, склонившись над работой.

– Да брось ты, иди к нам! – увещевала ее Элена. И с досадой добавляла: – Ума не приложу, что с этой девчонкой. Вечно такая грустная!

– Ничего я не грустная! – огрызалась из своего закутка Кьяра.

В эти дни Анна металась по городку как заведенная, стараясь вовремя все забрать и доставить по назначению. Зачастую ей приходилось работать даже после обеда.

На это Рождество Джузеппина получила самый желанный подарок, о котором только могла мечтать: ее сын Мауро уехал из Германии, где, по его словам, с приходом Гитлера к власти «даже воздух сделался ядовитым», и вернулся в Италию с кошельком, потяжелевшим настолько, что его содержимого с лихвой хватило на обновление родительского дома.

– Заходите, синьора почтальонша, я познакомлю вас с моим сыном, – окликнула ее Джузеппина. Она стояла в дверях, поджидая Анну.

– Анна была так добра ко мне все это время, – рассказывала она Мауро. – Читала мне вслух твои письма, совсем как Феруччо прежде.

Мауро пожал Анне руку и горячо поблагодарил.

– Если вам когда-нибудь понадобится помощь – любая! – только скажите, – добавил он.

Анна смущенно улыбнулась, уверяя, что благодарить ее не за что – она лишь выполняла свою работу. Но Мауро, несмотря на протесты, всучил ей коробку лебкухен – нюрнбергских пряников.

– Попробуйте, пальчики оближете! – подмигнул он.

Синьор Лоренцо по-прежнему приветствовал Анну, вскидывая руку в фашистском салюте, хоть она и не отвечала на его жест. Однако в тот год он не отправил очередную присланную ему открытку обратно. Брат писал старику, что не желает больше слушать никаких возражений. Хватит уже, пора снова встречать Рождество всей семьей, вместе, нравится ему это или нет. «Мы с Ренатой, – сообщал брат, – приедем аккурат к рождественскому ужину».

Синьор Лоренцо так разволновался, что зачитал письмо вслух, в присутствии Анны.

– Рената – это ваша племянница? – полюбопытствовала та в надежде наконец разгадать тайну возвращенных открыток.

– Нет! – отрезал синьор Лоренцо.

– Ой, простите. Я подумала…

– Рената была моей невестой, – жестко произнес старик. – Они сбежали вместе однажды ночью, как воры.

Анна застыла с открытым ртом.

– Мне очень жаль, – ошеломленно пробормотала она.

Она попрощалась, пожелав собеседнику счастливого Рождества, хотя и сомневалась, что праздник принесет ему радость. Она продолжила путь, поймав себя на странном чувстве. В ее душе облегчение боролось с угрызениями совести.

* * *

У Даниэле пробивались первые, пока еще редкие усики. Пожилые работники на винограднике принялись над ним добродушно подшучивать.

– А малой-то наш вырос! – приговаривали они, хлопая парня по щеке или по плечу.

Даниэле в ответ вежливо улыбался, но в глубине души ненавидел эту жиденькую поросль над верхней губой. Усы смотрелись ужасно и вдобавок нещадно чесались.

Возвращаясь с виноградника с зарплатой в кармане, Даниэле спешил к себе в комнату и половину денег неизменно складывал в жестяную коробку на дне шкафа. За полтора года усердной работы ему удалось скопить приличную сумму, но на швейную машинку «Зингер», как у матери в ателье, пока не хватало. В той же коробке Даниэле хранил альбом с эскизами. Каждый вечер, после ужина, он желал всем спокойной ночи и уходил к себе, где часами напролет просиживал над альбомом, придумывая элегантные женские наряды. А когда точно знал, что мать отлучилась из дома по делам, прокрадывался в ателье, чтобы полистать свежий номер La Moda Illustrata или стянуть из корзины лоскутки, которые она выбросила за ненадобностью.

Иногда по вечерам Кармела открывала дверь ателье и, опершись плечом о косяк и скрестив руки на груди, спрашивала:

– Как прошел день?

– Хорошо, – бросал Даниэле, торопливо взбегая по лестнице в жилые комнаты.

– Синьор Карло сегодня был?

– Да, а как же. Он всегда там.

– По-прежнему хорошо к тебе относится?

Даниэле неизменно кивал, и этого безмолвного ответа Кармеле было достаточно. О том, что синьор Карло был к нему особенно добр и щедр, сын предпочитал не распространяться. Случалось, хозяин давал Даниэле несколько лишних монет сверх положенной платы. Передавая деньги, он заговорщически подмигивал – мол, никому ни слова. А во время двух последних сборов урожая и вовсе поручил парню ответственное дело. Прежде чем отправить виноград в чаны для прессования, Даниэле должен был лично осмотреть каждую гроздь и удостовериться, что все ягоды спелые и не помятые. Подпорченные велено было безжалостно выбраковывать.

Когда вино «Донна Анна» было наконец разлито по бутылкам, синьор Карло с гордостью вручил одну из них Даниэле.

– Обязательно дай попробовать дону Чиччо, – наказал он.

Вина такого диковинного оттенка юноше еще не доводилось видеть. Жидкость в бутылке, прозрачная и благородная, отливала нежно-розовым.

Дедушка, продегустировав напиток, одобрительно кивнул:

– Хорошее вино.

И долго принюхивался, улавливая в букете фруктовые нотки: вишню и землянику.

* * *

В канун Рождества семейство Греко собралось на ужин в доме Анны и Карло. На этот раз к ним наконец присоединилась и Джованна.

– В этом году я не дам тебе провести Рождество в одиночестве, – сказала ей Анна. – Ужинаешь с нами, и никаких отговорок. Можешь захватить Цезаря, если хочешь.

После обеда Анна и Карло занялись приготовлением угощения: он поставил бульон, а она принялась замешивать тесто для тортеллини и готовить начинку. Вторым блюдом планировалась знаменитая мясная запеканка Агаты – она сама на этом настояла.

Перед самым приходом гостей Карло поставил пластинку Нуччи Натали[28] «Лишь один час я бы любила тебя». Обняв за талию сияющую Анну в длинном платье из синего атласа, он повел ее в медленном танце. В свободной руке Карло небрежно держал дымящуюся сигару.

Когда все собрались – кто-то сел на диване, кто-то устроился у камина, а кто и просто остался стоять, – Карло откупорил бутылку «Донны Анны», разлил вино по бокалам, и все выпили за Рождество 1938 года.

Лоренца принесла с собой «Рождественскую песнь» Чарльза Диккенса. Свернувшись калачиком на диване, она принялась читать вслух. Роберто слушал, положив голову ей на плечо. Цезарь от обилия людей пришел в неописуемый восторг. Он носился по дому, виляя хвостом, и ежеминутно тыкался носом то в одного, то в другого, выпрашивая ласку.

В какой-то момент Анна взяла Джованну за руку, решительно увела наверх и усадила за туалетный столик.

– Сегодня тебе просто необходима помада и капелька духов. Праздник все-таки! – воскликнула она.

Она подкрасила Джованне губы вишневой помадой. Потом несколько раз нажала на пульверизатор, побрызгав духами ей за уши и на запястья. Этот аромат Анне подарил Карло на день рождения. Он специально заказал духи у модного парфюмера в Лечче. Перенюхав немало разных образцов, Карло в итоге остановился на композиции с базовыми нотами мускуса и сандала.

– Voilà! Полюбуйся на себя, ты же красотка! – сказала Анна.

Джованна придвинулась к зеркалу и принялась сосредоточенно изучать собственное отражение. От яркой помады и серебряной броши на груди ее глаза сделались еще выразительнее, лучась загадочным блеском. Если бы только Джулио мог ее сейчас видеть… Несколькими днями ранее он прислал ей рождественскую открытку с трогательным рисунком: девочка, сидя у окна, восторженно любуется кружащимися за стеклом снежинками. К открытке прилагался сверток с серебряной брошью в форме цветка и краткой запиской: «Надень ее и думай обо мне».

Когда Анна с Джованной спустились в гостиную, остальные уже рассаживались за овальным столом. Карло восседал во главе, слева от него устроились Антонио с Агатой, напротив – Лоренца и Роберто. Анна заняла место по правую руку от мужа и жестом пригласила Джованну сесть рядом.

Агата сложила ладони в молитвенном жесте, закрыла глаза и начала читать «Отче наш». Ее примеру последовали все, кроме Анны: та просто сидела, рассеянно массируя рукой затылок. Когда прозвучало «Аминь» и все перекрестились, Карло поднялся и наполнил тарелки: каждому по два половника тортеллини в бульоне.

– Джованна, тебе идет эта помада, – заметил Антонио.

Джованна смущенно покраснела и прикусила губу.

– Спасибо, – пробормотала она слегка охрипшим голосом.

Как же чудесно провести канун Рождества в кругу настоящей семьи, с наряженной елкой, зажженным камином, подарками, ждущими, когда их откроют, весельем и вкусной едой! Растроганная Джованна повернулась к Анне. В глазах у нее стояли слезы.

– Ты чего? – удивленно спросила хозяйка.

Вместо ответа Джованна порывисто ее обняла.

Агата закатила глаза, но, к счастью, никто этого не заметил.

Ровно в полночь все собрались вокруг елки, чтобы обменяться подарками и поздравлениями. Карло откупорил еще одну бутылку «Донны Анны». Пока все, весело и сбивчиво переговариваясь, рвали обертки и развязывали ленты, Антонио воспользовался всеобщей суматохой. Нагнувшись, он достал из-под елки продолговатый сверток, упакованный в золотистую бумагу.

– Pour toi[29], – произнес он, протягивая его Анне.

– Merci. – Она искренне улыбнулась в ответ и принялась разворачивать обертку.

Лоренца, сидя на ковре у елки и вертя в руках роскошную щетку для волос с посеребренной ручкой (подарок дяди с тетей), искоса наблюдала за происходящим.

– «Унесенные ветром», – прочла Анна на обложке книги.

– Я уже читал, мне очень понравилось, – сообщил Антонио.

– И что же тебя так увлекло?

Он на миг задумался.

– Скарлетт, главная героиня… Она чем-то напоминает тебя.

Анна улыбнулась, опустив взгляд на книгу.

– И еще мне по душе, – добавил Антонио, – что она всегда находит в себе силы идти дальше, даже после войны.

Откуда ему было знать, насколько пророческой окажется эта фраза!

Рождество 1938 года стало последним мирным праздником – и для семейства Греко, и для всего мира.

Часть вторая

Апрель 1945 года – июнь 1949 года

12

Апрель 1945 года

«Мы прерываем трансляцию, чтобы сообщить вам экстренную новость…»

Анна бросила полотенце на стол с неубранными остатками ужина и поспешила в гостиную. Присев на корточки перед радиоприемником, стоявшим в углу на тумбочке, она прибавила громкость.

– Немецкие войска капитулировали перед союзниками, – объявил диктор срывающимся от радости голосом. – Война окончена. Повторяю: война окончена!

– Карло! – закричала Анна, повернувшись к лестнице.

Муж возник на верхней ступеньке: в руке зубная щетка, в уголке рта – капелька пасты. Видеть его без усов было все еще странно: он сбрил их в одночасье, ни с того ни с сего. «Разонравились, напоминают о Гитлере», – заявил он.

– Что стряслось? – встревоженно спросил Карло.

Анна поднялась и с улыбкой кивнула на приемник.

– Немцы сдались.

Карло выронил щетку, сбежал по ступенькам и, обхватив Анну за бедра, поднял вверх.

– Отпусти меня! – смеясь, запротестовала она.

Но он продолжал ее держать и, запрокинув голову, воскликнул:

– Знаешь, а снизу ты еще красивее!

– В отличие от тебя с этой пастой на физиономии, – рассмеялась Анна. – Ну-ка, дай вытру.

Карло опустил жену на пол, и она кончиком большого пальца принялась аккуратно стирать пасту. – Вот, совсем другое дело. – И ласково провела ладонью по его щеке.

– Пойдем, расскажем Роберто!

– Завтра. Сейчас он уже наверняка спит…

– А может, еще читает.

Карло взял Анну за руку, и они поднялись наверх. Он осторожно приоткрыл дверь детской, освещенной ночником, который Роберто не выключал до утра. Сын спал на спине, уронив голову набок и прижимая к груди раскрытый журнал с Микки Маусом на обложке. Ему уже исполнилось двенадцать, но розовое лицо оставалось совсем детским. Подрастая, он все больше напоминал Анну: те же густые черные волосы, зеленые глаза, гордый профиль. А вот озорная улыбка и лукавый прищур достались ему от отца.

– Давай не будем его будить, он так сладко спит… – прошептала Анна.

– Как скажешь… – с легкой досадой отозвался Карло.

И притворил дверь.

Спускаясь по лестнице, они уловили сбивчивые голоса, доносящиеся с улицы. Ускорив шаг, они выглянули в окно гостиной: люди высыпали из домов, собираясь праздновать. Кто-то кричал: «Все закончилось! Закончилось!», кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то обнимался, кто-то барабанил в двери спящих домов, вопя: «Просыпайтесь!»

Анна и Карло переглянулись.

Он сорвал с вешалки пальто, накинул поверх пижамы, крепко сжал ладонь жены, и они вышли на улицу.

И сразу же бросились к дому Антонио и Агаты.

Карло забарабанил в дверь, в кабинете на первом этаже зажегся свет. Через пару мгновений на пороге возник заспанный Антонио в пижаме и недоуменно уставился на улыбающихся ему брата с невесткой. Оглядев сияющие лица людей и всеобщее ликование на улице, он наконец выдавил:

– Что, черт возьми, происходит?

– Пока ты спал без задних ног, немцы выбросили белый флаг, – улыбка Карло стала еще шире.

– Но… как же?..

– Сама не могу поверить, – вмешалась Анна.

– Кого еще принесло в такой час? – донесся встревоженный голос Агаты.

В розовом халате и чепце, из-под которого выбивались растрепанные седые пряди, она спустилась и встала рядом с мужем. Ее некогда медные волосы давно поблекли, а от уголков рта к подбородку пролегли глубокие складки, придавая лицу вечно удрученное выражение.

– Что стряслось? Народ спятил? – добавила она, глянув на творящийся на улице переполох.

– Война кончилась, Агата, – пробормотал Антонио, едва сдерживая слезы.

Агата стиснула его руку и истово перекрестилась.

– Слава Богу, – прошептала она.

– Эй, пошли скорей будить Нандо, пусть открывает бар! Надо это обмыть! – весело гаркнул какой-то мужик. И толпа радостно повалила следом за ним.

Словно только сейчас поняв, что она стоит перед всеми в ночной сорочке, Агата попятилась и скрылась в доме.

Анна вспомнила об этом, лишь когда они с Карло уже вернулись домой: в ее памяти всплыло, как в кабинете зажегся свет и почти сразу распахнулась дверь, а на пороге возник заспанный Антонио в пижаме.

– Выходит, они уже не спят вместе? – в лоб спросила она мужа.

– Ты о ком, милая? – переспросил он, ежась от холода.

– О твоем брате с Агатой…

Карло пожал плечами.

– Не наше это дело.

– Естественно. Просто стало любопытно, – ответила Анна, всем своим видом показывая, что ей, в общем-то, все равно.

* * *

Анна вышла из дома и с наслаждением вдохнула полной грудью: воздух уже благоухал весной и глицинией, особенно в этот ранний час. Закрыв за собой дверь, она взялась за руль велосипеда, прислоненного к стене, и выкатила его во двор.

– Доброе утро, синьора почтальонша, – как обычно поприветствовала ее соседка, которая каждое утро усердно подметала клочок тротуара перед своим домом. Анна коснулась козырька кепки в знак приветствия и села на свой «Бьянки-Супрема» – женскую модель, купленную за 900 лир в 1940-м, когда Фаусто Коппи впервые выиграл «Джиро д\'Италия». С тех пор велосипед стал для нее верным спутником, позволяя ее бедным ногам, огрубевшим за годы беготни по булыжным мостовым, наконец отдохнуть.

В основном Анна использовала его на работе. Именно на нем она изо дня в день доставляла все эти телеграммы от военного министерства с повестками на фронт. Сколько она видела мужчин, уходивших на войну, оставляя в отчаянии родных и любимых… Кто-то из них не вернулся, и не о каждом из них было известно, где и когда он погиб. Другие носили в душе и на теле шрамы, оставленные войной, которые никогда не затянутся. Анне рассказывали, что кое-кто, лишь бы не возвращаться на передовую, обливал себя кипятком, получая страшные ожоги.

Каждый раз, получив пачку повесток, Анна с колотящимся сердцем перебирала их – и, лишь убедившись, что там нет ни Карло, ни Антонио, с облегчением прижимала руку к груди и переводила дух. Ровесников Карло пока не призывали, а уж Антонио, которому было за сорок, точно не заберут, утешала она себя. И на сердце становилось легче.

А сколько фронтовых писем ей довелось зачитывать родителям, сестрам, женам и невестам, на лицах которых застыли усталость и горе. Многих из этих ребят Анна и в глаза-то не видела – ну разве что мельком, проходя мимо. Однако их слова, строки их писем врезались ей в память…

Джузеппе, рабочий с «Винодельни Греко», отправленный воевать в Россию, ничего не рассказывал жене Донате о фронтовых буднях, он писал только о своих снах: как ночами, лежа в холодном смрадном укрытии, он мечтал оказаться рядом с ней, погрузиться в уют привычной жизни, состоявшей из мелочей, которые, как оказалось, были нужны ему как воздух. Франческо, младший сын четы, державшей табачную лавку, где отоваривался Карло, благодарил родителей за присылаемый табак и просил еще и еще: только так удавалось раздобыть лишнюю порцию еды – выменивая курево на хлеб у сослуживцев. «Мама, я постоянно, постоянно голодный», – неизменно заканчивал он свои письма. Пьетро, до войны работавший каменщиком, писал сестре Марии с Украинского фронта, как они с товарищами двести километров шли вдоль Северского Донца и какими он видел пленных в долине, занятой немцами: сбившиеся в кучу под дулами автоматов, изможденные, голодные, гадящие под себя, словно скот. «Лучше сразу подохнуть, чем так», – признавался он. Андреа, который в базарные дни помогал отцу за прилавком с сырами, умолял свою Аннунциату не поддаваться печали, верить, что война кончится, так или иначе, и обещал, что, когда он вернется, каждый день для них будет праздником…

* * *

Анна вырулила на площадь, приятно безлюдную и тихую в этот ранний час, и направилась к бару «Кастелло». Сойдя с велосипеда, она взглянула на свои прямоугольные часы: их подарил ей Антонио на день рождения, в мае 1935-го, и с тех пор они не покидали ее запястья. Надо же, сегодня она приехала рано и могла позволить себе роскошь выпить кофе сидя! Прислонив «Бьянки» к стене, Анна устроилась за одним из столиков на улице. Фернандо курил свою неизменную утреннюю сигарету, привалившись к дверям парикмахерской; худощавая, но крепкая жена Микеле выгружала на тротуар увесистый ящик с апельсинами; а угол, где некогда сидел чистильщик обуви Марио с вечно перепачканными ваксой руками, навсегда опустел. «Не дай Бог кому занять мое место – я вернусь!» – грозился он перед уходом на фронт.

Улыбчивый Нандо принес Анне кофе с граппой, и она с наслаждением вдохнула резкий аромат. Бармен по-отечески похлопал ее по плечу и вернулся за стойку: за эти годы он сильно похудел, и старый белый фартук приходилось обматывать вокруг талии дважды.

Смакуя последний глоток, Анна заметила грузную фигуру Элены, вышедшей из проулка, где по субботам торговали тканями. Кривясь от боли, Элена медленно ковыляла к еще закрытому почтовому отделению. В последнее время она постоянно жаловалась на свои лодыжки – мол, раздулись, что твои дыни, – что превращало каждый шаг в пытку. Вздохнув, женщина достала из сумочки ключ и отперла дверь.

Анна подошла к ней, ведя за собой велосипед.

– Тебя что, выгнали из постели ни свет ни заря? – удивленно воскликнула Элена.

Дмитрий Силлов

– Да что-то не спалось, – ответила Анна, опуская сумку на стол.

ЗАКОН СНАЙПЕРА

– Можешь мне не рассказывать! – закивала Элена, стаскивая пальто. – Я уж и забыла, когда последний раз высыпалась. Порой кажется, будто до сих пор слышу эти треклятые сирены.

Через несколько мгновений к ним присоединилась Кьяра. Все такая же миниатюрная, в очках с толстенными линзами, она тем не менее улыбалась куда чаще прежнего. По слухам, ей удалось покорить сердце нового доктора – того самого, что приехал в городок во время войны и до последнего ухаживал за ее матерью. Элена то и дело отпускала двусмысленные шуточки, пытаясь разузнать подробности, но куда там – Кьяра была нема как рыба.

Вошел Кармине, опустив голову и слегка прихрамывая. Бороду ему пришлось сбрить, когда его призвали на фронт, но теперь она снова отросла – жесткая, с проблесками седины. О тех считаных днях на передовой Кармине никогда не рассказывал: городок лишь знал, что он ушел вместе с чистильщиком обуви и что 30 августа 1942-го Кармине выжил, а Марио – нет.

Автор выражает искреннюю благодарность Митенкову Андрею Федоровичу, начальнику отдельной группы радиационной разведки города Припять, «Рыжего леса», кровли 3-го энергоблока, с июля 1986 по март 1987 года выполнявшего особо опасные работы по локализации высокоактивных отходов в районе 3-го энергоблока и «Саркофага», а также его отцу Митенкову Федору Михайловичу, непосредственному участнику ликвидации последствий аварии на Чернобольской АЭС за неоценимую помощь в создании этой книги.
Оба они находились на нефтяном танкере «Сант-Андреа», только что вышедшем из порта Таранто по направлению к Греции, когда два десятка английских самолетов разбомбили судно. Корабль вспыхнул и пошел ко дну. Кармине вернулся домой с обожженной ногой, но его скверный характер остался прежним.

Буркнув обычное «Привет», он сразу уселся на свое место. А когда Элена осведомилась, как у него дела, он, потеребив бороду, ответил:

– Нормально, как еще-то?

Это означало: вторую порцию утреннего кофе он пока не выпил.

Томмазо пришел последним. Мягко улыбнувшись, он пожелал всем доброго утра и, прижимая к груди потертый кожаный портфель, проследовал к своему столу. Анна, как обычно, заметила: глаза начальника с каждым днем все больше тускнеют. Еще бы – его прежний лучистый восторженный взгляд угас той страшной ночью, когда война отняла у него самое дорогое – его Джулию. Сердце этой хрупкой девушки, которую он так любил, не выдержало воя очередной воздушной тревоги, вырвавшей ее из сна. Джулия умерла по дороге из дома на маслодельню Антонио, которая днем служила пунктом выдачи продовольствия по карточкам, а ночью превращалась в самое надежное бомбоубежище в округе. Стоило раздаться этому жуткому пятнадцатисекундному вою, чередующемуся с таким же периодом тишины, как люди со всех ног неслись туда, на ходу запахивая пальто поверх пижам и ночных рубашек. Сколько ночей провели они там, прижимаясь друг к другу под тяжелыми шерстяными одеялами! И лишь детям удавалось забыться сном на руках у матерей, в то время как взрослые обменивались перепуганными взглядами, напряженно прислушиваясь в ожидании самого худшего.

И вот теперь худшее было позади.

* * *

Набив сумку, Анна вышла на улицу, села на велосипед и покатила прочь. Не успела она отъехать и на пару метров, как сзади раздался автомобильный гудок.

Поставив ногу на землю, она обернулась: рядом притормозил Антонио и опустил стекло.

– Подбросить? – пошутил он.

– Нет уж, спасибо, я не доверяю твоей манере вождения, – усмехнулась Анна.

– И правильно делаешь! – рассмеялся Антонио.

Ему пришлось обзавестись правами год назад, когда брат отдал ему свой старый «Фиат-508». Карло купил себе «Фиат-1100» – новенький, блестящий, – и прежний автомобиль был ему больше не нужен.

– Да продай ты машину, на что она мне сдалась? Думаешь, я в свои сорок пять смогу научиться водить? – пытался отказаться Антонио, но Карло и слушать не желал.

– Сил моих нет смотреть, как ты ходишь пешком, ей-богу! – настаивал он.

– Так я люблю гулять, честно, – отбивался Антонио. Но в итоге сдался: – Ладно, но пользоваться им буду только в случае крайней нужды.

Глава 1. Закон Долга

Так и повелось: почти все время «Фиат-508» простаивал у дома, и Антонио заводил его, лишь если нужно было выбраться за пределы городка.

– Куда путь держишь? – спросила Анна.

Неопознанные личности, задержанные в зоне влияния группировки «Долг» и не имеющие индентификационного штрих-кода подлежат опознанию и индентефикации в ближайшей комендатуре. Граждане Зоны, находящиеся на территории влияния «Долга», обязаны сообщать в комендатуры группировки обо всех подозрительных личностях и способствовать их задержанию для опознания и индентификации. Граждане Зоны, уклоняющиеся от выполнения данной статьи Закона лишаются гражданских прав и подлежат ссылке на каторжные работы. Закон Долга, ст. 12, ч. 1
– На винодельню заскочу.



– Дай знать, если живым доберешься, – хмыкнула она. И, помахав рукой, вновь принялась крутить педали.

— И на хрена ты притащил сюда труп? Он же свежак, к ночи зомби будет. Немедленно выброси эту погань и не забудь отрубить голову.

— Я знаю, что делать со свежими трупами, Сидорович. Но у тебя есть связи в комендатуре, а Закон…

Антонио усмехнулся и свернул направо. На полпути, посреди пустынного проселка, мотор вдруг затарахтел и заглох. Озадаченный Антонио опустил глаза и понял, что с той самой минуты, как остановился поболтать с Анной, так и ехал на первой передаче, забыв переключиться. Пару раз чихнув, машина все же завелась, и Антонио, добравшись до винодельни, припарковался на просторной площадке, где дожидались своего часа повозки для транспортировки винограда.

— Плевать мне на Закон! Сегодня «Долг», завтра «Свобода» или еще «Монолит» какой-нибудь, не к ночи будь помянут. И все издают законы. У меня свой закон, парень, и плевать мне на «Долг». Выкидывай его отсюда, говорю тебе, да побыстрее!

Он толкнул приоткрытую массивную дверь и окликнул:

Голос того, кто не привык уважать законы был дребезжащим и на редкость противным. Голос второго гудел ровно и монотонно.

– Карло?

— И лучше сразу в «холодец». Чтобы ни костей, ни следов. На хрена мне это дежа вю? Было уже однажды, принесли соколика. Потом вся Зона кровью умылась и расширилась чуть не до Киева.

– Я внизу! – донеслось в ответ.

Я лежал на чем-то твердом. Это «что-то» неприятно давило на лопатки и затылок. Я попробовал сменить положение и удалось это мне неважно — в затылке словно взорвалась граната и я заорал. Во всяком случае так мне показалось. Наружу вырвался лишь слабый стон.

Антонио спустился в подвал, где в цементных чанах отстаивалось вино. Внутри, как и обычно, стоял собачий холод. Он невольно поежился.

Карло беседовал с пожилым мужчиной – тот был на голову ниже, с впалыми морщинистыми щеками, в подтяжках и кепке.

— Уже? Что-то рановато для новорожденного зомби.

– А вот и ты, Антонио, – поманил Карло брата, заметив его. – Знакомься, это Франко. Я тебе о нем рассказывал, помнишь?

Слева коротко лязгнул металл.

– Да, конечно, – кивнул Антонио, пожимая Франко руку.

— Нервный ты стал, Сидорович, — прогудел голос второго. — Не видишь что-ли? Не зомби это. Человек.

– Наконец-то договорились, – довольно сообщил Карло, положив руку тому на плечо.

— А мне один хрен… Чужой он. Первый раз его вижу. На Кордоне и без него чужих хватает, каждый день прут из-за периметра. Я в свое время Меченого тоже не выбросил, пожалел — и вон чего получилось. Зона уже сюда добралась, никогда такого не было…

– Похоже на то, – согласился Франко.

Я попытался открыть глаза. Удалось это не сразу, словно веки стянула твердая корка. В глаза брызнул свет. Я зажмурился и против воли застонал снова.

Металл лязгнул снова, но тише. Потом по мне пробежали чьи-то ловкие пальцы.

Речь шла о продаже пары гектаров земли неподалеку от хозяйства Греко – Карло давно положил на них глаз, мечтая расширить свои виноградники… А если точнее – он был просто обязан нарастить производство, поскольку дела наконец-то пошли в гору. Продолжать выпускать вино в военное время было непросто: большинство работников забрали на фронт, и хоть кое-кого из них заменили жены, рук все равно не хватало. Вдобавок перебои со стеклотарой вынудили Карло притормозить производство…

— Небогатый улов, Странник, — продребезжал тот, кого назвали Сидоровичем. — Выкидуха, два сухаря, сигареты… пять штук в пачке, часы китайские. От силы за все пятьдесят рублей. Идет? Или консервами-патронами возьмешь?

— Еще полтинник за утилизацию, если помрет, — прогудел Странник. — Или сам его тащи до «холодца».

А потом появились американцы. 11 сентября 1943 года, когда север еще оставался в руках немцев, король спешно бежал в Бриндизи, а вся страна погрузилась в хаос, американцы высадились в Таранто и в Бриндизи.

— А ты хорошо освоился в Зоне, парень, — хмыкнул Сидорович. — Принес задаром, а унес за деньги. Только хрен ты угадал. Мне его за двадцатку кто хочешь и куда хочешь оттащит. Бери на семьдесят рублей консервов, своего недобитка — и до свидания. Конечно, если не надумал продать свой нож. Подумай, я тебе за него дам очень хорошую цену.

— Нож не продается. Смотрю вот я на тебя и все думаю — Сидорович это кликуха, отчество или фамилия?

Карло мгновенно смекнул: вот шанс, которого он так долго ждал, чтобы шагнуть на новый уровень! Совершить, как он сам это называл, «скачок». Ведь кто-то должен снабжать выпивкой американских солдат. Так почему бы не он? Карло был готов поспорить на что угодно: эти чужаки в жизни не пробовали вина лучше, чем то, что делал он. Он велел упаковать ящик «Донны Анны» и погрузить в «Фиат-508».

— А поновее ничего нет? — проворчал тот, кого назвали Сидоровичем. — Остряки-самоучки. Что б вы тут делали без меня?

Я не очень понимал, о чем говорят эти люди. Мне было важно открыть глаза. И я сделал это.

Глаза, похоже, уже привыкли к свету, как привык к раздирающей боли мозг в районе затылка. А еще я откуда-то знал, что стонать можно только тогда, когда точно знаешь, что рядом никого нет. Иначе будет очень и очень плохо.

– А эти бутылки куда? – поинтересовался Даниэле, которого Карло повысил до смотрителя погребов, поскольку его предшественник отправился воевать на север.

Я сделал над собой усилие и, рывком приподнявшись на локте, попытался сесть. Меня качнуло, но в общем эксперимент удался.

– В Бриндизи, дружок, – ответил Карло, строча что-то за столом. – Доставим прямиком королю! – расхохотался он, указав пальцем вверх. – Это просто на пробу. Если я окажусь прав, отправлять придется куда больше.

Сидел я на подобии стола, грубо но добротно сколоченным из толстых шершавых досок. Пахло подвальной сыростью и чем-то слегка протухшим. Возможно, тухлятиной несло от толстого пожилого человека с маленькими поросячьими глазками на одутловатом лице. Толстяк сидел на дорогом кожаном вращающемся кресле, как-то не вяжущемся с окружающей обстановкой.

Даниэле недоуменно поглядел на него, но расспрашивать не стал.

Обстановка сильно напоминала продуктовый склад, совмещенный с армейской оружейкой. Вдоль стен громоздились ящики с надписями на разных языках, означающих одно и то же — «Тушеное мясо», «Опасно! Взрывчатка», «Сухой паек», «Патроны. Калибр 7,62»…

Вскоре к винодельне подкатил джип с тремя военными. Один из офицеров, пожав Карло руку, представился армейским интендантом. На ломаном итальянском он поблагодарил за любезный презент, который они получили и распробовали с превеликим удовольствием, а теперь вот приехали лично познакомиться с создателем этого дивного игристого розового вина, благоухающего вишней и черникой. Сияя улыбкой, Карло повел троицу осматривать винодельню. Даниэле иногда вмешивался, поясняя некоторые тонкости процесса – в основном с помощью жестов. В конце экскурсии офицер одобрительно кивнул и, прежде чем откланяться, заказал для своих войск приличную партию «Донны Анны».

Там еще много чего было понаписано на тех ящиках. На некоторых из них лежали стопки нераспакованных камуфляжных костюмов, усиленных бронепластинами, какие-то баллоны, картонные коробки…

А еще здесь было оружие. Автоматы, гранаты, винтовки, армейские ножи в чехлах и без. Какие-то явно бывшие в употреблении, со сбитым воронением и пятнами ржавчины. Другие новые, блестящие от заводской смазки.

– Я так и знал! – возликовал Карло, едва джип скрылся из виду.

Все это великолепие стерегли два комплекта уродливых доспехов, сжимающие в руках новёхонькие автоматы Калашникова. За круглыми наглазниками шлемов, защищенных светофильтрами, человеческих глаз видно не было, но я не сомневался, что внутри неподвижных армейских бронекостюмов находятся вполне подвижные люди. Хотя бы потому, что их оружие было направлено точно на меня и на светловолосого парня в застиранном и залатанном камуфляже, не в лучшую сторону отличающемся от новенькой униформы, разложенной на ящиках. Парень мрачно смотрел на меня и в его взгляде ясно читалось недовольство тем фактом, что я когда-то появился на свет.

— Вот и ладушки, — обрадовался толстяк, поворачиваясь к своему столу на котором стоял пожилой компьютер и отбивая на клавиатуре веселую дробь. Столбик цифр на древнем толстозадом мониторе стал на одну строчку длиннее. — Тело очнулось, стало быть, утилизации не требуется и до границы моего участка оно доползет само. А ты его за десятку проводишь. Правда ведь, Странник? — бросил толстяк через плечо.

Не помня себя от восторга, он схватил Даниэле за голову и звонко чмокнул в макушку. Паренек покраснел, но тут же, охваченный ликованием, рассмеялся.

Парень буркнул что-то невнятное, выбрал из ближайшего ящика пяток консервов без этикеток, побросал их в свой тощий рюкзак и направился к выходу. Блестящий от плохо вытертой смазки ствол в руках одного из охранников плавно двинулся за ним.

— А тебе что, особое приглашение?

* * *

Я понял, что это относилось ко мне. Сцепив зубы, чтобы не застонать, я сполз со стола и нетвердым шагом направился к толстой металлической двери. Ствол автомата словно нос преданной собаки проводил меня до выхода. Краем глаза я заметил, что бронированный урод неожиданно быстро сместился со своего места и захлопнул за мной тяжелую дверь. Изнутри прошуршали металлом о металл невидимые засовы.

Франко, приподняв на прощание кепку, направился к выходу.

Я вместе со своим провожатым оказался в небольшом коридоре, оканчивающемся ведущими вверх ступеньками. Вдоль сырых стен были свалены в кучу обломки ящиков, пустые консервные банки, какое-то тряпье. От куч мусора зловоние шло просто нестерпимое.

– Я дам знать, когда нотариус сможет нас принять, – бросил ему вслед Карло. – Ну что, братец, – повернулся он к Антонио, приобняв за шею, – какими судьбами? Сколько раз заглох по дороге?

– Всего один.

— Сука беспредельная, — отчетливо проговорил мой спутник, шагающий впереди. Его широкая камуфлированная спина, отягощенная рюкзаком, необъяснимым образом излучала крайнее недовольство. — Барыга хренов.

– О, прогресс налицо!

Сверху потянуло свежим воздухом. Странник непроизвольно ускорил шаг, слегка припадая на правую ногу. Я последовал его примеру. С каждой ступенькой, приближающей меня к спасительному свежему воздуху, боль в затылке становилась все менее ощутимой.

– Три дня тебя не видел, соскучился, – признался Антонио.

Наконец мы выбрались наверх.

– Сентиментальный какой, – усмехнулся Карло, потрепав его по щеке.

За моей спиной что-то щелкнуло. Я обернулся.

В этот миг в погреб заглянул Даниэле.

– Синьор Карло?

Логово Сидоровича снаружи выглядело как холм высотой в рост человека, теперь наглухо запечатанный еще одной стальной дверью. Не иначе автоматической. Над дверью имелись две бойницы. Одна пошире, другая, над ней, поуже. В узкой бойнице заговорщически подмигивал глазок видеокамеры, защищенный бронированным стеклом. А из широкой недвусмысленно торчал ствол пулемета. Еле слышно зажужжали сервомоторы и ствол плавно проехался туда-сюда, словно примериваясь, как бы половчее перечеркнуть наши фигуры огненным пунктиром.

– Да, мой мальчик? – отозвался тот.

— Пошли отсюда, парень, — буркнул Странник. — Гнилое место.

– Я пойду на виноградник. С укупоркой покончено.

– Отлично… Да, конечно, ступай.

Я не стал возражать.

Но Даниэле мешкал.

Место действительно было нездоровым. Позади логова Сидоровича вздымалась черная стена леса, слева, похоже, было болото или заболоченное озерцо судя по едва уловимому запаху стоялой тины и редкой поросли камышей. Оттого, наверно, в норе Сидоровича и воняло сыростью.

Впереди виднелись развалины. Когда-то это была деревня. Я знал, что из деревней люди часто сбегают в города в поисках работы, денег и развлечений. Так как ни того, ни другого, ни третьего дома найти было невозможно. Я так и сказал:

– Синьор Антонио, – смущенно начал он, – можно вас спросить… как там Лоренца поживает? Что-то давненько ее не видать.

— Брошенная деревня.

— Точно, — буркнул мой провожатый. — Стало быть, говорить ты не разучился. Что мы еще помним?

– Всяко бывает, – ответил Антонио, спрятав руки в карманы.

Я задумался, стараясь не отставать от Странника.

– Понимаю, – грустно кивнул Даниэле. – Может, на днях сводить ее в кино вместе с подружками? Развеется немного… С вашего позволения, разумеется. – И потупился.

– Спасибо, что беспокоишься, – пробормотал Антонио. Но просьбу оставил без ответа.

— Сидоровича помню.

– Да не волнуйся ты так, оклемается она, – встрял Карло. – Молодая еще, в вашем возрасте все быстро проходит.

— Молодец, — хмыкнул Странник. Похоже, настроение у него немного улучшилось. — А это что?

Даниэле без особого энтузиазма кивнул, распрощался и двинулся к лестнице.

Из кожаного чехла на поясе, которое называлось, кажется, кобурой он достал потертую штуковину, каких было навалом в норе торговца. Только те выглядели поновее.

– Деду привет передавай, не забудь! – крикнул ему вслед Карло. – И скажи – при первой возможности загляну его проведать.

— Плетка, — сказал я.

* * *

— Можно и так, — кивнул Странник. — А еще оно как называется?

Даниэле и Лоренца подружились в марте 1943-го, когда в нее по уши влюбился лучший друг Даниэле – Джакомо, сын Микеле, хозяина овощной лавки.

— «ПМ», волына, ствол, пушка, «Макар».

— Годится, — кивнул Странник, пряча «ПМ» обратно в кобуру. Он остановился и с сожалением посмотрел на меня.

– Гляди-ка, какой красотулей стала дочка Антонио Греко!

— Еще что помнишь?

Я снова задумался.

Джакомо пихал локтем Даниэле всякий раз, как Лоренца проходила мимо овощной лавки. Порой он подзывал ее свистом и манил рукой.

— Понятно. Называется не ходите мальчики к Выжигателю. Тебе еще свезло, причем два раза. Во-первых, живым вернулся, во-вторых не полным дауном. Только не пойму, почему у тебя с такими познаниями руки чистые, без наколок… Ну да ладно.

– Эй, ты чего, кто же так подзывает девчонок? – одергивал друга Даниэле и шутливо бил его по руке.