Пушкин Александр Сергеевич

Критика и публицистика

Джузеппе Дженна

«Во имя Ишмаэля»

Я не видел тебя вот уже десять лет и все же продолжаю тебя видеть. Я делаю все, чтобы удержать тебя в поле зрения, в надежде, что и ты меня увидишь. Ничто не оставило следа в моей памяти — только ты. Ты все еще издалека рассказываешь мне, как ты жаждешь и как боишься. Из нас двоих никто и никогда не будет в безопасности. Славной памяти Эджидио Дженна, мой Центральный массив
ПРИМЕЧАНИЕ

Изложенные здесь события являются стопроцентным вымыслом. Реальные люди и обстоятельства появляются в нашем повествовании лишь как элементы литературной действительности. Названия предприятий, государственных учреждений, средств массовой информации и имена политических деятелей используются здесь лишь как схематичные обозначения, символы и модели человеческих устремлений, вызванных ими к жизни, а следовательно, принадлежат мифологии, не имеющей ничего общего с конкретными фактами или исторической правдой. Образы ныне здравствующих или уже покойных государственных деятелей в этой книге — плод фантазии автора.

1

НАЧАЛО

Уотергейт стал для меня неожиданностью. Речь шла о совершенно абсурдной операции. Безумной операции. Не сходятся концы с концами. Из этого я заключил, что мы имеем дело не с одним планом, пусть даже плохо продуманным, — а с тремя или четырьмя разными планами, разработанными разными людьми. И все они пришли в столкновение друг с другом. Когда ставка в игре высока, происходит масса совпадений. Шекспир, конечно, был в этом убежден. Ничем другим нельзя объяснить «Макбета» или «Короля Лира». Норман Мейлер. «Призрак проститутки»
МИЛАН

27 ОКТЯБРЯ 1962

02:40

Человек в темном остановил машину, открыл дверцу, распахнул багажник, пошарил в темноте и вытащил сумку. Огляделся вокруг. Бульвар был пуст: темень и ни единого фонаря. Он подождал, пока глаза привыкнут к сумеркам и начнут различать очертания предметов. Увидел входные ворота. Перекинул через решетку тяжелую пухлую сумку. Вскарабкавшись наверх, перелез на другую сторону. Подошел к каменной ограде. Прикинул высоту на глазок. Довольно-таки низкая. Он снова перебросил сумку, прислушался к звуку ее падения с той стороны стены, поискал ногами опору в камнях, изъеденных влагой. Нащупал выемки, чтобы подтянуться на руках. Сорвался. С трудом снова стал подниматься. Рывком забрался наверх, уселся верхом на стене, глянул вниз и раскрыл рот от удивления.

Спортивное поле было на первый взгляд пустым, но на игровой площадке горели фонари. Встреча по регби состоялась под вечер, несколько часов назад, но в это время года темнеет быстро. Возможно, фонари просто забыли погасить. Теперь они разливали вокруг тусклый свет. От поверхности поля, взрыхленного, истоптанного после игры, поднимался пар. Стойки ворот — высокие, очень белые шесты — уходили вершинами в низкое черное небо. Странное, призрачное место.

У основания стены он увидел свою раздутую сумку. Оттуда торчала маленькая ручка синюшно-молочного цвета, искривленная, простертая к небу. Тогда он прыгнул вниз. Постоял немного, прислушиваясь. Слева, за кустами, совсем рядом, неожиданно послышался шорох, похожий на звук шагов. Возможно, сторож спортивной площадки. Его охватило смятение. Он вытащил пистолет: как бы там ни было, ему нужно было сделать свое дело. Подождал еще немного, прицелился. Шорох становился все ближе. Темнота казалась фосфоресцирующей, он мог разглядеть каждый листочек. Он приготовился. Кусты раздвинулись. Он почти нажал на спуск. Потом увидел ползущую по земле тень огромного уличного кота. Кот равнодушно приблизился к нему, подошел к сумке и принялся ее обнюхивать. Человек пинком отбросил кота, тот зашипел, но убрался восвояси.

Он вынул из сумки сверток. Поискал взглядом мемориальную плиту, увидел, как она блестит за стойками ворот, неподалеку от маленькой игровой площадки, — все по инструкции. Прижимаясь к стене, человек двинулся вперед. Ноги утопали в жидкой грязи. Человек тяжело дышал. Торчавшая из-под пластиковой пленки маленькая негнущаяся рука тянулась к небу, колыхаясь с каждым его шагом.

Он подошел к плите. Разглядел на ней имена партизан, расстрелянных в 45-м году. Приблизился к мемориальной доске, установленной на земле перед плитой с именами. На ней большими буквами были высечены благодарственные слова в память о погибших партизанах.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы приподнять плиту. Голыми руками он стал копать землю. Она была влажной, мягкой, казалось, даже дышала. Он выкопал что-то наподобие ямы. Засунул туда сверток, стараясь пригнуть вниз маленькую бледную руку. Засыпал сверху оставшейся землей. Немалого труда стоило поставить доску так, как ему было нужно. Руки не было видно, но доска стояла криво, земля была разрыхлена, и часть свертка вылезла наружу. Завтра утром его обнаружат. Это ему и требовалось.

Человек вдохнул острый аромат, исходивший от комка дерна, который он вырвал, пока копал: из него торчали белые тонкие нити корешков, похожие на червей.

Человек вернулся тем же путем, замечая, что по мере того, как он движется, смещаются и контуры ворот.

Он перелез через стену, затем через ворота. Направился к машине. Перевел дух и вытер пот. Завел мотор и нажал на газ. Прибавил скорости. Бульвар был пуст, ни один фонарь не горел. В зеркале заднего вида отразился искристый блеск искусственных огней спортивной площадки Джуриати. Он еще прибавил ходу, и автомобиль въехал в лабиринт темных миланских улиц.



Ишмаэль начал свою работу. Это был первый сигнал. Труп ребенка занял положенное ему место.

МИЛАН

23 МАРТА 2001

03:40

Старик курил «житан». Словно зачарованный разглядывал рисунок на сигаретной бумаге.

Американец следил за ним из окна, но Старик не мог его видеть.

Это уже не та желтоватая «папье маис»,[1] к которой он привык. Был даже фильтр. Серовато-голубой дымок поднимался мягкими, необыкновенно четкими кольцами, и, глядя на них, Старик испытывал еще большее восхищение. Иногда этот прерывистый поток дыма выглядел будто сделанным из гипса, или же казался воплощением какого-то математического уравнения, или духом, чистым духом, — так размышлял Старик. Потом он стряхнул с себя наваждение. Было холодно. В окнах дома, за которым он наблюдал, свет не горел. Неисправная неоновая лампа в подъезде мигала и время от времени гасла, у Старика было ощущение, что он почти слышит потрескивание тока, от которого светится газ в трубке, ему казалось, будто он находится там, под неисправной лампой. Входная дверь из матового алюминия, с облупившейся от времени позолотой, лестница со ступенями из грубого камня, истертого бесчисленными ногами. Он мог разглядеть ковровую дорожку, когда-то красную, а теперь старую, потемневшую и протертую посередине. Чуть дальше, у лифтов, торчал какой-то декоративный цветок. Неизвестно — настоящий ли. Возможно, один из этих, искусственных, пластмассовых, которые годны лишь на то, чтоб собирать пыль, — безжизненных, бесцветных.

Он видел, что до наступления сумерек множество людей входили в подъезд и выходили оттуда. Однако Американец не появлялся. Все говорило о том, что он был уже дома, когда пришел Старик. Достаточно было набраться терпения, закутаться поплотнее в пальто, спасаясь от сырости при помощи «Житан», чтобы дождаться: рано или поздно Американец должен выйти. Другое дело, конечно, если его нет дома. Никто не поручится, что он вернулся в эту квартиру. Сведения были свежими и надежными, однако Американец часто переезжал с места на место. Он всегда был настороже. Неделей раньше, когда он прибыл в Италию, его пытались застрелить в аэропорту. В туалетной комнате. За ним вошли двое. Так обычно и делается, они действовали правильно. Все как надо. Старика с ними не было. Он только руководил операцией. Войдя в мужскую уборную, два агента стали ждать, пока в ней не останется никого, кроме Американца. Они проверили все кабины, заглянув под двери. Ничего не увидели. Подождали еще: может, тот подобрал под себя ноги. И тут они совершили ошибку. Грубейшую ошибку. Они должны были поступить так: один остается в мужском туалете, другой проверяет женский. Они не смогли убедиться в том, что, повернув за угол по направлению к уборным, Американец вошел в мужскую. Они не имели возможности это проверить, опасаясь быть замеченными: нельзя было допускать, чтоб у того появились подозрения. Они поступили верно, но только наполовину. Что касается другой половины, то все пошло решительно не так. Они ждали, ждали, потом стали вышибать двери — и ничего. Тут они осознали свою ошибку. А Американец тем временем исчез, улизнув из женского туалета.



Именно после этого прокола, после того, как спецслужбы потеряли Американца, Старик и решил лично принять участие в операции. Ему дали фотографию, сделанную на всякий случай в момент, когда Американец свернул в коридор по направлению к туалетам в Мальпенсе. Сукин сын! Типичное лицо любителя жвачной резинки. Обычный взгляд, как у всех американцев: пустой, бычий, пресыщенность в глазах, ничего не выражающих, кроме смутного сознания своего превосходства над всеми окружающими. Светло-рыжие волосы неаккуратно закрывали порядочную лысину на затылке. Это американское дерьмо было одето в зеленую непромокаемую ветровку. За собой он вез синтетическую сумку с черной ручкой. Как знать, заметил ли Американец, что его фотографируют. Да, его не убили, но по крайней мере сфотографировали. Это все равно что наполовину убить.

Однако потребовалось много усилий, чтобы узнать, где он остановился. Он должен быть в Милане, это достаточно очевидно. Ему предстояло довести до конца по меньшей мере две операции. Сведения о них, кстати, были весьма путаными. Но задача заключалась не в том, чтобы выяснить, что должен выполнить Американец. Достаточно было знать, что у него дела с Ишмаэлем. Он работает на Ишмаэля, это точно. Надо найти Американца и уничтожить. Вместо него пришлют другого, но ведь тем временем, насколько можно было судить, приблизится срок осуществления того главного дела, ради которого Американец прилетел в Милан. Ишмаэль хочет нанести удар — в Милане и немедленно. Не столь важно, что Американцу удалось выжить после покушения. Настоящей проблемой было найти его. Информаторам не удавалось получить сведений — ни единого — о его деятельности, потому что не удавалось установить, где он. Сначала надо было его отыскать, а потом имелось два варианта: либо убить сразу и ждать, когда приедет другой, потом того тоже убрать — и так до тех пор, пока не истечет назначенный Ишмаэлем срок, — или установить за ним слежку, посмотреть, чем он занимается, получше уяснить себе суть операций, которые он приехал осуществить, — и только тогда убить его.

В конце концов его нашли. Старик работал практически без отдыха, пытаясь откопать хоть какой-нибудь след, какое-нибудь свидетельство присутствия Американца. Он задействовал также свои личные, альтернативные источники информации, менее надежные, чем у спецслужб, зато разбросанные несколько беспорядочно и повсеместно, — сеть с широкими ячейками, построенную по настолько случайному принципу, что некоторые результаты могли поступить и оттуда. За шесть дней он позволил себе поспать всего 22 часа.

— Довольно скоро привыкаешь. Как будто становишься камнем. Думаешь, камень ничего не сознает? Он кажется тебе безжизненным, лишенным сознания, — но это не так. Камень тоже чувствует. Чувствует больше и лучше, чем мы. Он внимателен, потому что неподвижен. Недаром о него спотыкаются, когда меньше всего ожидают, — так говорил Старик парнишке, которого приставила к нему служба безопасности.

Парнишка порядком ему надоел. Он слишком хорошо знал, почему тот с ним: он должен был сообщать куда следует, контролировать одновременно и Американца, и самого Старика. Так было всегда, когда в деле был замешан Ишмаэль. Почему хоть раз служба безопасности не могла довериться ему? Его считают наемником — пусть… Старик улыбнулся: наемник, в его-то возрасте… Он многие годы работал на них, почему бы не довериться? Парнишка был плохо подготовлен, слишком молод. Сейчас это уже не важно. Он мертв. Именно парнишка нашел Американца. Он был у телефона в тот момент, когда Старик позволил себе поспать пару часов. Звонил служащий американской библиотеки. Сказал просто: «Он здесь». Американец был там. Старик хорошо знал, что агенты США пользуются американской библиотекой для отправки сообщений. Но на этот раз, видимо, случилось что-то непредвиденное и неожиданное, потому что агенты обычно не нуждаются в общении друг с другом. Они приезжают, делают свою работу и уходят. Даже когда эта работа долгая и сложная, состоит из многих этапов, как у Американца. Парнишка недолго думал. Он оставил записку, не разбудил Старика и в одиночку отправился выслеживать Американца. Чертов сукин сын — кто знает, чего он хотел, этот парень! Может, отличиться. Похоже на то. Так часто бывает. Ему было всего 30 лет… Проснувшись, Старик прочитал записку и поспешил в библиотеку. Американец как раз в тот момент выходил из уборной, оглядываясь по сторонам. Хорошо, что он, Старик, — практически невидимка: обычный, незаметный человек. Да к тому же старик. Чего можно опасаться со стороны старика? Бледное лицо, усталый вид, очки в тонкой оправе, жидкая бороденка, черное пальто — само воплощение заурядности. Старик осторожно протиснулся между столами со справочными компьютерами. Американец удалялся. Старик подождал, пока окажется вне его поля зрения, чтобы тот не мог видеть вход в туалет. Парнишка с размозженной головой сидел, прислонившись к унитазу, во второй кабине от входа. Времени не было. Старик спокойно вышел из туалета и неторопливым шагом направился к внутренней стеклянной двери, выглянул на улицу Данте. Посмотрев налево, он медленно повернул голову, чтобы выяснить, есть ли справа какие-нибудь следы Американца. Тот был именно справа и смотрел на него. Старик немедленно пошел налево, почти не задержавшись на лестнице, чувствуя, как по спине под пальто под взглядом Американца бегают мурашки. Завернув за угол, он вытащил мобильник и позвонил двум агентам, присланным по его требованию: те стояли, прислонившись к решетке, в метро на станции «Кордузио». Американец должен был выйти там. Не следовало вызывать у него подозрений. Следить за ним — конечно, но ненавязчиво. По одной-две минуте каждому. Посмотреть, не встречается ли он с кем-нибудь. Если встречается, то проследить за тем, вторым. И выжать из него все что можно. Заставить его сказать, где остановился Американец. В любом случае Американца лучше отпустить, дать ему уйти. Столько дерьма уже наложили. Оставалось надеяться, что он не переменит места жительства. Об убийстве на улице не могло быть и речи: попасть надо в голову, а он вряд ли позволит кому-либо приблизиться к себе настолько, чтобы можно было выстрелить ему в голову.

Старик оказался прав по всем пунктам. Прошло уже более 30 лет, как он работал с разведкой, как работал против Ишмаэля. Человек, с которым встречался Американец — это случилось на лестнице подземного перехода между собором и улицей Турина, — был пакистанцем или индийцем, а может, сенегальцем. Огромный, но рыхлый. Он передал Американцу небольшую папку. Они несколько секунд разговаривали. Потом Американец направился к станции метро. Пакистанец же снова поднялся на поверхность и пошел по направлению к улице Турина. Двое из службы безопасности не желали слушаться Старика, а хотели продолжить слежку за Американцем и дать уйти его связному. Старик почти рычал в мобильник. Он был в ярости. Он убедил их. Велел прекратить слежку, когда стало ясно, что пакистанец направляется в сторону площади Миссори. Те не хотели отступаться. Старик пригрозил, что головы им обоим оторвет. Тогда они отступились. Старик выглянул на площадь Миссори из-за угла Экуменической библиотеки и сразу же заметил идиота-пакистанца. Тот оглядывался по сторонам, старался понять, не следит ли за ним кто-нибудь после встречи с Американцем. Старик двинулся за ним следом. А пакистанец, гораздо более неопытный, чем можно было ожидать от связного Американца, свернул на улицу Дзебедия — в практически пустынный закоулок. Никогда не следует так поступать. Старик отправился за ним, стал догонять его, громко разговаривая по-итальянски по мобильнику, рассчитывая, что поравняется с ним непосредственно возле открытой двери подъезда. Затем неожиданно толкнул пакистанца внутрь, в темноту. На этой улице нет консьержей. В подъездах домов на этой улице всегда темно. Старик вытащил пистолет. Пакистанец не сразу сообразил, что происходит. Он попытался подняться на ноги, на ощупь. Огромный, но рыхлый. Не раздумывая, Старик тут же хладнокровно выстрелил и раздробил ему колено. Потом сунул ему в рот дуло пистолета и сказал по-английски:

— Считаю до трех. Адрес Американца. Раз, два…

Тот что-то забормотал. Старик вынул у него изо рта пистолет.

— На улице Падуи, — проговорил пакистанец.

— Номер, — настаивал Старик.

Тот пытался выиграть время. Старик снова принялся считать. На слове «три» он готов был выстрелить. Достаточно было и улицы. Но пакистанец… В самом деле, где они его откопали? Невероятно, чтобы Ишмаэль пользовался услугами такого идиота. К тому же пакистанца.

— Пятьдесят три, — произнес пакистанец. И Старик выстрелил.



Тело парнишки забрали из американской библиотеки, сменили уборщиков. Старик поспешил на улицу Падуи, 53, но он не мог знать, вернулся ли уже Американец или он покинул свое убежище. Что бы сделал он, Старик, на месте этого американского говнюка? Он бы вернулся. Если не возвращаться, нужно суетиться, вызывать еще одного связного или заказывать номер в гостинице. Притоны проституток находились под надзором — в мгновение ока можно было добраться до любого, кто вздумал бы переночевать у проституток. Все обычные гостиницы были зарегистрированы в системе on-line. За час можно было прочесать все и напасть на след любого, на чей след нужно было напасть. Отели, начиная от четырехзвездочных, регистрировались по той же системе on-line. Американец, видимо, не дурак. Пакистанец — да, тот был дураком, а Американец — нет. Он поймет, что лучше вернуться к себе. Переждать. При условии, что он убедился: за ним никто не следит. Да, сам он, Старик, пошел бы в дом 53 по улице Падуи. К шестидесяти годам инстинкт стал разумом, и ему нужно было доверять.



Через оконное стекло, под покровом темноты, Американец наблюдал за Стариком, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть на связанного человека, сидящего на кровати и похожего как две капли воды на него самого. Это был дрожавший от страха в темноте двойник Американца.



Старик ждал уже восемь часов. Было четыре утра. По небу разливался странный блеск, однородный свет, который проникал даже в оранжевые, тусклые огни фонарей, висевших над улицей в трех метрах от асфальта. Четыре часа десять минут.

Четыре двадцать.

Старик зевнул. Было холодно, изо рта шел пар. Без четверти пять. Без десяти. Без пяти.

Из подъезда вышел Американец.



Старик отодвинулся в тень. От противоположной стороны улицы его отделяло метров двадцать. Он прицелился в голову. На плече Американца — все та же черная сумка, что и на фото, одет в ту же зеленую куртку. Он оглядывался по сторонам, лицо выглядело мертвенно-бледным. Наверное, испуган и очень напряжен — ведь в полдень, в библиотеке, он не был таким бледным.

Внезапно Старик выстрелил.

Американец обмяк и замертво упал, как мешок с дерьмом. Старик быстро подошел к нему. Американец был мертв, он лежал ничком, уткнувшись лицом в тротуар. Старик выстрелил снова — с близкого расстояния, — в затылок. Потом огляделся. Никого. Носком ботинка, через подошву чувствуя кости скулы, повернул лицо Американца к себе. Черты, искаженные от ужаса. Странно. Мертвый он был почти неузнаваем. Казалось, это кто-то другой. Но все понятно, в конце концов. Эта маска в момент расставания с жизнью — идеальная форма страдания, маска смерти. Старик улыбнулся про себя и спокойно пошел пешком.



Через семь минут после выстрела из подъезда вышел Американец. Первым делом быстрым и точным движением огляделся вокруг. Стремительно пригнулся. Ничего. Старик ушел. Американец приблизился к присланному Ишмаэлем двойнику: тот был мертв, лицо искажено гримасой ужаса. Ишмаэль снова оказался на высоте. Трюк с двойником опять удался. Американец поднялся и быстрым шагом пошел прочь от трупа в направлении, противоположном тому, в каком, как он видел, спрятавшись в подъезде, уходил Старик.

2

ИШМАЭЛЬ

Потаенный девиз этой книги гласит: Ego поп baptizo te in nomine[2]… Остальное домыслите сами. Герман Мелвилл, из переписки с Натаниэлем Готорном
Инспектор Давид Монторси

МИЛАН

27 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА

04:30

По вине этих разрушителей семей, вносящих смуту в общественные устои, уничтожаются исконные родственные и семейные законы. А люди, семейные уклады которых подвергаются уничтожению, неизбежно, как мы знаем, будут низвергнуты в пропасть. Боже! Мы впадаем в тяжкий грех, ибо собираемся уничтожить наших людей в погоне за утехами и властью. «Бхагаватгита»
Он потянулся, развел руки, зевнул, широко открывая рот, — эдакий немой рык в тишине. Со спины, с вытянутыми в стороны руками, на фоне темного, тускло светящегося окна инспектор Давид Монторси казался призраком, домашним Иисусом Христом, распятым в сумерках, посреди Милана, в собственной квартире. Было 4:30 утра — невероятный час, час бессонницы. Давид Монторси подвигал челюстями, снова до предела развел руки, потом встряхнулся и рухнул на стул, проклиная бессонницу. Кофе никак не закипал. Жена все еще спала в другой комнате.

Бессонница мучила его уже года два. Днем он выглядел бледной тенью. Бессонница стала его навязчивой идеей. Он был одержим только одной мыслью и постоянно повторял себе: «Что за наказание…» Он даже не спрашивал себя, почему не спит, почему каждую ночь попадает в эту черную дыру. Он не бодрствовал, но и не спал. В 6 утра он почувствует себя совершенно разбитым и заснет жарким, тягучим сном до восьми. А кофе никак не закипал. Давид заглянул в спальню, украдкой посмотрел на жену. Белая среди белых простынь, она безмятежно спала. Он стоял, прислонившись к косяку, и завидовал ее сну. Легкое посапывание в плотном мраке комнаты, едва слышно: хр… хр… хр… Она спала. Он почти ненавидел ее.



Тут подоспел кофе. Он вздохнул с укоризной (знать бы, кому адресовать этот вздох: кто виноват в его двухлетней бессоннице?), выпрямился: это был настоящий гигант — 194 см на 91 кг, — налил кофе в чашку, снова плюхнулся за стол. У него были темные, почти ничего не выражающие глаза (на приемной комиссии при зачислении в отдел расследований ему даже устроили дополнительный осмотр: глаза психически нездорового человека, сказали ему). Он улыбнулся в темноту. Белая, чисто выбритая кожа — еще одна проблема: если у тебя мальчишеское лицо, кто будет всерьез к тебе относиться?

Он размешал сахар в чашке. Серая кофейная пена имела очертания сна. Неужели это последние дни мира? Давид задумался, глядя на водоворот пены. Кеннеди и Хрущев готовятся к последней войне. Газеты в эти дни напоминают сводки, извещающие о неминуемом конце. Ракеты на Кубе вызвали цепную реакцию. Неужели мы на пороге последней войны? Давид взглянул на молочно-белое небо за окном. А вдруг взорвутся атомные бомбы? Он представил, как небо разрывается в клочья, становится красным, синеватым, черным. Люди только об этом и говорят: вот-вот разразится Третья мировая война. Давид улыбнулся. Отхлебнул глоток кофе. Ужасно. Да пошли они в задницу — и Хрущев, и Кеннеди!

Потом он подумал о своей жене Мауре.

— По-моему, это химия, — сказала она однажды. — Мы обречены любить друг друга из-за химии. В любви есть что-то химическое. Нас тянет друг к другу как магнитом.

Какое-то время они постоянно повторяли это друг другу. Как давно не повторяют? Что-то изменилось. Маура беременна, она хочет ребенка. Но теперь она кажется тихой, подавленной, далекой. Не ребенок ли виноват? Он отогнал эту мысль.

Все спали, кроме него.

Он подумал: «Пошли они все в задницу».

Вернулся в спальню. Маура спала. Давид размышлял о болезни, которая постепенно подтачивала ее силы. С тех пор, как она забеременела, приступы не повторялись. Вначале он думал, что это эпилепсия. Приступы носили бурный характер, сильно истощали нервную систему, длились несколько часов, ослабляли организм. Она плакала, плакала, плакала. Ее распирало изнутри столь сильное и глубокое горе, что Давид был потрясен и тоже принял успокоительное после того, как на его глазах с Маурой впервые случился припадок. Было всегда трудно говорить об этом… Ее буквально ужасала мысль о том, что она сошла с ума.

Давида охватила нежность.



Он наклонился к ней, наблюдая, как она спит. От нее исходил бледный свет.

Он посмотрел на стрелки будильника. Шесть часов. Он вдохнул в себя жаркий неиспитый воздух сна — как будто далекий запах человеческого лица, лихорадки, — розовое дерево в темноте. Осторожно приподнял руку Мауры. Обнял себя ее рукой, вздохнул в последний раз. И забылся сном без сновидений.



Телефон грубо зазвенел в половине седьмого. Звонили из отдела расследований. На стадионе Джуриати нашли труп ребенка.

Американец

МИЛАН

23 МАРТА 2001

05:30

Александр Сергеевич Пушкин

Тот, кто думает, что убит, и тот, кто считает себя убийцей, — оба ошибаются. «Бхагаватгита»
Критика и публицистика

СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ 1824-1836

Американец медленно шел в направлении, противоположном тому, в каком удалился Старик, застрелив двойника. Трюк с двойником сработал. Ишмаэль велик. Они везде и всегда пользовались двойниками. В Панаме, когда надо было защитить Норьегу, эту «ананасовую морду», и заставить весь мир поверить в то, что они на него покушались. В Гондурасе, когда армянин Лачинян пытался с помощью военного переворота свергнуть диктатора Роберто Суасо Кордову, и двойника для него подобрали на севере страны, где тот арендовал земельный участок. В год, когда Киссинджер обратился к Израилю, чтобы получить от Тель-Авива помощь для Претории, и потребовался двойник для южноафриканского премьер-министра Джона Форстера, бывшего нациста, направлявшегося в Иад Вашем для возложения венка в память о жертвах Холокоста, — того самого, который прежде уничтожал евреев десятками. Двойники погибали в любом случае. Он, Американец, всегда оказывался в нужном месте. Перед нападением, перед тем, как раздастся последний выстрел, напряжение, похожее на электрический разряд, вызывало у него колики в животе, от которых едва ли не слезы навертывались на глаза. К этому он так и не привык. Однажды ему самому пришлось прикончить двойника, которого ранили, но не убили двое палестинцев; он сделал при этом вид, что явился помочь. А в этот раз, когда он вернулся в Италию ради Ишмаэля, чтобы помочь Ишмаэлю и сделать его еще более великим, ему самому понадобился двойник, и Ишмаэль доставил его.

Публикации 1824-1830 гг.

Старика он заметил на улице Данте, в американской библиотеке. Сколько раз он уже работал в Италии? Несколько десятков — даже сбился со счета. Италия… По-итальянски он говорил свободно, без акцента, потому что в американском Центре Италия считалась приоритетным направлением, по крайней мере до начала девяностых годов, и агентов учили в совершенстве владеть языком. Потом дела с Италией окончательно отошли на второй план. Теперь в стране англичане. И теперь здесь Ишмаэль. Предоставленный самому себе, вечно ото всех ускользающий Ишмаэль стал Великим Понтификом, Новым Папой, Вождем, Тем, кто останавливает и ускоряет время ради собственного удовольствия. Ишмаэль нуждался в нем, просил о помощи, и он, Американец, немедленно примчался в Милан, где Ишмаэль готовил новую операцию. Он, Американец, едва ли не вслух шептал слова, повторявшиеся за спиной Ишмаэля: «Будь благословен Ишмаэль — без него мы были бы ничем».

ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ \"СЫНА ОТЕЧЕСТВА\"

Он был Зодчим, Аннигилятором.

В течение последних четырех лет мне случалось быть предметом журнальных замечаний. Часто несправедливые, часто непристойные, иные не заслуживали никакого внимания, на другие издали отвечать было невозможно. Оправдания оскорбленного авторского самолюбия не могли быть занимательны для публики; я молча предполагал исправить в новом издании недостатки, указанные мне каким бы то ни было образом, и с живейшей благодарностию читал изредка лестные похвалы и ободрения, чувствуя, что не одно, довольно слабое, достоинство моих стихотворений давало повод благородному изъявлению снисходительности и дружелюбия.

Старик возник за спиной Американца в вестибюле американской библиотеки. Сперва нужно было убрать мальчишку: его засекли, хотели узнать, где он живет; действовать надо было в едином порыве — убрать мальчишку, неожиданно появившегося в библиотеке. И нужно было убрать его сразу, не раздумывая. Ишмаэль своим примером доказал: порыв — это заложенная в уме программа; следовать инстинкту — значит быстро согласовать свои действия с рассудком. Он стрелял из пистолета с глушителем. Закрывая дверь в туалете, услышал, как клокочет кровь, хлынувшая из горла мальчишки, как потрескивают, лопаясь, маленькие плотные пузырьки. Неизвестно, был ли мальчишка итальянцем. Никаких документов. Возраст? Между двадцатью пятью и тридцатью годами. Число врагов Ишмаэля возрастало, спасать Ишмаэля становилось все более сложным предприятием. Старик искал его взглядом, Американец это понял, едва выйдя из туалета. Они не смотрели друг на друга, но как бы пересекались краем глаза. Вероятно, Старик хватился мальчишки и сразу же все понял — он был профессионал.

Ныне нахожусь в необходимости прервать молчание. Князь П.А. Вяземский, предприняв из дружбы ко мне издание \"Бахчисарайского фонтана\", присоединил к оному \"Разговор между Издателем и Антиромантиком\", разговор, вероятно, вымышленный: по крайней мере, если между нашими печатными классиками многие силою своих суждений сходствуют с Классиком Выборгской стороны, то, кажется, ни один из них не выражается с его остротой и светской вежливостью.

Через несколько минут на площади Кордузио ему предстоял контакт с еще одним агентом Ишмаэля. Американец не мог не встретиться с ним. Тот агент — как горлышко бутылки; не выйти на контакт значило потерять Ишмаэля. Он быстро вышел из туалета, намеренно не посмотрел на Старика. Он надеялся, что тот последует за ним: снаружи от него будет легче избавиться — на улочках, пересекающих улицу Данте. Он знал этот район. Но Старик не поддался — он действительно был профессионал. Американец встретился с агентом Ишмаэля: пакистанец, или сенегалец, возможно, индус. Тот сообщил ему зашифрованный адрес, по которому следовало обратиться, чтобы переговорить непосредственно с Ишмаэлем. До последней минуты Американец колебался: убить ли ему пакистанца? Надо ли заметать все следы? Потом подумал, что пакистанец ничего не может о нем рассказать: он не знал шифра, и, следовательно, ему неизвестен адрес, который он сообщил Американцу. Ишмаэль — великий человек. Но Американец ошибся. Он должен был избавиться от пакистанца. Очевидно, Старик перехватил его, а пакистанец, похоже, кое-что знал. Может, Старик прикончил его после того, как выжал из него нужные сведения. Враги Ишмаэля плодятся, как бешеные псы. Пакистанец заговорил. Таким образом Старик добрался до Американца на улице Падуи.

Ишмаэль вовремя доставил ему двойника. Старик попался на удочку. На нее попадались все. Всегда.

Инспектор Гвидо Лопес

Сей разговор не понравился одному из судей нашей словесности. Он напечатал в 5 Э \"Вестника Европы\" второй разговор между Издателем и Классиком, где, между прочим, прочел я следующее:

МИЛАН

\"Изд. Итак, разговор мой вам не нравится? - Класс. Признаюсь, жаль, что вы напечатали его при прекрасном стихотворении Пушкина, думаю, и сам автор об этом пожалеет\".

22 МАРТА 2001

22:40

Автор очень рад, что имеет случай благодарить князя Вяземского за прекрасный его подарок. \"Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова\" писан более для Европы вообще, чем исключительно для России, где противники романтизма слишком слабы и незаметны и не стоят столь блистательного отражения.

Не хочу или не имею права жаловаться по другому отношению и с искренним смирением принимаю похвалы неизвестного критика.

Александр Пушкин

О г-же СТАЛЬ и о г. А. МУХАНОВЕ

Когда внимание переключается на предметы, возбуждающие чувства, возникает привязанность. Привязанность порождает желание, а желание — гневливость. От гневливости — прямой путь к смятению, от смятения — к утрате памяти, от утраты памяти — к ослаблению разума, а человек, лишенный разума, спешит к своей гибели. «Бхагаватгита»
Лопес вернулся домой в десять. Готовить еду не хотелось. В холодильнике были только быстрозамороженные продукты: пакетик с надоевшим названием «Финдус: четыре прыжка на сковородку» — гадость порядочная. Что он купил в этот раз? Курицу. Да, цыпленка с овощами. Кубики замороженного жира с прожилками белого жесткого мяса, куски красного перца и баклажанов, твердые, как лунные камни. У него не было желания готовить, даже полуфабрикаты. Он пошел в «Макдоналдс» возле дома.

Из всех сочинений г-жи Сталь книга \"Десятилетнее изгнание\" должна была преимущественно обратить на себя внимание русских. Взгляд быстрый и проницательный, замечания разительные по своей новости и истине, благодарность и доброжелательство, водившие пером сочинительницы, - все приносит честь уму и чувствам необыкновенной женщины. Вот что сказано об ней в одной рукописи: \"Читая ее книгу \"Dix ans d\'exil\", можно видеть ясно, что, тронутая ласковым приемом русских бояр, она не высказала всего, что бросалось ей в глаза {1}. Не смею в том укорять красноречивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную справедливость русскому народу, вечному предмету невежественной клеветы писателей иностранных\". Эта снисходительность, которую не смеет порицать автор рукописи, именно и составляет главную прелесть той части книги, которая посвящена описанию нашего отечества. Г-жа Сталь оставила Россию как священное убежище, как семейство, в которое она была принята с доверенностию и радушием. Исполняя долг благородного сердца, она говорит об нас с уважением и скромностию, с полнотою душевною хвалит, порицает осторожно, не выносит сора из избы. Будем же и мы благодарны знаменитой гостье нашей: почтим ее славную память, как она почтила гостеприимство наше...

Весь район провонял «Макдоналдсом». Это был сладковатый запах пережаренных булочек, в которых слишком много сахара, отчетливый душок свинины — такой, как бывает у недокопченной колбасы, — очень близкий к тому, как воняет застарелая моча общественных уборных. Это было единственное освещенное место на бульваре, не считая желтых и синих огней видеосалона «Блокбастер». В «Макдоналдсе» сидели одни дети. И негры. Дети откусывали еду большими кусками и пережевывали, рты их были запачканы желтым соусом; одновременно руками они нажимали на кнопки сотовых телефонов, тупо уставившись в экраны. Или перебирали мелодии звонков. До чего же это бесит! Негры сидели группами по нескольку человек и, напротив, тихо переговаривались, поглядывая по сторонам. Все негры принялись рассматривать Лопеса, когда тот вошел. Они больше не разговаривали. Он взял только картофель фри и «кока-колу». «Кока» была слишком разбавлена водой и переполнена кусочками льда; сделав глоток, он с отвращением отставил ее в сторону; от нее пахло каким-то моющим средством. Картофель оказался холодным, поджаренным только по краям, внутри он был мучнистым и белесым. На бумажной салфетке Лопес прочитал рекламу — как выиграть поездку на Кубу. Кукла, изображавшая Рональда Макдоналда с огромным желтым задом, стояла к нему спиной. Охранник даже не заметил Лопеса, он также не смотрел на негров, а следил за манипуляциями с сотовыми телефонами, на лихорадочно движущиеся руки детей. У какого-то усталого филиппинца прямо на блестящий пол свисала сопля. Снаружи курили. Лопес отодвинул прочь и картошку тоже, вышел на улицу и, завернувшись в непромокаемую куртку, направился к видеосалону «Блокбастер».

Из России г-жа Сталь ехала в Швецию по печальным пустыням Финляндии. В преклонных летах, удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая деятельным деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в политическом состоянии Европы, она не могла, конечно, в сие время (в осень 1812 года) сохранить ясность души, потребную для наслаждения красотами природы. Не мудрено, что почернелые скалы, дремучие леса и озера наводили на нее уныние.

«Блокбастер» вызывал отвращение.

Недоконченные ее записки останавливаются на мрачном описании Финляндии...

Новые кассеты: Альмадовар, Брюс Уиллис, Эд Нортон, Николас Кейдж. Всякий раз, когда распахивалась входная дверь, из салона тянуло невыносимым жаром и доносился раздражающий голос какой-то блондинки, говорившей с экранов трех телевизоров, подвешенных к потолку. Никаких кассет.

Г-н А.М., {2} пробегая снова книжку г-жи Сталь, набрел на сей последний отрывок и перевел его довольно тяжелою прозою, присовокупив к оному следующие замечания на грезы г-жи Сталь: \"Не говоря уже о обличении ветреного легкомыслия, отсутствия наблюдательности и совершенного неведения местности, невольно поражающих читателей, знакомых с творениями автора книги о Германии, я в свою очередь был поражен самим рассказом, во всем подобным пошлому пустомельству тех щепетильных французиков, которые, немного времени тому назад, являясь с скудным запасом сведений и богатыми надеждами в Россию, так радостно принимались щедрыми и подчас неуместно добродушными нашими соотечественниками (только по образу мыслей не нашими современниками)\".

Китайский ресторан в нижнем этаже его дома был закрыт. Уже слышен был шум поливальной машины где-то вдалеке — вероятно, она стояла за углом. Он сунул руки в карманы, поискал ключи, открыл дверь в подъезд. Потом передумал.



Что за слог и что за тон! Какое сношение имеют две страницы Записок с \"Дельфиною\", \"Коринною\", \"Взглядом на французскую революцию\" и пр., и что есть общего между щепетильными (?) французиками и дочерью Неккера, гонимою Наполеоном и покровительствуемою великодушием русского императора?

\"Кто читал творения г-жи Сталь, - продолжает г. А.М., - в коих так часто ширяется она и пр. .., тому точно покажется странным, как беспредельные леса и пр. ... не сделали другого впечатления на автора \"Коринны\", кроме скуки от единообразия!\" За сим г. А.М. ставит в пример самого себя. \"Нет! никогда, - говорит он, - не забуду я волнения души моей, расширявшейся для вмещения столь сильных впечатлений. Всегда буду помнить утра... и пр.\" Следует описание северной природы слогом, совершенно отличным от прозы г-жи Сталь.

Он пошел пешком по эстакаде мимо управления на улице Рипамонти: огромный пустой мост над железной дорогой. Свернул направо, в темную улочку, где воняло мочой и гнилью. В конце улицы орали какие-то люди. Все они были очень молоды; однако Лопес прошел мимо, не глядя на них. Он протиснулся сквозь толпу, добрался до первого вышибалы — коренастого типа с эспаньолкой, метиса в мятом красном берете на голове, — и вошел. Это был клуб «Магадзини Дженерали», все вышибалы хорошо знали Лопеса, знали, что он — полицейский, важная шишка, — и свободно его пропускали. «Магадзини Дженерали» был одним из самых посещаемых местечек в городе. В нем устраивали концерты, вечеринки, презентации — по три миллиона за вечер. «Там полно девок», — говорили Лопесу, когда он рассказывал, что побывал в «Магадзини». Он садился у края площадки, на которой танцевали обезличенные приглушенным светом, неодушевленные тела молодых и бывших молодых людей, — возле самой стойки бара, увешанной белыми лампами, где толпились, разговаривая оживленно и лихорадочно, специалисты по рекламе и маркетингу, люди, работавшие с Интернетом и в области связей с общественностью… Лопес смотрел на них и не видел. Он сидел на высоком, узком, неустойчивом стуле со стаканом в руке — там было налито что-то вроде коктейля «Куба либре» со льдом, иногда замирал взглядом на этих самых кусочках льда, оглушенный музыкой, грохотом низких частот, звуками, которые распирали грудь изнутри. Так он проводил часа два. Почти никогда он не подцеплял тут женщину, хотя бы потому, что здесь были в основном девчонки, а не женщины; присутствовавшие женщины же почти все занимались либо рекламой, либо пиаром, а Лопесу не нравились женщины, которые занимаются рекламой и пиаром.

Далее советует он покойной сочинительнице, посредством какого-либо толмача, расспросить извозчиков своих о точной причине пожаров и пр.

Иногда он принимал наркотики.



Шутка о близости волков и медведей к Абовскому университету отменно не понравилась г-ну А.М.; но г. А.М. и сам расшутился. \"Ужели, - говорит он, 400 студентов, там воспитывающихся, готовят себя в звероловы? В этом случае академию сию могла бы она точнее назвать псарным двором? Ужели г-жа Сталь не нашла другого способа отыскивать причин, замедляющих ход просвещения, как, перерядившись Дианой, заставить читателя рыскать вместе с собою в лесах финляндских, по порошам за медведями и волками, и зачем их искать в берлогах?.. Наконец от страха, наведенного на робкую душу нашей барыни\", и проч.

Чтобы получить наркотический эффект от грибов, делай так. Раздобудь грибы, содержащие псилоцибин: от них не бывает ни ломок, ни помутнения рассудка, они стоят дорого, их нелегко найти. Они обеспечивают путешествие не более чем на три часа и не наносят вреда мозгу. Наоборот, вещество поступает во все тело равномерно — как в кости, так и в поджелудочную железу и в мозг. Твои кости тоже подвергаются интоксикации, если ты ешь эти грибы. Грибы оказывают свое действие, а потом выводятся из организма, и ты остаешься цел и невредим. Однако высуши их сначала. Делай так: 6—10 часов подержи их в духовке на маленьком огне (шестидесяти градусов достаточно). Достань их из духовки: они должны походить на крекер, а не быть мягкими и губчатыми. Лучше запечатать их в пластиковые пакетики, удалив предварительно воздух: ни в коем случае нельзя принимать более пяти граммов за раз. Сложи пакетики в контейнер с герметичной крышкой. Затем заморозь. Не замораживай свежие грибы, не высушив их прежде: мороз превратит их в черную липкую жижу. В крайнем случае положи в овощное отделение холодильника, но не больше, чем на десять дней. Съешь их. Подожди. Через полчаса постарайся проявить твердость: грибы проявят свое действие. Это ты, и ничего другого. Ты вернешься из светлого сна пьяным и усталым — всего через три часа.

О сей барыне должно было говорить языком вежливым образованного человека. Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Байрон своей дружбы, Европа своего уважения, а г. А.М. журнальной статейки не весьма острой и весьма неприличной.

Можешь вернуться домой.

Уважен хочешь быть, умей других уважить.



Ст. Ар.

9 июня 1825

Лопес носил грибы в правом кармане куртки. Он заказал коктейль «Куба либре». Попросил не класть много льда. Ему налили «коку» с ромом и насыпали десяток кубиков. За стойкой работали семь человек: парни и девушки, ослепленные ярким светом. Они двигали руками, поворачивались, шевелили пальцами в медленном ритме, ускоряя жестикуляцию к концу приготовления каждого коктейля. В белых майках, бледные: четыре парня и три девушки. Краем глаза Лопес оглядел груди девушек: они не болтались, оставались неподвижными, не следовали за поворотами тел, занятых разливанием и взбалтыванием напитков. Все девицы улыбались фальшивыми улыбками. Все кивали головами в знак согласия. Лопес пересел с коктейлем подальше в тень.

1 Речь идет о большом обществе петербургском, прежде 1812 года. Соч. (Прим. Пушкина.)

2 \"Сын отечества\", Э 10. (Прим. Пушкина.)

Съел грибы, похожие на коричневые крекеры. Более трех часов силуэты этих обессиленных людей виделись ему смутно. Потом он встряхнулся и ушел. Домой вернулся пешком, одурелый. Проституток не было.

О ПРЕДИСЛОВИИ г-на ЛЕМОНТЕ К ПЕРЕВОДУ БАСЕН И.А. КРЫЛОВА

В половине третьего он был в постели, засыпал.



Любители нашей словесности были обрадованы предприятием графа Орлова, хотя и догадывались, что способ перевода, столь блестящий и столь недостаточный, нанесет несколько вреда басням неподражаемого нашего поэта. Многие с большим нетерпением ожидали предисловия г-на Лемонте; оно в самом деле очень замечательно, хотя и не совсем удовлетворительно. Вообще там, где автор должен был необходимо писать понаслышке, суждения его могут иногда показаться ошибочными; напротив того, собственные догадки и заключения удивительно правильны. Жаль, что сей знаменитый писатель едва коснулся до таких предметов, о коих мнения его должны быть весьма любопытны. Читаешь его статью {1} с невольной досадою, как иногда слушаешь разговор очень умного человека, который, будучи связан какими-то приличиями, слишком многого не договаривает и слишком часто отмалчивается.

В шесть утра раздалось электрическое дребезжание чертова телефона. На улице Падуи кого-то убили.

Бросив беглый взгляд на историю нашей словесности, автор говорит несколько слов о нашем языке, признает его первобытным, не сомневается в том, что он способен к усовершенствованию, и, ссылаясь на уверения русских, предполагает, что он богат, сладкозвучен и обилен разнообразными оборотами.

Инспектор Давид Монторси

Мнения сии нетрудно было оправдать. Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей.

МИЛАН

27 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА

Г-н Лемонте напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на русском языке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства? Их нашествие не оставило никаких следов в языке образованных китайцев, и предки наши, в течение двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей Греции. Какое действие имеет на порабощенный народ сохранение его языка? Рассмотрение сего вопроса завлекло бы нас слишком далеко. Как бы то ни было, едва ли полсотни татарских слов перешло в русский язык. Войны литовские не имели также влияния на судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию несчастного нашего отечества.

07:00

В царствование Петра I начал он приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов.

Г-н Лемонте в одном замечании говорит о всеобъемлющем гении Ломоносова; но он взглянул не с настоящей точки на великого сподвижника великого Петра.

В преданиях о Бессмертных говорится, что хризантема очень редко дает красное семя с необычайными свойствами. Однажды какая-то девочка съела такое семечко «и вдруг улетела прочь, подхваченная ветром». Вскоре она «растворилась в синеве небесной тверди: первой — голова, последними — ноги». Иоан П. Кулияно. «Странствия души»
Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества мозаическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка.

Поле для игры в регби Джуриати в утренней миланской морозной слякоти: глубокий чан с грязью и опаловый туман. Пусто.

Поэзия бывает исключительною страстию немногих, родившихся поэтами; она объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия, все впечатления их жизни: но если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же - иногда забавою, но чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения {2}. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!

Ноги вязли в липкой грязи. Кое-где среди травы земля была покрыта коркой темного льда, которая трескалась под тяжестью шагов Монторси. Он с трудом двигался вперед. От земли к тому же шел пар. Семь утра, в конце концов. Милан, в конце концов.

Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном кругу наших обществ, г. Лемонте столь же остроумно, как и справедливо, замечает, что русский язык чрез то должен был непременно сохранить драгоценную свежесть, простоту и, так сказать, чистосердечность выражений. Не хочу оправдывать нашего равнодушия к успехам отечественной литературы, но нет сомнения, что если наши писатели чрез то теряют много удовольствия, по крайней мере язык и словесность много выигрывают. Кто отклонил французскую поэзию от образцов классической древности? Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV. Что навело холодный лоск вежливости и остроумия на все произведения писателей 18 столетия? Общество М-es du Deffand, Boufflers, d\'Epinay, очень милых и образованных женщин. Но Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола.

Впереди Монторси плелся какой-то нескладный сержант (лет пятидесяти?), чертыхавшийся на каждом шагу: он скользил, грязь проникала сквозь подошвы ботинок и корежила кожу. Напоминает дерьмо. Оба тяжело дышали, один позади другого. Монторси, осторожно обходя островки травы, белой от инея, и масляные следы, оставленные полицейским, шедшим на два шага впереди, искал глазами опоры ворот, установленные на поле. Они выплывали из тумана, как белые вертикальные выгнутые стрелы. Кольцевая дорожка вокруг игрового поля: коричневая, вытоптанная, как будто выжженная земля.

Строгий и справедливый приговор французскому языку делает честь беспристрастию автора. Истинное просвещение беспристрастно. Приводя в пример судьбу сего прозаического языка, г. Лемонте утверждает, что и наш язык, не столько от своих поэтов, сколько от прозаиков, должен ожидать европейской своей общежительности. Русский переводчик оскорбился сим выражением; но если в подлиннике сказано civilisation Europйenne, то сочинитель чуть ли не прав.

Они добрались, потные, до кучки людей: четыре полицейских, бледная, неопрятная женщина в халате и зеленоватых сапогах, низенький коренастый мужчина в поношенной синей куртке, два медика в серых пальто и фетровых шляпах, оба с сединой в волосах, и два рабочих в белых спецовках с испачканными землей рукавами. Сержант впереди Монторси зашагал энергичнее и тяжело задышал. Все обернулись в их сторону. Монторси отчетливо увидел глаза собравшихся — и пока он пристально рассматривал их, все смущенно отводили взгляд: направо, налево, в сторону забора. На земле, у ног людей, — очень белая простыня, нелепо чистая посреди всей этой грязи. Бездыханное тело под простыней как будто шевельнулось, сведенное судорогой или охваченное дрожью.

Положим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности: просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны.

Но это был ветер. Он сдвинул простыню, под которой угадывалось что-то короткое, угловато-округлое. Один из полицейских, белесый, плохо выбритый, посиневший от холода, шагнул вперед. Монторси рассматривал свежую грязь, покрывавшую ботинки агента. Вначале он почти не слушал. Пристально глядел на очертания предмета, прикрытого тканью, — она казалось голубоватой, светящейся.

Г-н Лемонте, входя в некоторые подробности касательно жизни и привычек нашего Крылова, сказал, что он не говорит ни на каком иностранном языке и только понимает по-французски. Неправда! - резко возражает переводчик в своем примечании. В самом деле, Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому. В других землях таковая характеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением года их рождения и подробностями послужного списка, да сами же потом и жалуемся на неведение иностранцев о всем, что до нас касается.

— …около шести. Охранники стадиона Джуриати, они каждое утро ее проводят.

В заключение скажу, что мы должны благодарить графа Орлова, избравшего истинно народного поэта, дабы познакомить Европу с литературою Севера. Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие (naпvetй, bonhomie) есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов.

— Что проводят? — встряхнулся Монторси.

Н.К.

— Проверку, инспектор… Я уже вам сказал: охранники стадиона каждое утро, в шесть часов, начинают обходить с проверкой дорожку, саму площадку и пространство за воротами, где мы сейчас с вами находимся. Так у них заведено.

12 августа

— А сегодня?

Р. S. Мне показалось излишним замечать некоторые явные ошибки, простительные иностранцу, например сближение Крылова с Карамзиным (сближение, ни на чем не основанное), мнимая неспособность языка нашего к стихосложению совершенно метрическому и проч.

— Как я вам уже говорил, инспектор, сегодня, около шести, синьор… как вас зовут? — обратился он к коренастому мужчине в запачканной ветровке.

1 По крайней мере в переводе, напечатанном в \"Сыне отечества\". Мы не имели случая видеть французский подлинник. (Прим. Пушкина.)

— Реди. Нело Реди, — откликнулся тот. — А это моя жена Франка. Она тоже сразу пришла посмотреть.

2 Любопытно видеть, как тонко насмехается Тредьяковский над славянщизнами Ломоносова, как важно советует он ему перенимать легкость и щеголевитость речений изрядной компании! Но удивительно, что Сумароков с большою точностию определил в одном полустишии истинное достоинство Ломоносова-поэта:

— Итак, инспектор, во избежание путаницы поясню: здесь, у стены, как раз в углу поля, с северо-восточной стороны, в 1945 году были расстреляны четырнадцать партизан. В конце войны им установили тут мемориальную доску. Вот эту.

Он наших стран Мальгерб, он Пиндару подобен!

Доска из шероховатого камня, стоит вертикально. Грязная.

Enfin Malherbe vin, et, le premier en France, etc.

— Здесь видны имена. Но дело не в доске. Кроме нее, на земле горизонтально положили мраморную плиту, подогнали ее под доску. В дар от Милана. Охранник говорит, что под камнем ничего нет. Партизан здесь не хоронили. Ничего, там должна быть земля, только земля. Так вот это здесь…

(Прим. Пушкина.)

— Что здесь?

ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ

— …я как раз и говорил… именно здесь, под плитой, и нашли тело.

Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности.

*

Монторси оглядел ямку — неглубокая. Выброшенная наружу земля застыла, образовав небольшие комки твердой грязи. На расстоянии метра косо лежала сдвинутая плита, которая должна была находиться под доской с именами. В нескольких сантиметрах от ямы дрожала на ветру простыня. Теперь дул ветер, сильный, порывистый. Монторси обернулся, оглядел поле. Туман рассеялся, трава была серая, небо разорвано на клочья низких туч, смутно похожих на кулаки. Четко вырисовывались высоченные стойки футбольных ворот. Вероятно, будет дождь.

Ученый без дарования подобен тому бедному мулле, который изрезал и съел Коран, думая исполниться духа Магометова.

Монторси провел рукой по волосам и ничего не почувствовал: осязание почти полностью притупилось от холода и сырого ветра. Он повернулся к охраннику:

*

— Это вы нашли тело?

Однообразность в писателе доказывает односторонность ума, хоть, может быть, и глубокомысленного.

— Ну да, да… Я иду с проверкой вдоль стены, все здесь вокруг обхожу. Она не очень высокая, можно перелезть при желании. Ну…

*

Правый глазу сторожа периодически косил. Из носу текла прозрачная жидкость. Одна капля испачкала полинявшую куртку.

Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! знал бы про себя; многие того не заметили б.

— Ну, что вы хотите… Красть здесь нечего. Правда, здесь есть эта доска. Никогда не знаешь, что может случиться. Так вот я всегда делаю обход. Это оговорено в моем контракте, это входит в мои обязанности.

*

— А сегодня? Вы тоже делали обход…

Жалуются на равнодушие русских женщин к нашей поэзии, полагая тому причиною незнание отечественного языка: но какая же дама не поймет стихов Жуковского, Вяземского или Баратынского? Дело в том, что женщины везде те же. Природа, одарив их тонким умом и чувствительностию самой раздражительною, едва ли не отказала им в чувстве изящного. Поэзия скользит по слуху их, не досягая души; они бесчувственны к ее гармонии; примечайте, как они поют модные романсы, как искажают стихи самые естественные, расстроивают меру, уничтожают рифму. Вслушивайтесь в их литературные суждения, и вы удивитесь кривизне и даже грубости их понятия... Исключения редки.

— Угу, а как же, и сегодня тоже. Прихожу — не сказать, чтоб очень светло. Здесь, на Джуриати, сыро. Туман опускается. И вечером тоже. Вот напасть какая… В общем, я сразу же заметил, еще издали, что плита сдвинута. Никто ее никогда не трогал с тех пор, как поставили. Мне говорили, что под ней ничего нет. Зачем же трогать, коли там ничего нет? Так, из хулиганства, чтобы вроде как надругаться? Ну, не знаю… По нынешним временам… Правда, они были партизанами. Но сюда-то зачем приходить для этого? Партизан ведь здесь нет! Тут только плита…

*

Монторси улыбнулся про себя. Охранник спотыкался в своем рассказе.

Мне пришла в голову мысль, говорите вы: не может быть. Нет, NN, вы изъясняетесь ошибочно; что-нибудь да не так.

— В общем, прихожу я сюда, а она и впрямь выворочена. В смысле, она была приподнята, а под ней, в углу, вот здесь, свежая земля. Здесь, сказал я себе, копали и чего-то спрятали. Может, оружие. Тут-то я вас и вызвал… Плита — вещь казенная, а в договоре велено за этим следить. Для них это чуть ли не важнее, чем поле для регби…

*

— В котором часу?

Чем более мы холодны, расчетливы, осмотрительны, тем менее подвергаемся нападениям насмешки. Эгоизм может быть отвратительным, но он не смешон, ибо отменно благоразумен. Однако есть люди, которые любят себя с такою нежностию, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет всю смешную сторону энтузиазма и чувствительности.

— Что?

*

— Когда вы нас вызвали?

Никто более Баратынского не имеет чувства в своих мыслях и вкуса в своих чувствах.

— Хм… часиков в шесть. Я начинаю без четверти шесть. Около того.

*

— А вы когда прибыли? — спросил он у сержанта.

Примеры невежливости

— В шесть десять.

В некотором азиатском народе мужчины каждый день, восстав от сна, благодарят бога, создавшего их не женщинами.

— И?..

Магомет оспоривает у дам существование души.

— И откопали. Как видите, инспектор, глубоко копать не пришлось. Мы сразу же обнаружили пакет.

Во Франции, в земле, прославленной своею учтивостию, грамматика торжественно провозгласила мужеский род благороднейшим.

— Пакет…

Стихотворец отдал свою трагедию на рассмотрение известному критику. В рукописи находился стих: Я человек и шла путями заблуждений.

— Да, пластиковый. Тело было в пластиковом пакете. Вон там, под простыней. Мы положили сверху простыню.

Критик подчеркнул стих, усумнясь, может ли женщина называться человеком. Это напоминает славное решение, приписываемое Петру I: женщина не человек, курица не птица, прапорщик не офицер.

— Кто открывал пакет?

Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума, равного нашему, и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей; и т. п.

— Я лично, инспектор… — ответил полицейский.

*

Темные клочки щетины на подбородке не вязались со светлыми волосами — сальными, влажными, прижатыми форменной фуражкой.

Тредьяковский пришел однажды жаловаться Шувалову на Сумарокова. \"Ваше высокопревосходительство! меня Александр Петрович так ударил в правую щеку, что она до сих пор у меня болит\". - \"Как же братец? - отвечал ему Шувалов, у тебя болит правая щека, а ты держишься за левую\". - \"Ах, ваше высокопревосходительство, вы имеете резон\", - отвечал Тредьяковский и перенес руку на другую сторону. Тредьяковскому не раз случалось быть битым. В деле Волынского сказано, что сей однажды в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василия Тредьяковского, но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тростию оплошного стихотворца.

— Ну и как оно выглядит? — спросил Монторси, кивком указывая на простыню.

*

— Синюшное. Это крохотное синюшное тельце. По-моему, младенцу нет и года. Если хотите взглянуть, инспектор… Впрочем, его уже осматривали эксперты по судебной медицине — вот эти два синьора…

Один из наших поэтов говорил гордо: \"Пускай в стихах моих найдется бессмыслица, зато уж прозы не найдется\". Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи. Есть два рода бессмыслицы: одна происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами; другая - от полноты чувств и мыслей и недостатка слов для их выражения.

Они были похожи на покойников. Два вертикально стоящих трупа в черных траурных пальто, в мокрых черных фетровых шляпах и в забрызганных грязью ботинках. Один сделал шаг вперед. Машинально пожал руку Монторси.

*

\"Все, что превышает геометрию, превышает нас\", - сказал Паскаль. И вследствие того написал свои философические мысли!

— Рад познакомиться, инспектор. Моя фамилия Морганти. Я заместитель доктора Арле, который обычно работает вместе с вами, с отделом расследований.

*

Арле он знал. Это был заведующий отделом судебной медицины. А этого никогда раньше не видел. Впрочем, эксперты судебной медицины вызывали у него отвращение. Каждый раз, как встречался с кем-нибудь из них, он вздрагивал. У этих типов все поры кожи были пропитаны смертью.

Un sonnet sans defaut vaut seul un long poeme {1}. Хорошая эпиграмма лучше плохой трагедии... Что это значит? Можно ли сказать, что хороший завтрак лучше дурной погоды?

— Сколько ему? — спросил Монторси.

*

— Ребенку? — спросил тип из отдела судебной медицины. — Я жду вскрытия. Но, по всей видимости, от восьми месяцев до года.

Tous les genres sont bons, hors le genre l\'ennuyeux {2}. Хорошо было сказать это в первый раз, но как можно важно повторять столь великую истину? Эта шутка Вольтера служит основаньем поверхностной критике литературных скептиков; но скептицизм, во всяком случае, есть только первый шаг умствования. Впрочем, некто заметил, что и Вольтер не сказал: egalement bons {3}.

— Как он умер?

*

— Пока рано говорить. На первый взгляд, от внутреннего кровоизлияния.

Путешественник Ансело говорит о какой-то грамматике, утвердившей правила нашего языка и еще не изданной, о каком-то русском романе, прославившем автора и еще находящемся в рукописи, и о какой-то комедии, лучшей изо всего русского театра и еще не игранной и не напечатанной. В сем последнем случае Ансело чуть ли не прав. Забавная словесность!

— Давно он умер?

*

— Я бы сказал, не более чем сутки назад. В любом случае нужно сделать вскрытие. Сейчас слишком рано говорить.

Л., состарившийся волокита, говорил: Moralement je suis toujours physique, mais physiquement je suis devenu moral {4}.

Жена сторожа видела вокруг себя какую-то пустоту. В глазах ее вдруг потемнело, и все поле утонуло в этой тьме. Трава стала черной, голова закружилась. Монторси увидел, как полотнище, будто в изнеможении, упало обратно, на пакет с телом, лишь только ветер стих на мгновение. Он снова оглянулся на дорожку и поле. На повороте напротив них стоял какой-то худой, почти рахитичный человек с белой повязкой на голове, в синем комбинезоне и наблюдал за ними.

*

Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии.

— Кто это? — спросил Монторси у охранника.

*

— Арноне. Его зовут Арноне. Это один из бегунов. Он тут бегает. Приходит сюда каждое утро, — ответила женщина, голос ее похож был на хлопок, на влажный комок хлопка.

Иностранцы, утверждающие, что в древнем нашем дворянстве не существовало понятие о чести (point d\'honneur), очень ошибаются. Сия честь, состоящая в готовности жертвовать всем для поддержания какого-нибудь условного правила, во всем блеске своего безумия видна в древнем нашем местничестве. Бояре шли на опалу и на казнь, подвергая суду царскому свои родословные распри. Юный Феодор, уничтожив сию гордую дворянскую оппозицию, сделал то, на что не решились ни могущий Иоанн III, ни нетерпеливый внук его, ни тайно злобствующий Годунов.

— Бегай! Бегай давай, не на что тут смотреть! — прикрикнул Монторси на человека в комбинезоне.

*

Тот, невероятно тощий, как будто съежился и принялся бегать. Так и бегал, время от времени оборачиваясь, чтобы поглядеть на Монторси и на остальных.

Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. \"Государственное правило, - говорит Карамзин, - ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образованному\". Греки в самом своем унижении помнили славное происхождение свое и тем самым уже были достойны своего освобождения... Может ли быть пороком в частном человеке то, что почитается добродетелью в целом народе? Предрассудок сей, утвержденный демократической завистию некоторых философов, служит только к распространению низкого эгоизма. Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца? Mes arriere-neveux me devront cet ombrage! {5}

Инспектор Гвидо Лопес

*

МИЛАН

Сказано: Les societes secretes sont la diplomatie des peuples {6}. Но какой же народ вверит права свои тайным обществам и какое правительство, уважающее себя, войдет с оными в переговоры?