Намеренно грубоватый тон снял напряжение, все зашевелились, доставая еду и придвигаясь друг к другу.

На минуту я забыл о связанных руках. Этот вшивый коротышка каким-то образом догадался о том, что я законсервировал память.

– Про этот хутор близ Диканьки вообще много рассказывают, – говоря, Олег не забывал жевать близлежащие продукты. – Один мой знакомый после него в кришнаиты подался. А раньше водку пил с ночи до утра и по бабам шлялся. С утра до ночи. Или наоборот. Теперь от женского пола шарахается, вместо пива рисовый отвар сосет и орет в форточку «Харе Кришна!» На восемь кило поправился. От медитаций.

– Вы все кричите, что знаете своих богов, но вы не знаете даже себя, – кашлянула синюшная девица. – А раз вы не знаете себя, вы превращаете богов в таких же глупцов, как вы сами. Бог – непознаваем, а вы превращаете вашего Юпитера в мстительного безумного старика.

– А Петька-фарцовщик отсюда с японским магнитофоном вернулся, – заметил Андрюша. – Если не врет. И ни в какие кришнаиты не пошел.

– Это точно, точно! – сварливо поддакнул жабообразный. – Вы делаете ваших богов такими же дурными, как вы сами!

– Ну почему в кришнаиты? Не обязательно… Меняются здесь люди, вот в чем дело. Только никто не рассказывает, что с ним тут произошло. Не могут. Или не хотят.

– И чем глубже ты затаптываешь в толщу времени свою оброненную жизнь, тем тяжелее тебе собраться воедино, – встряла бородавчатая старуха. По ее раздвоенному подбородку стекала слюна, а от одежды нестерпимо разило испражнениями.

– Петька рассказывал, – не сдавался нудный Андрюша. – Ходил он тут, ходил, смотрит – магнитофон лежит. «Панасоник». Он его взял, еще походил, ничего больше не нашел и вернулся.

– А кое-кто вообще не вернулся, – мрачно заметил Глеб. – И следов никаких.

– Что вам от меня нужно? – Кажется, я начинал их бояться. Я не боялся, что они прикончат меня, но испугался за собственный рассудок. Сообща они могли довести меня до безумия.

Девочки теснее сбились в кучу.

– Нам – ничего, – ухмыльнулся жабоголовый. – Это ведь ты к нам спустился с неба, а не мы к тебе. Нам от вас ничего не было нужно.

– Ну что ты ерунду порешь?! – накинулся я на Глеба. – Мало ли что тебе понарассказывали! Вон Андрюхе Петька тоже лапши на уши навешал. Про магнитофон. До земли свисает.

– Вы меня отпустите?

Глеб обиделся и заткнулся.

– Нет. Здесь ты можешь не бояться. И мы можем не бояться. Если ты сейчас уйдешь, то погубишь всех.

– Мальчики, я боюсь… – Кристина действительно вся дрожала.

Я привстал, намереваясь погладить ее по плечу и сказать что-нибудь крайне мужественное – и наткнулся на ее взгляд. Такие глаза любят в видухе показывать. Побелев от ужаса, она смотрела сквозь меня – вернее, на то, что находилось у меня за спиной.

– Погублю?! Напротив, мы вам помогаем. Вы застряли в грязной пещере и считаете, что так и надо жить. Вы просто не видели настоящей жизни, – я понимал, что мои увещевания бессмысленны, но делал еще одну попытку их вразумить. – Вы не были в космосе, на других планетах, даже на дрейфующей базе вы не были. Вы думаете, что ваш лес – это весь мир, но мир намного больше. На нашей планете жить в тысячу раз удобнее и приятнее, чем здесь. Там нет болезней и хищных зверей, там не надо охотиться и спать в луже, понимаете?..

Вообще-то на реакцию я не жалуюсь. Резко опрокинувшись назад вместе с креслом, я уже намылился рубануть неведомого врага рукой через плечо, но треснулся затылком сначала о спинку проклятого кресла, потом об пол и мысленно обозвал себя идиотом. Бок у меня оказался измазан чем-то вроде мазута, я встал и увидел, как черная блестящая масса такого же мазута выползает из-под двери и растекается по комнате. Створки двери, кем-то из наших запертые на засов, затрещали, истерично закричала Броня – и я кинулся к рюкзаку. Ракетница оказалась сверху, я прислонился к стене и судорожно задергал спуск.

– Это нужно только тебе, – надо мной склонилась сморщенная рожица старого лесняка. На его груди болталось новое ожерелье, составленное из коренных зубов. – Тебе надо вспомнить и собраться воедино. Тогда ты сможешь встать и уйти. Если ты захочешь уйти.

Серия зеленоватых вспышек возникла на месте двери, противно запахло нашатырем, палец на скобе моей самоделки онемел, – и когда я наконец разжал кулак, выяснилось, что дверь отсутствует напрочь, дверной проем обуглен, а остатки чадящего агрессивного мазута разбросаны по обгорелому паркету. Я убил его! Или я убил это…

Я перевел взгляд на сальное рыло его внучки. Она тупо позвякивала подвешенными к поясу бутылками и пускала пузыри из ноздрей. Та еще семейка. Если я захочу уйти! Очевидно, следует понимать так, что меня пытаются соблазнить этой кикиморой!

– Откуда у тебя пушка? – Олег стоял в углу со стулом в руках. Я посмотрел на ракетницу. Передо мной был удобный гладкий пистолет с длинным стволом и окошечком чуть выше ребристой рукоятки. В окошечке горела цифра 815. С минуту я оторопело взирал на оружие, потом перевел взгляд на ребят…

– Надо пойти глянуть, что снаружи, – заявил Глеб, вылезая из узкого пространства между стеной и бывшей мебелью. – Может, там полно этой гадости…

Руки болели невероятно, а еще чесалась спина. Я сделал усилие, чтобы почесаться о землю, на удивление легко перевернулся и забыл о своем настойчивом желании. Меня снова охватило это странное и непривычное чувство.

– Пойдешь со мной? – пистолет-призрак удобно торчал за поясом, не мешая двигаться.

Покой.

– Честно говоря, страшновато.

– А с оружием?

Кажется, я впервые за несколько лет ошибся в определении времени. Над буйным цветущим лесом затевался немыслимой красоты закат. Это означало, что ящер вез нас в пасти не день, а как минимум – сутки, и еще сутки нас волокли по джунглям на импровизированных волокушах, в которые были впряжены низкие толстоногие животные, похожие на ослов.

– У тебя в чувале что, арсенал?

– Как же мне собраться воедино?

– Нет, но сейчас будет, – кажется, я начал понимать. – Ты, Глебушка, постарайся сосредоточиться, представь себе что-нибудь поужаснее и начни мечтать об оружии. Что оно тебе позарез необходимо. Понял?

– Попробую…

– Если ты искренен в своем желании, мы поможем тебе.

Глеб опустился в кресло, закрыл глаза. Через минуту его правая рука начала подниматься, дернулись пальцы – и я даже не заметил, в какой момент появился большой пистолет с толстым стволом фаллической формы.

– Вы умеете?.. Вы знаете, что я сделал с долгой памятью?

За спиной Глеба нервно захихикали, кто-то стал развивать идею сексуальной озабоченности, возник вопрос – чем он у Глеба стреляет?..

– В тот момент ты поступил мудро, – кивнул старичок с бородавкой. – Вероятно, если бы ты собрался воедино раньше, ты бы погиб. Ты бы погиб и погибли бы многие.

Насупленный Глеб, подавившийся при виде своего изобретения, поднял пистолет и пальнул в стену. Надо сказать, успешно. С грохотом полетели кирпичи, а когда осела пыль, стал виден пролом в стене метров двух в диаметре. Больше вопросов не было.

– Это почему? – тупо спросил я.

– Ну а теперь – пошли.

Снаружи никого не было. Туман разошелся, и шагах в двухстах были хорошо видны развалины еще одного дома и ржавые металлические конструкции.

– Твоя жизнь, втоптанная в толщу времени. Очевидно, она была достаточно трудной. Поэтому мы не можем отпустить тебя. Либо ты соберешься воедино, либо умрешь здесь.

– Посмотрим, что там?

– А если я убегу?

– Давай…

– Серые гелба найдут тебя и закупорят тебе рот землей. Чтобы ты не мог рожать призраков.

– Только, Глебушка, сразу договоримся – я впереди, ты сзади, метрах в десяти. Чуть что – стреляй. Только не в меня. И кричи: «Ложись!»

– Ладно…

– Значит, вы признаете, что это вы напали на миссию в городе Мясников?

Минуты через три мы добежали до металлических конструкций. Это оказались фермы здоровенного моста. Интересная идея. Тут и речки-то нет… Сюр.

– Мы не нападали.

– Глеб, ты – направо, я – налево. Встретимся у тех кирпичей.

– Но ты только что сказал…

– Мы торопились. Мы пытались спасти тех, кого можно было спасти. Но одни мы не могли вывести из города тысячи жителей, нам помогали серые гелба. Они верят, что, если запечатать рот, мертвец не сможет плодить призраков. Такова их вера.

– Значит, убивали поселенцев не вы, а серые гелба? Только с них и спрос?

Осторожно раздвигая высохший бурьян, двигаюсь вперед. Мост как мост, бурьян как бурьян. Развалины как развалины. Ничего особенного.

– Гелба убивали только тех, кто плодил призраков.

В отдалении, из-за третьей фермы, возник озирающийся Глеб со своей пушкой. Я привстал на цыпочки и помахал ему. Глеб весьма неловко поднял руку, и бурьян рядом вспыхнул, треща и воняя. Я прыгаю за широкую стальную балку и откатываюсь в сторону. Надо мной вспыхивает огненный шар, по балке ползет расплавленный металл.

– Идиот, прекрати, это же я!..

У меня голова шла крутом.

Горят заросли. Третий залп сносит боковые крепления фермы. Я лежу в луже, вспоминая всех Глебовых родственников до седьмого колена. Отсюда отлично видна его голова и кусок плеча в облезлой куртке. Отлично видна. В прорезь прицела моего пистолета, удобного, с длинным стволом и окошечком над ребристой…

– Как я соберусь воедино? Я не знаю шифр! Вы даже не представляете, как это непросто. Нужны две части цифрового кода и два секретных слова. Половина мне известна, а половина хранится в ячейках Банка памяти легиона!..

Мордой в лужу. Тупой, жаждущей крови мордой в холодную вонючую лужу, пока один вид спускового крючка не начинает вызывать у меня тошноту. Это же Глеб! Я ж с ним водку пил! Я же…

– Не кричи, зачем кричишь? – осадила меня девчонка. Из ее волосатого рта брызгали слюни. – Все, что тебе нужно, у тебя вот тут, – кривым закопченным ногтем она постучала мне по лбу. – Кто хотел, тот легко освободился, хе-хе-хе…

Ползу в обход. Куртку и брюки после всего придется выбросить, руки обросли липкой грязной коркой, шнурок на левом ботинке норовит развязаться. Неврастеник чертов!

– Кто хотел? – спохватился я. – Выходит… Так вы их не убили? Бауэр и Мокрик живы?

Осторожно высовываюсь из-за очередной балки. Вот он, скотина, стоит в пол-оборота ко мне. Кладу оружие на балку, дабы не войти во искушение, и тихо встаю. Глеб меня не видит, я захожу сзади, один шаг, другой – и тут какая-то железяка радостно звякает у меня под ногами. С перепугу я опережаю обернувшегося Глеба, его секс-бластер летит в бурьян, и мы лихо шлепаемся навзничь. В следующий момент я слышу хриплое шипение, переворачиваюсь на спину и обнаруживаю над нами, метрах этак в пяти, малосимпатичную оскаленную слюнявую пасть с вызывающими уважение зубками.

– Ты имеешь в виду двоих юношей, номера два-два-семь-семь-один-три-девять-«эм» и номера два-четыре-семь-семь-три-шесть-девять– «аш»?

Вообще-то на реакцию я не… Какая, к черту, реакция, когда все слова, которые я собирался выпалить Глебу, застряли у меня в глотке. Я поперхнулся и закрыл лицо руками. Или просто схватился за голову. Глеб привстал, и из его сжатого маленького кулака ударил тонкий прямой луч. Морда лопнула, заходясь истошным ревом, сверху хлынула густая болотная жижа, и я наконец-то потерял сознание…

– Рыжий, ты в порядке?

– Как?.. Наверное… Если вы мне их покажете, я смогу убедиться, – естественно, я начисто забыл личные номера клибанариев, выколотые у них, как и у меня, в трех точках тела.

– Да-да, – забормотал я, не открывая глаз, – да, сейчас, ты его сжег, Глебушка, сжег, чтоб ты… жил сто лет, сжег все-таки…

– Можем показать, – неожиданно осклабилась старуха, затем поймала за лапу здоровенного мохнатого паука и с наслаждением отправила себе в пасть. – Можем. Тот, которого ты называешь Бауэр, пытался сбежать. С ним трудно разговаривать, пришлось его пока связать. А тот, кого ты называешь Мокрик, ушел с охотниками ловить летучих рыб в пещеру Моадих. Охотники скоро вернутся.

– Сжег, сжег, сам дурак. Бери шинель, пошли домой. А где твоя пушка?

– Как это… ушел ловить рыб? – У меня в голове произошло небольшое землетрясение. – Что вы с ним сделали?!

– Там, на балке лежит.

– А зачем ты ее там оставил?

– Мы ничего с ним не делали. Юноша по имени Мокрик вчера пожелал собраться воедино.

– Чтоб тебя ненароком не спалить.

Я попытался сосредоточиться. Лесняки сидели вокруг меня, вычесывали вшей, жевали, пускали газы, хихикали, но я не чувствовал, чтобы они радовались. Я снова оказался в тупике. Их совершенно не радовала моя поимка. И похоже, они говорили правду.

На лице Глеба отразилось такое детское искреннее недоумение и обида, что остальные пункты моей речи испарились сами собой. Я опустил глаза на до сих пор сжатый кулак Глеба, Глеб проследил мой взгляд и медленно разжал пальцы. На ладони лежала старенькая, хорошо мне знакомая газовая зажигалка. Так. Раз в сто лет и зажигалки стреляют. Газовые.

– Мокрик собрался воедино? Это означает… – Я облизал губы. Такие слова было непросто произнести сразу. – Это означает, что вы расконсервировали его память?

– Знаешь что, пошли-ка к нашим. Может, и дойдем.

Дошли на удивление тихо. Видимо, наш лимит был исчерпан. В окне второго этажа маячил злобный Андрюша со здоровенной автоматической винтовкой на плече. «Вооружились, – подумал я, – решили ребята – пробьемся штыками…»

Они закивали со счастливыми рожами. Тетка сожрала еще одного мохнатого паука. Приветливым жестом она протянула мне половинку, но я счел своим долгом отказаться. Мне не очень хотелось заблевать себе грудь.

– Они тут стреляли, – заметил вдруг Глеб, до того подавленно молчавший. – Вон пятно выжженное. И пролом новый в стене. Даже два.

– Вы вернули ему память?.. Но зачем?

Андрей в окне лихо клацнул затвором.

– Стой, кто идет?

– Он был не до конца человеком. Теперь он человек.

– Очки поправь. Мы с Глебом.

– И… как он себя чувствует?

– Стойте, где стоите.

– Ты можешь сам поговорить с ним.

– Ты что, сдурел?! Может, ты еще и стрелять будешь?!

– Сунетесь – буду. Обязательно.

Где-то звонко ударил гонг. Пучеглазый старик поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Меня снова ждала жидкая похлебка, кусачие насекомые и толстая цепь, уходящая в рот каменной бабы.

– !..

– Подождите… Если я откажусь, вы убьете меня?

– А какого черта вы сами в нас палить начали?!

– Мы? Когда?..

– Нам придется так поступить.

– Да минут десять назад.

– Но почему?! Почему?.. Стойте, стойте… – В голове у меня все крутилось.

Мы тупо уставились на имевшие место в фасаде дома рваные дыры с загнутыми обгорелыми краями.

Но лесняки уже садились в лодку. С кормовым веслом управлялся улыбчивый малый, с жабрами на шее.

– Двойники, – тихо сказал Глеб. – Марионетки.

Из одной дыры высунулся всклокоченный Олег.

– Потому что это мы принесли на Бету Моргану свои глюки, – тихо сказал кто-то у меня за спиной.

– Пусть идут, – сказал он Андрею и снова исчез.

Это был Мокрик.

Андрей поднял свое орудие и направил на нас. Смею заверить, довольно точно. Сунув свое оружие за пояс и подняв, как дураки, руки, мы направились к дому. В дверях нас поджидали девочки.

– Все в порядке, – радостно завизжали они, – это Рыжий с Глебом, тихие, больше не стреляют…

48

Сверху спустился Олег. Из-за спины у него на метр высовывался длинный самурайский меч в лаковых ножнах с иероглифами. Пусти козла в огород… Он и раньше был помешан на всякой восточной экзотике.

СОЛЕНАЯ ПРАВДА

– Ты бы лучше танк сочинил, – проворчал я. – На кой тебе меч?

– На стенку повешу. Когда вернемся, – хладнокровно заявил новоявленный самурай. – Рассказывайте.

Глеб почти ничего не помнил, и говорить пришлось мне. И про пальбу, и про монстра. И про стреляющую зажигалку. К концу моего сбивчивого изложения Олег, до того расхаживавший по комнате и грызший ногти, резко остановился.

Знаете ли вы истинный вопрос для мыслителя? Вопрос этот таков: какое количество истины я могу вынести? Ф. Ницше
– Ша, урки! Есть версия. Как вам нравиться идея теста? Теста на агрессивность. Или что-нибудь в этом роде…

– А попроще нельзя? – взмолилась Кристина.



– Можно и попроще. Понимаете, в нас всех сидит страх. И во всех – разный. Я, например, не люблю червяков, а Броня, допустим, червяков обожает, но боится вампиров. («Я не боюсь вампиров!» – запротестовала было Броня, но ей сунули новое яблоко, и протест был аннулирован.) Рыжий от вампиров без ума, сам на упыря смахивает, а драки на улице может испугаться. И со страха полезет воевать. Это все страх личный. А когда мы вместе, то появляется страх коллективный. Этакий синдром толпы. И он многое способен продиктовать…

Я смотрел на его голые ноги и руки, на шерстяной мешок, подпоясанный веревкой. На нем не было скафандра и штатного оружия, не было медицинского браслета и усилителей зрения. В одной грязной руке он держал заостренную палку, с нанизанной на нее горячей, дымящейся рыбой. Рыбу мой бывший клибанарий запек целиком, вместе с задними перепончатыми лапами и зубастой пастью.

А теперь смотрите. Толпе подкидывают движущийся отвратительный мазут. Скорее всего, неодушевленный, но кто об этом думал?! Общий страх дает посылку – спастись! – и результат не замедлил сказаться. Рыжий спалил врага подвернувшимся лазером. Страх потребовал оружия, это доминанта любого страха – и оружие появилось.

– Ты сошел с ума, – сказал я. – Ты погибнешь.

Но с появлением оружия страх автоматически усиливается, он требует действий – и Глеб, сам не сознавая этого, начинает стрелять по Рыжему. Заметьте, не попадая в него! То есть, наша смерть никому пока не нужна. Рыжий не выстрелил в ответ – и выиграл. Оба остались живы.

– Хочешь рыбки? – спросил он, усаживаясь рядом. На груди у него болталась веревка со свежим щетинистым ухом.

Только эхо Глебовых выстрелов аукнулось у нас – их двойники обстреливают дом, и мы отвечаем им тем же. Глеб поднимал пистолет бессознательно, мы же знали, на что идем – и над разведчиками появляется монстр, итог нашей агрессивности, нашего страха, и на этот раз – итог одушевленный, живой, но нечеловечески живой.

– Мокрик, зачем тебе ухо?

Наверное, если бы мы убили двойников, то Горыныч сожрал бы Глеба и Рыжим закусил, но нам хватило ума дать залп поверх голов, что заставило Глебову зажигалку выполнять совсем не свойственные ей функции. Все опять живы, эксперимент продолжается. Только не спрашивайте, кто его ставит. Не знаю… да и знать не очень-то хочу…

– Ухо койахта означает, что я впервые убил зверя один на один. Собравший дюжину ушей может готовить выкуп невесте.

А вот третий этап… Страх должен заставить нас стрелять в человека. Это вам не драконы, и тем более не мазут. И уйти мы не сможем – туман не пустит.

– Трудно быть гуманистом с пистолетом в руках, – заметил я. – Очень трудно. И страшно.

– Что?! Чьей невесте?

– Двойники, – как-то очень серо сказал Андрюша. – Двойники идут. Это мы.

– Своей невесте, – Мокрик говорил, как о чем-то абсолютно естественном. – Волкарь, нам надо серьезно поговорить.

Не сговариваясь, мы все поднялись и тихо вышли из дома.

– Меня надо развязать.

Их было семеро, как и нас. Нас было семеро, как и их. Олег, Броня, Глеб, маленькая Кристина, молчащая Дина. Вечно насупленный Андрюша. И я. С таким замечательным пистолетом, удобным, длинным, ну просто… Я увидел черную дырку ствола и вцепился в свое оружие обеими руками. Какая тут, к чертовой матери, гуманность! Это самоубийство…

– Этого я не могу. Не я тебя связывал.

Когда во сне за тобой гонятся, ноги становятся ватными, тело не слушается, и время тянется долго-долго, ты бежишь, бежишь, а конца все нет. Краем глаза я заметил, как палец Андрюши, лежащий на спуске, начал выбирать слабину крючка. Мой бросок тянулся целую вечность, ботинки никак не хотели отрываться от земли, и я понимал, что не успею. Но успел не я.

Покидая лаковые ножны, завизжал меч, отрубленный ствол винтовки шлепнулся в грязь, Андрюша не удержался на ногах… Мы упали вместе.

– Ты подонок! Почему они тебя развязали?

Лежа на костлявой Андрюшиной спине, я ощутил, что рука моя непривычно пуста. Пистолет. Пистолет исчез.

– Потому что я согласился восстановить память. А еще, потому что я дал обещание не убегать.



– Дал обещание? И этого достаточно? – Я всерьез испугался за его разум.

Интересно, кто это придумал так неправильно укладывать шпалы?.. Я, чертыхаясь, прыгал по ним, в сотый раз выслушивая треп Олега о том, как красиво будет смотреться его распрекрасный меч на его распрекрасном ковре на распрекрасной стене. Меч был единственным предметом, который не исчез вместе с двойниками и туманом. Олег замедлил шаги и подошел ко мне.

– А интересно, за что Петька-фарцовщик свой магнитофон получил? – задумчиво протянул он.

– Но ты даже не попытался дать им такое обещание, – Мокрик возражал совершенно спокойно, дружески, как будто я не был связан и оба мы не торчали посреди враждебного леса.

– Да откупились они от него. Лишь бы ушел, – буркнул я, вытаскивая ботинок из грязи. Шнурок наконец развязался…

– Но это ведь полный бред! Ты смеешься? Кто будет верить обещаниям врага?



– В этом вся наша беда, Волкарь, – Мокрик прилег рядом со мной, точно мы вместе выехали на загородный пикник. Он отщипывал рыбу маленькими кусочками и не спеша отправлял ее в рот, его бестолковые глазенки разглядывали что-то в небесах. – Вся наша беда, командир, в том, что мы других меряем по себе. Поэтому мы никому не можем поверить. Мы восстановили против себя всю планету, и не только эту планету. Мы приходим и берем то, что нам надо, не спрашивая у хозяев территорий. А если нам не дают, мы заявляем, что на конфедерацию готовилось нападение, что сенат готов защитить наши кровные интересы в любой точке вселенной… Ты не веришь людям, командир, поэтому тебе сложно представить, что аборигены поверили мне.

…Сизые клочья тумана смыкались за их спинами, а там, позади, в сером пульсирующем коконе, в его молчащей глубине, ждал Ничей Дом. Он был сыт. Его состояние невидимыми волнами распространялось во все стороны, достигая других Домов, передавая полученную информацию. Нет, не информацию

У меня не сразу нашлись слова для возражений. Налицо\" была явная государственная измена, никаких иных трактовок поведению Мокрика я дать бы не сумел.

– образы, чувства, ощущения, – но и этого вполне хватало для общения.

– Я почти сутки провел с колдунами на островке, который здесь называют Место черепа, – продолжал Мокрик. – Иногда декодеры не справлялись, в их глоссарии оказалось недостаточно слов, чтобы отразить все понятия лесного народа… Волкарь, до нашего появления на Бете почти не было глюков. Все эти кошмары, живые и неживые, породили мы. Ты не можешь в это поверить? Я тоже сначала не верил, но потом все обдумал, не торопясь. Бете Моргане еще повезло, что половина поселенцев – это воинский контингент, искусственно лишенный памяти. А вторая половина – это научные работники и шахтеры. Люди, хоть и с фантазией, но трижды проверенные на психодетекторе, непьющие и обладающие высокой степенью устойчивости…

В нестабильной ситуации первой потребностью человека является оружие. Редкие исключения только подтверждают правило. Получив смертоносный подарок, человек успокаивается и начинает воспринимать ситуацию, как стабильную. Подарок – это вещь. Оружие – это тоже вещь. Все.

Поэтому, командир, глюки родились не сразу. Кора планеты продуцирует любые живые и неживые формы, вот в чем дело. Кора откликается на призыв мозга, поэтому лесняки и горожане живут дьявольски долго по нашим меркам и практически не болеют. Но им никогда не показывали фильмы ужасов, никогда не читали в детстве страшных книг, вот в чем дело. Волкарь, все эти громадные вороны, хищные фламинго… Этих чудовищ породили мы, командир.

Странная, мертвая жизнь засыпала в ласковых объятиях тумана, погружаясь в ровное ожидание без надежд и разочарований. Он никуда не спешил, этот заброшенный дом, который был Ничей…

– А как же ящеры? – перебил я. – Нас во рту несла ящерица, это тоже глюк?

– Нет, это дрессированное животное, точнее – земноводное, – пожал плечами Мокрик и отправил в рот последний кусочек рыбы. – Лесняки рассказали мне, как они боролись против первых глюков в городе Шакалов. Потом – в городе Псов. Потом глюки обрели самостоятельность и двинулись из городов в леса, их стало почти невозможно остановить…

– Но поселенцев-то убивали дикари! – взвился я. – Мокрик, ты идиот! Кому ты веришь? Пока ты просиживал штаны в аналитическом отделе, я дрался с этими уродами в лощине Девственниц, а потом в городе Висельников. Никаких глюков я не встретил, клянусь. Поселенцам резали глотки твои дружки-лесняки, понял?..

Последний

Мокрик тяжело вздохнул.

– Дзегай! – равнодушно сообщило табло.

– Командир, ты прав. Но лесняки были вынуждены убивать поселенцев. И то не всех, а только тех, кто представлял опасность. Лесняки не могли объяснить Первой обогатительной корпорации, что лучше не затевать здесь шахт и не строить комбинаты. Волкарь, кто бы стал слушать бредни аборигенов?! Скажи мне, наш великий сенат когда-нибудь слушал мнение малых народов?

Мокрик демонстративно замолчал, якобы ожидая ответа. Но мне отвечать расхотелось.

Дзегай – значит, выход за татами. Покрытие пола за красной линией мгновенно вздыбилось, отрезая бойцу путь к отступлению, лишая возможности избежать боя… Он секунду помедлил, тяжело дыша, и вернулся на площадку.

– Значит, это правда? – спросил я. – Насчет предразумной коры, и все прочее?

– Хаджимэ! – привычно повышая голос, сказало табло. – Начинайте!

– Я не успел в этом разобраться, – виновато заулыбался Мокрик. – Насколько я понял, маленькие горожане находятся в некоем подобии симбиоза с городами. Точнее, с тем, что мы называем «городами». Лесняки в городах жить не могут, но несут ответственность за своих мелких братьев и немедленно приходят к ним на помощь, если какая беда… А сами города, опять же, насколько мне хватило декодера, построили совсем иные люди много тысяч лет назад. И опять же – не построили, а «придумали». Да, декодер употребил именно такой глагол.

– Чужие? – напрягся я. – Пришельцы? Что они хотели, тоже цезерий?

Речевой аппарат электронного рефери был традиционно настроен на старояпонский, но тысячи зрителей, беснующихся за защитными экранами, и миллионы зрителей перед визорами и сенсами прекрасно понимали любую команду. Необходимый перевод совершался автоматически. Мало кто знал сейчас старые языки… Слишком сложно, слишком неоднозначно, слишком много разных слов для обозначения одного и того же…

– Колдуны об этом не помнят, – вздохнул Мокрик. – Я тоже спрашивал, но услышал мало. Вполне вероятно, что наши академики из Бюро развития правы – города не для жизни, это аккумуляторы энергии. Колдуны раз двадцать повторили мне свои легенды, но я понял крайне мало. Каким-то образом время в сферах взаимодействует с гравитационными полями и создает черные дыры. Колдуны, между прочим, не обладая познаниями в астрономии, очень точно называют черные дыры местами, где «время превращается в песчинку, а песчинка становится горой». Да, вот еще что… У лесняков есть легенда, что в городе Псов скрыто много больше, чем здесь, а есть еще где-то край Палача, или город Палача…

– Хаджимэ! – нетерпеливо повторило табло, и легкий электроимпульс хлестнул по спинам медливших бойцов. Бой продолжился.

– Такого нет, – быстро сказал я.

Красный пояс, высокий черноволосый юноша с тонкими чертами лица и хищным взглядом ласки, кружил вокруг соперника, отказываясь от сближения, и постреливал передней ногой высоко в воздух, не давая тому подойти, прижать к краю, вложиться в удар… Соперник, низкорослый крепыш в распахнутом кимоно со сползшим на бедра белым поясом, неуклонно лез вперед, набычившись и принимая хлесткие щелчки высокого на плечи и вскинутые вверх руки. Это грозило затянуться.

– Это для нас такого нет, – возразил Мокрик. – Старики утверждают, что в городе Палача находится прялка, которая прядет нить сущего, и механизм этой прялки запустили те же, кто придумал города. Кстати, лесняки в курсе темпоральных и гравитационных изменений, но они им не придают значения. А вот глюки чертовски опасны. Глюки могут убить все живое. Пока не было нас, жители очень редко рождали чудовищ. Здесь каждому с детства известно, что надо избегать гнева и обид. Они берегут друг друга, командир, мы так не умеем.

«Баловство, – подумал Бергман, машинально тасуя перед собой бумаги судьи-секретаря. – Глупое бестолковое баловство. Цирк».

Мокрик замолчал. Складывалось впечатление, будто он ждет продолжения рассказа от меня.

Он остро почувствовал собственную ненужность. Вся судейская коллегия была лишь данью традиции, анахронизмом, аппендиксом, неспособным даже вмешаться в ход поединка и лишь покорно регистрировавшим решения электронного рефери. Бойцы помещались в пространство боя, и больше ни одному человеку не было хода за защитные экраны. Даже врачу.

– И что? – спросил я. – Мы должны убраться с Беты?

Бергман попытался туже затянуть пояс, с недоумением уставился на выданный утром костюм-тройку и, вздохнув, стал следить за схваткой.

– Именно так, – кивнул Мокрик. – Если не хотим дождаться сумасшествия. Достаточно единственного сумасшедшего, а такие порой возникают, особенно в ученой среде… и мы можем столкнуться с глюками, которые пролезут на наши триремы и наши дрейфующие станции. Они не привязаны к планете, Волкарь. Это нечто новое, совершенно новое для нас, понимаешь? Кора Беты производит структуры, способные к саморазвитию и даже к размножению…

Белому поясу все же удалось прижать противника к краю и войти в серию. Высокий плохо держал удар, хотя поле, излучаемое форменным кимоно, анализировало каждое попадание и ослабляло любой удар, нанесенный с силой выше критической. На тренировках таким порогом служили травмоопасные движения, на соревнованиях рангом повыше – угроза инвалидности… На международных турнирах класса «фулл контакт» ограничивались лишь смертельные попадания. Это был именно такой турнир.

– А Бауэр? – спросил я. – Он проснулся? Ему тоже поверили, как и тебе?

– Бауэр поступил коварно и глупо, – Мокрик опечалился. – Он еще вчера, как и я, согласился на расконсервацию памяти. Мы спрашивали про тебя, но нам сказали, что ты отказываешься. Бауэр прошел процедуру успешно, его не рвало, как меня. Я лежал еще часа четыре, не меньше. Он быстро поднялся и молча ушел в хижину для омовений. Я не видел, но мне рассказал Ныхтола, что Бауэр плакал. Он долго лежал в хижине, и старики велели его не трогать. На рассвете с ним собирались говорить в первый раз. Ныхтола сказал, что с такими, как Бауэр, надо говорить много раз. Слишком сильно его опутал обман настоящего и обман прошлого. Старейшины ушли, а Бауэр дождался темноты. Он выбрался позади хижины, нырнул в воду и под водой сумел добраться до храмового острова…

Высокий попытался было уйти в сторону, споткнулся и, чудом удержавшись на ногах, выбросил левую ступню, целясь противнику в пах. В ту же секунду его одежда превратилась в бетонный панцирь, а из татами поползли липкие нити, охватившие лодыжки нарушителя. Увлекшийся крепыш уже налетал на парализованного партнера, но невидимый поводок натянулся и оттащил его к краю татами.

– Молодчина! – вырвалось у меня. – Вот истинный манипуларий, верный солдат сената, не то что ты. Мокрик, тебя будет судить гласный суд!

– Хансоку-чуй! – громко объявило табло. – Сикаку! Дисквалификация!..

– На храмовом острове Бауэр избил двоих мальчиков, которые охраняли скафандры, забрал тазер, нож, скафандр и сбежал.

И на нем появилось условное обозначение запрещенного приема.

– Отлично! – Меня так и подмывало плюнуть подлецу Мокрику в его унылую харю, но я сдержался. Он ведь мог уйти и бросить меня одного, а мне еще следовало вытянуть из него немало информации. – А что с Маори? Где она?

Бергман встал из-за стола и медленно прошелся в узком пространстве между столами судейской коллегии и возвышением, где сидели спортсмены и представители команд.

– С ней произошла неприятность, – бывший стрелок Бор, кажется, искренне опечалился. – Волкарь, ты помнишь наши «ампулы силы»? Ну о чем я спрашиваю, раз ты сам нам их раздавал. Так вот, доктор Маори мне кое-что рассказала. Точнее… она бы не стала рассказывать, но… еще позавчера мы ведь думали, что нас зажарят живьем. Доктор Маори давала присягу и в свое время получила секретный допуск к некоторым химическим разработкам. Оказывается, гражданским тоже давали «ампулы силы», только им говорили, что это обязательные витамины для планеты с агрессивным климатом. Их давали всем и включали в обязательный рацион. Доктор Маори их тоже кушала, потому что не кушать нельзя. Волкарь, ты ведь помнишь, как верещит бортовой лазарет, когда кто-то из нас случайно не выпивал дневную норму ампул? Ну вот, у гражданских примерно то же самое, обязательный перечень витаминов для борьбы с местными страшными инфекциями и обязательная проверка в лазарете…

«А на улице, наверное, снег сейчас идет, – думал Бергман. – Тихий, ласковый… Вот странно – вроде почти тропики, а снег… Климат, что ли, меняется? И города далеко… города…»

Мокрик покачал головой, как будто мысленно препирался еще с кем-то. Я уже не сомневался, что лесняки применили к бедняге какие-то хитрые яды, он стал еще хуже, чем раньше. Если бы у меня была развязана хотя бы одна рука, не сомневаюсь, я одолел бы его за минуту!

О городах вспоминать не хотелось. Бергман перевел взгляд на ровные ряды скамеек и подмигнул скуластому хмурому парню в черном халате. Это был его ученик. Хороший парень, и техника нормальная, и психика в порядке, а чемпионом ему не быть. Злости не хватает, холодной упрямой злости… Не научил, значит… не сумел…

– Говори уже, дьявол! – напомнил я. – При чем тут «ампулы силы» и эта ненормальная Маори, из-за которой мы все едва не сдохли? Какая связь?

Бергман повернулся и пошел обратно. На татами уже вызывалась следующая пара, когда он споткнулся о приставной стул и увидел сидящего в проходе пожилого – очень пожилого – полного человека в заношенной ветровке. Сначала Бергман не узнал его, а потом узнал и долго стоял молча, чувствуя себя мальчиком.

– Маори Бирк разрабатывала побочный продукт, но проявила достаточно любопытства. Она выяснила, что «ампулы силы», которыми снабжают легионеров, и некоторые компоненты якобы витаминной группы имеют одинаковый состав. Само по себе, это не преступление, напротив, это вполне естественно. Но Маори принялась копать дальше. И обнаружила, что именно этот компонент в «ампулах силы» отвечает за устойчивое сохранение консервированной памяти. Маори Бирк стало интересно, сможет ли она отказаться от приема обязательных медикаментов. Дело происходило около месяца назад. Она объявила о легком недомогании, ее заменила та самая толстая Венера. Маори Бирк не просила пропуск наружу, поэтому как бы не нуждалась в приеме препаратов, обеспечивающих охрану от местных инфекций. Но не прошло и трех дней, как ее лазарет поднял тревогу и передал сигнал на пульт главного лазарета миссии. Причем люди тут никакого давления на Маори не оказывали, ни ее непосредственный шеф, ни начальник медицинской службы, ни директор центра. Все честно выполняли свой долг. Ты улавливаешь, куда я клоню, Волкарь?..

– Здравствуйте, Мияги-сан… – тихо сказал Бергман. И поклонился.

Кажется, я начал улавливать, но на всякий случай изобразил серьезное непонимание.

– Брось, Волкарь, ты же сильный аномал, – невесело расхохотался Мокрик. – Ручаюсь, ты давно все понял, а прикидываешься потому, что ищешь способ меня обмануть.

– Здравствуй, Оскар, – улыбнулся человек и неуверенно, даже робко огляделся по сторонам. – А я вот, как видишь… Пригласили, а регистрационный код выписать забыли. Ты же знаешь, я редко выезжаю… А тут думаю – поеду, неудобно… Приехал, а они мне говорят, что я умер. У них так в картотеке записано. С машиной не поспоришь… Умер – значит, умер. Уезжаю завтра…

– Ты намекаешь, что у доктора Маори и… у других тоже законсервирована память?

– Как же так, – растерянно начал было Бергман, – Мияги-сан, вы им скажите, они же про вас только в книжках, да и то не все… вы же…

– Гораздо хуже. Очевидно, не все гражданские лица, служащие сейчас в миссиях на Бете, подвергнуты этой процедуре. Но многие. В частности, доктор Маори. Лазарет в приказном порядке выдал ей распоряжение о приеме витаминов. Отказ от их приема означал бы бунт, неподчинение начальству. Причем никто конкретно против Маори Бирк ничего не имел, ни ее начальство, ни доктора. Но ослушаться лазарет невозможно, это запрограммировано очень хитро и ловко, как и в случае с армейскими «ампулами силы». Вспомни, командир, разве кто-то вправе отказаться от приема транка? Такого солдата мигом увезут на психическое обследование… У Маори Бирк в сознание введена ложная память, примерно тринадцать лет назад, во время учебы в университете. Это мы уже выяснили до того, как лесняки начали ее готовить.

– Спасибо, Оскар, – снова улыбнулся человек. – Хорошее у тебя сердце… Зря ты тогда ушел от меня, Бергман-сан, чемпион, заслуженный тренер, 7-й дан Сериндзи-рю…

– Ты хочешь сказать… – Я с трудом подыскал нужную формулировку, даже забыл, что лежу, связанный, посреди джунглей. – Ты хочешь сказать, что лазарет заставил Маори принимать ампулы?

– Гораздо хуже, – Мокрик сел, печально сгорбившись, и стал смотреть на воду. – Она ведь химик экстра-класса. Она проверила пищу, которую ей выдавал автоматический буфет. Она проверила другие лекарства, вполне невинные, которые принимала во время месячных или от головной боли.

Он встал и легко поклонился Бергману. Сзади зашикали, и Мияги повернулся, извиняясь. Краем глаза Бергман видел, что на них уже смотрят из-за судейских столиков, и седой Ван Пэнь возбужденно шепчет на ухо толстому Вацлаву, бледнеющему и озирающемуся по сторонам.

– И нашла… ту же дрянь? – Мне стало холодно, несмотря на ласковое вечернее солнце. – Мокрик, ты сам понимаешь, что ты несешь? Пять секунд назад ты заявил, что Первая обогатительная корпорация подменяет память своим сотрудникам без их согласия.

В проход влетел разъяренный представитель команды, плюхнулся на стул Мияги и стал что-то громко доказывать судье-информатору. Бергман узнал его. Это был представитель Евразийской региональной сборной, куда входил высокий юноша, дисквалифицированный в прошлом поединке.

– Боюсь, что этим занята не только Первая обогатительная, – Мокрик вытянул открытую ладонь, на нее спланировало изящное насекомое с четырьмя радужными крыльями и глазами на длинных усиках. – Командир, ты помнишь, что меня перевели к вам из аналитического отдела? Это временная боевая практика, которой в обязательном порядке подвергают всех, кто засиделся в штабе. Так что я хочу сказать? Я, конечно же, не химик, но от скуки как-то раз решил не принимать «ампул силы». Да я уверен, что и ты, командир, проходил через это. Каждый легионер рано или поздно пытается нарушить правила. Чем все закончилось, ты догадываешься. Мне было очень худо, невероятно худо, все кости гнуло, рвало, в глазах плыл туман. Но самое печальное – потеря боеготовности, о чем личный лазарет на браслете немедленно доложил лазарету триремы. Я сам прекратил глупые эксперименты, вернулся к поеданию транка и уже на следующее утро готов был свернуть горы, здоровье вошло в норму. В наших ампулах ведь действительно полно полезных веществ… Я все это вспомнил, командир, когда говорил с Маори, перед тем как лесняки ее усыпили. У нее ведь было то же самое, Волкарь. Только она сама догадалась, что у нее украли прошлое.

Мияги осторожно тронул его за плечо.

– Так лесняки… вернули ей память или нет?

– Это мой стул, – сказал Мияги. – Но если вы хотите…

– Вернули, командир. Она собралась воедино.

– Маори… как она это перенесла?

– Убирайся к дьяволу! – не оборачиваясь, заорал представитель. – Не видишь, люди делом заняты…

– Гораздо хуже, чем я, и наверняка хуже, чем Бауэр. Она проснулась и долго плакала, а потом снова уснула, после бульона. И спит до сих пор. Такое впечатление, что она в коме, но это сон. Очень крепкий сон.

– Вероятно, лесняки что-то напутали с раскодировкой?

– Люди… – усмехнулся Мияги, и Бергман замер в предчувствии страшного. – Здесь машины делом заняты. А люди для них дерутся. Вещи следят, контролируют, стравливают, разводят – а люди дерутся…

– Вероятно, ей не слишком легко перенести правду, командир.

Представитель начал оборачиваться, недобро щуря глаза.

Мокрик не мешал мне думать.

– Так ты не поможешь мне освободиться? – на всякий случай, еще раз спросил я.

– А что касается дьявола, – продолжал Мияги, – так я к нему уже убрался… Та же машина и отправила. С легкостью…

– Извини, но я обещал хозяевам острова Спасения, что этого не сделаю. Проблема в том, что ты сразу попытаешься сбежать, а бежать тебе крайне опасно. Знахари острова силой мысли удерживают зарождение глюков в диаметре примерно пять миль. Дальше – начинаются свободные земли, где может произойти все что угодно. Там могут встретиться капризы планеты и фантомы, вызванные мозгами тысяч разных существ. Как разумных, так и бестолковых червяков. Ты один, без дорог, не прорвешься к ближайшему поселению. Так же и Бауэр не доберется… но он не поверил и сбежал.

Звонкая пощечина разнеслась по залу. Мияги отшатнулся, хватаясь за щеку, и Бергман прыгнул вперед – но опоздал. Вся судейская коллегия была уже на ногах. Десяток рук вцепился в белого, как кимоно, представителя, кулак Вацлава уже завис над его головой, старый Ван Пэнь прорывался поближе, опрокидывая столики, а сбоку набегали, спешили Экозьянц, Ли Эйч, всклокоченный Эйхбаум…

– А ты, Мокрик? – Мне захотелось как-нибудь его подловить. – Если ты захочешь уйти, неужели не найдешь способ?

– Я никуда не пойду, командир. Мой отдел занимался проблемами коммуникаций с коренными народностями. Я попал именно туда, куда хотел, – он зашвырнул в озеро острую пику, на которую нанизывал жареную рыбу.

Часть спортсменов Регионалки ринулась с возвышения на помощь своему представителю, и Бергман с ужасом подумал о том, что будет, если эти крепенькие самоуверенные мальчики… Он с интересом обнаружил, что успел сбросить пиджак и прикидывает расстояние между собой и ближайшим парнем, непозволительно выпятившим подбородок, а дряхлый сонный Ван уже запрыгивает на стол, сжимаясь в страшный воющий комок с дикими, тигриными глазами…

– Мокрик, а что ты вспомнил? Что с тобой было… ну, до первой учебки в академии?

– Я тебе непременно расскажу, – лицо Мокрика как-то странно дернулось влево, он поспешил отвернуться. – Непременно расскажу, командир, если ты захочешь слушать.

– Извините, – сказал Мияги, и все как-то сразу стихло. – Это я виноват. Я сейчас уйду, и все будет в порядке. Собственно говоря, я уже умер, так что вам не на кого обижаться…

Он прошел между застывшими людьми, неловко толкнул дверь левой рукой, и она захлопнулась за его выцветшей ветровкой.

– Слушай, ты можешь молчать о своем детстве, – сказал я. – Но ответь мне только «да» или «нет». Ты не потому переметнулся к врагам, что вспомнил о своем детстве какую-нибудь гадость? Ну, не знаю… может, ты был уголовником или убил кого-то. Или твой отец был убийцей?

– Я учился у него, – задумчиво сказал Бергман, глядя вслед ушедшему.

Бывший младший стрелок Бор поглядел на меня сочувственно и заговорил о другом:

– Я учился у него, – повторил маленький Ли Эйч, поправляя бабочку.

– Здесь около двух десятков больших и малых островов, Волкарь. Не одно озеро, а целая система озер, с выходами подземных рек, водопадами и скрытыми пещерами. Забавное население, очень пестрое. Четыре народности проживают компактно, поскольку тут их храмовый остров, Место черепа. А тех, кого сенат считает дезертирами… лесняки спасли их тут. От самих себя. От их собственных глюков, которые формируются не сразу, примерно около полугода. Полгода, командир, ты заметил? Планета полгода переваривала наши кошмары, выпуская их наружу мелкими порциями, зато теперь прорвало… У каждого из дезертиров свои причины скрываться от военных властей, но у меня таких причин нет, – Мокрик отряхнул свое шерстяное рубище, обогнул меня и исчез на другом краю островка. Потом загремели уключины, и мой бывший подчиненный снова появился, но уже в узкой лодочке, обтянутой шкурами. – Командир, знаешь, почему эти места прозвали островом Спасения? Я тебе скажу, не отворачивайся. Сюда сейчас бегут тысячи из ближайших городов и деревень. Так уж сложилось – именно среди зеленых гелба есть самые сильные колдуны. Только они умеют отвратить глюки, хотя бы временно.

– Я учился вместе с ним, – сказал Ван Пэнь, старея на глазах.

Мы всем приносим несчастья, Волкарь.

– Позвольте, – удивленно заметил приходящий в себя представитель команды. – Кто это был?

49

– Это был Гохэн Мияги, – ответил ему понурый Вацлав, с сожалением разглядывая свой кулак.

МЕСТО ЧЕРЕПА

– Который? – попытался улыбнуться представитель. – Привидение?

– Который на III-х Играх в Малайзии убил Чжэн Фаня. – Бергман все искал на возвышении своего ученика, искал – и не мог найти…

Ведь подобно тому, как бывает иногда милосердие, которое наказывает, так бывает жестокость, которая щадит. Августин Аврелий


– Как же, как же… – силился вспомнить представитель. – Писали в прессе… Защитное поле отказало, что ли…

– Волкарь, ты живой?

– Не отказало. – Ван Пэнь слез со стола и пригладил остатки волос. – Просто Чжэн оскорбил учителя Мияги, покойного Эда Олди. Прямо на татами.

– Не называй меня так больше… Меня зовут Никос Бродич.

– Ну и что?

– Как скажешь, командир, – Маори рассмеялась.

– Ничего. Дело в том, что Мияги пробил защитное поле. Ладонью. Руку после этого пришлось ампутировать. А Чжэн – умер.

Она совсем не уважала военных и давно перестала уважать начальство. Давно уже называла меня на «ты» и смеялась при каждом слове.



– Я больше не командир. Я – тоже предатель.