Напарник Бедвара проделал то же самое, но он не приседал, а скакал до того непрерывно, буквально порхал над головами собравшихся. Носком сапога он отшвырнул свою шапку в гогочущую толпу, приземлился на руки, пробежался немножко на руках и одним кувырком через голову снова встал на ноги.

— Славно, Хакон!

— Да, халлинг удался!

— Теперь они говорят о борьбе за сердце красавицы! — перекрикивая гвалт, поделился хозяин.

Следующая пара танцоров с самого начала взяла высокий темп. Даг был совершенно заворожен этими прыжками, разворотами, кошачьими приземлениями и заунывной, но одновременно неистовой музыкой. Хотелось самому схватить в каждую руку по мечу и пуститься в пляс. Или кинуться в схватку на любого врага!

После того как все танцоры посшибали шапки, гости немного угомонились и затянули протяжную песню. Пиркке воспользовалась минутой затишья. Даг еще больше ее зауважал, когда убедился, что вельва не забыла своего обещания.

— Хьялти, вы принесли мне птиц?

— Мальчишкам удалось поймать одну ворону и только двух чаек, — повинился одальман. — Если этого мало, я прикажу…

— Этого вполне достаточно, — отозвалась вельва. — Юкса, возьми мальчика с собой. Пусть он учится… Хьялти, дай нам четыре хороших факела. Вы ждите за двести шагов. И проследи, чтобы никто не ходил за нами. Это опасно. Если кто-то пойдет, повелитель нашлет беду.

Юкса завернула Дага в мех, легко взвалила на плечо и понесла следом за колдуньей. Мороз щипал щеки, снег искрился и хрустел под ногами. Пиркке уверенно брела по узкой тропе, с двух сторон лежали сугробы в рост человека. Наконец фермы и постройки остались позади, лес расступился. Здесь хозяйничали ветра, они сдули снег с камней. Острые валуны торчали, как выбитые великанские зубы. Слева соленым черным зевом дышал океан. Пиркке потянула носом, как охотничий пес.

— Там. — Она снова указала в сторону леса и зажгла от одного факела второй.

Юкса послушно потащилась следом за хозяйкой, прямо по сугробам. Пару раз она ненароком окунула Дага в снег, и к концу путешествия парень основательно промок. Точнее — туловище осталось сухим, зато на лице и на голове налипла корка свежего льда. Но Даг не возмущался, ведь колдунья впервые собиралась показать ему нечто интересное!

— Мальчик вместе со мной будет звать повелителя Куу… — зашептала Пиркке, устанавливая факелы. — Мальчик первый услышит, когда придет повелитель. Мы закроем тебе глаза, чтобы они не мешали тебе видеть.

Если бы Даг мог говорить, то закричал бы, что с закрытыми глазами он точно ничего не увидит. Но вместо внятных слов он сумел выдавить только сдавленный хрип.

— Ступай теперь, придешь после… — повелительным взмахом руки вельва прогнала служанку.

К удивлению Дага, та не стала возражать. Она ловко пристроила парня подле соснового ствола и чуть ли не бегом ринулась в обратный путь. Наверное, то, что собиралась проделать хозяйка, Юксе видеть не полагалось.

А ему, Дагу, полагалось?!

— Мы не станем призывать лесовика, — шептала ему в ухо вельва. Из ее рта несло брагой и тухлятиной. — Эти глупые люди думают, что лесовик может жить в мертвом лесу. Они верят в своего глупого господина с молотом, но когда им нечего кушать, они зовут Пиркке Две Горы.

Даг сильно обиделся за Тора, которого так легко оболгала и оскорбила колдунья. Но приберег обиду на потом.

Вельва не проваливалась в сугробы, на ее сапожках очутились широкие снегоступы. Старуха шустро обежала полянку. Целясь на полярную звезду, воткнула четыре горящих факела, точно по сторонам света. Отошли они совсем недалеко, в глубокой синеве чернели стены каких-то строений, тянуло дымком, перекликались вдалеке псы.

В глубокой хрустящей тишине Дагу вдруг почудилось, что их снова окружают волки. Но парень тут же отмел эту трусливую мысль, потому что вокруг слишком пахло собаками. Пахло не в обычном значении этого слова, Даг просто ощущал близкое присутствие домашних псов. Они шныряли тут днем повсюду, оставляли следы, а нынче залегли поближе к теплу и к человеку.

— Зовем тебя, повелитель ночи Куу. — Ведьма извлекла из мешка растрепанную ворону, распутала веревки. — Призываем тебя, повелитель теней…

Ворона принялась хрипло каркать, одно крыло у нее висело, вывернутое под неестественным углом. Еще в мешке копошились две связанные чайки, но, похоже, вельву они не интересовали.

— Призываем тебя, повелитель ночи Куу. — В правой руке Пиркке блеснуло узкое лезвие. — Вразуми своего непостоянного родича, лесовика Метца!

Ворона затрепыхалась, когда нож: вспорол ей кожу на горле. Но вельва умела убивать медленно. Даг вместе с несчастной птицей ощутил, как горячая кровь заполняет глотку. Пальцы на руках сами собой сжались, как птичьи лапки.

А еще… еще ему показалось, что за пределами светлого круга стало чуть темнее. Факелы горели все так же ровно, хлопьями валил снег, но вьюга стихла. Где-то за рядами сосен продолжался веселый праздник.

— Иду по буреломам. Иду по скатам. По льду иду. По птичьим гнездам. По звериным норам… — Пиркке стала раскачиваться, окунувшись Дагу прямо в зрачки. Иногда она перескакивала на язык саамов.

Как Северянин ни пытался, он не мог оторвать от ведьмы глаз. В неровном свете горящей пакли ее запавшие глаза казались бездонными вихрями. А совсем недавно вельва одним взглядом усмирила голодную стаю…

— По лесам светлым. По лесам темным иду. Несу повелителю ночи свои дары. Прими наши дары, повелитель Куу. Верни дыхание в эти края. Верни нам теплую кровь, свежее мясо. Вот тебе кровь и мясо, мы делимся с тобой…

Даг вздрогнул. Раненая ворона и нож: неизвестно как перекочевали к нему в руки. Пиркке распахнула на нем мех, но мальчика трясло не от холода. Мать всегда неодобрительно относилась к колдовству, и другие родичи кривились, когда слышали о проделках колдунов. Финские вельвы — совсем другое дело, они предсказывают свадьбы, спасают урожай, забирают хвори. Если, конечно, их как следует умаслить.

Но Даг никак не ожидал, что Пиркке так рано и так рьяно приступит к его обучению. Колдунья отняла у него лемминга, зверек обиженно заверещал, но в жесткой ладони сник.

— Разрежь ее. — Старуха с неожиданной силой приподняла и усадила мальчика, чтобы он не испачкался в птичьей крови. — Режь ее, нам нужна ее гадательная кость.

Даг вспомнил, о чем речь. Такая косточка, похожая на плуг, которую следует тянуть в разные стороны и загадывать, у кого останется более длинная часть. Но такие шутливые гадания дома проводили на обглоданных костях жареной или вареной птицы.

— Режь, — повторила вельва, неприятно оскалив рот. — Иначе я сверну ему шею. В его лапах — твоя сила. Он сдохнет — ты не будешь ходить.

Даг почему-то сразу поверил. Он крепко схватил ворону за пушистую спину и вскрыл ей грудь. Это оказалось ничуть не страшнее, чем потрошить домашнюю птицу.

— Сердце, — подсказала вельва. — Возьми ее сердце, помажь губы в ее крови.

Даг нашел воронье сердце почти на ощупь. Оно обжигало губы и едва заметно вздрагивало. Внезапно накатило недавнее чувство — мальчик ощутил себя волком. Мучительно захотелось вцепиться в горячее сердце зубами, рвать трепещущую плоть, чтобы летели во все стороны перья…

Но вельва приказала только обмакнуть губы. Даг кое-как унял себя, но его собственное сердце громыхало.

— Теперь кость, — напомнила вельва. — Вытащи кость… и держи двумя руками. Держи крепко, потянешь, когда я скажу, — и зашипела, закружилась волчком, перемахивая туманной птицей от одного факела к другому. — Верни мясо и кровь в эти дворы, повелитель Куу. Вот тебе кровь, вот тебе мясо, даруем тебе. В левой руке от кости тебе вечных странствий. В правой руке от кости тебе податей щедрых. По мертвым рекам иду к тебе, по живым ключам. По костям старым, по костям молодым. Уговори лесовика, пусть дарует нам кроху от того, что я каждый год ему ношу. В правой руке тебе податей щедрых, а в левой…

Даг устал следить за перебежками Пиркке, запутался в молитве, как вдруг его точно кнутом хлестнули.

— Ломай кость! Тяни в разные стороны, одинаково сильно тяни!

Наверное, он все-таки уснул, потому что руки словно окостенели. И стало страшно холодно, зубы стучали, и никак их было не унять. И почудилось, что факелы светят исключительно внутрь очерченного круга, заливают неясным светом небольшую полянку, старушку и мальчика, а вовне — не проникает ни один луч…

А может, это только почудилось?

Кость хрустнула, вельва жадно кинулась проверять. Победный обломок достался правой руке.

— Что теперь? — не понял Даг. — Что нам делать?

— Ничего, греться пойдем, — внезапно успокоилась Пиркке. — С правой руки повелителю отломилось. Выходит так, что будет доволен, — и пронзительно свистнула, призывая Юксу.

Та довольно скоро явилась, а за ней — озадаченный Хьялти с группой мужчин. Похоже, они планировали немедленно получить от лесовика стадо жирных косуль, или на худой конец — парочку вепрей. Вместо этого им пришлось тащить домой Дага и полуживую вельву. Из Пиркке будто выпустили половину крови. Она шаталась и спала на ходу.

Когда норвежцы вышли на кручу, над самым обрывом фиорда, снизу раздался протяжный крик. Ему ответил другой, третий… Мужчины загомонили, Хьялти послал кого-то распалить большой сигнальный костер. Очень скоро костер запылал ярким пламенем. Внизу забили в барабан, на другой стороне пролива зажегся такой же костер в форме чума.

— Плывут! Плывут, — заговорили разом родичи Хьялти. — Вот только кто плывет? Наши?

Вдоль изрезанной линии берега гуськом продвигалась вереница огней. Даг уже понял, что это идут на веслах корабли, и на каждом зажжены по два огня — на носу и корме. Но во мраке разглядеть более подробно не получалось, пока с головного корабля кто-то зычно не окликнул берег.

— Это наши! — облегченно перевел дух Хьялти. — Это же Глум! Клянусь копьем Одина, это мой свояк Глум, он жив!

— Верно вельва нагадала, — загалдели женщины. — Она сказала Ингиберг, что у той вернется сын, вот они и вернулись!

— А ведь и верно, — подхватил младший брат Хьялти. — Пиркке просила своего лесного духа о доброй охоте для нас… А вот и добыча, сама идет в руки!

— Н-да, повелитель Куу иногда забавно шутит, — проворчала себе под нос Пиркке. Кроме Дага и Юксы ее никто не услышал. А вслух вельва сказала:

— Никогда не бывало так, чтобы духи не услышали меня! Повелитель обещал мне, что не покинет вас в беде!

— Спасибо вам, фрю Пиркке, спасибо!

— Пусть будет легкой ваша дорога на север, фрю Пиркке!

Вельва снисходительно принимала благодарности. Даг слушал и уже не мог твердо вспомнить, что же происходило с ним на полянке? Может, и правда, приходил из чащи неведомый повелитель ночи? Может, и правда, не зря они потрошили ворону и лизали ее сердце?

— Эй, все вниз, огня туда! Готовь сходни! — загремел Хьялти. — Если это Глум Бешеный Кот, а не призрак Глума, то они везут добрую добычу! Год назад они ушли грабить вендов, и с тех пор мы о них не слышали!

На узкой кромке берега затлели костры, с шумом в воду плюхнулись сходни. Наконец в неясном свете луны показался бушприт первого драккара. Дубовая драконья голова красными буркалами уставилась на встречающих. В воду полетели канаты, самые нетерпеливые викинги спрыгнули за борт, кинулись обниматься с родными.

— Привет тебе, Хьялти! А ты истощал, ха-ха! Неужели у вас тут и правда голод? Ничего, мы привезли десяток тюленьих туш и еще соленой рыбы, хватит на всех… — До Дага донесся властный рокочущий бас. Обладатель громкого голоса на голову возвышался над прочими мужчинами. Одной рукой обняв Хьялти, другой — какую-то девицу, великан первым поднимался по тропинке. Его жена рыдала и смеялась одновременно.

— Это и есть Глум Бешеный Кот? Неужели он и есть свояк Хьялти? — с непонятным выражением спросила Пиркке.

— Похоже на то, хозяйка, — с таким же напряжением в голосе отвечала Юкса.

— Тогда нам пора. Запрягай, — скомандовала вельва.

Юкса юркнула в темноту. Даг сидел на какой-то колоде, завернутый в покрывало, всеми покинутый, и ничего не понимал. Викинги организовали ночную разгрузку. Три или четыре драккара не разгружали, их хозяева обитали в соседнем фиорде. Кажется, проснулись все, кто до того спал. Прямо на берегу женщины вешались на шеи своим долгожданным бородатым победителям, другие оплакивали тех, кто сложил голову на чужбине. Захваченное у вендов добро, провизию и бочки с вином тащили на себе очень странные люди, в нелепых коротких штанах, деревянных башмаках и камзолах с блестящими пуговицами. Даг догадался — это были трелли, пойманные Глумом в далеких городах. От их некогда опрятных одежд остались одни лохмотья, несчастные пленники подвывали, когда юный воин колол их копьем. Они оскальзывались на скользких ступенях со своей тяжелой поклажей и под смех норвежцев кубарем катились вниз. Преодолеть кручу фиорда и без груза было непростой задачей.

— Месяц мы плыли до Вестфольда. По левому борту лежали фиорды. По правому борту — только открытое море, — громогласно вещал Глум. — Затем мы свернули к Хедебю. Четыре дня по правому борту мы видели владения данов. Затем по правому борту мы видели Готланд, Зеландию и много других островов. К нам навстречу выходил флот готландского ярла, но мы поладили миром. Вместе с Льотом Наемником у нас было сорок кораблей. Какой глупец отважится дать нам бой в море, ха-ха-ха!.. Затем девять дней мы шли под парусами, хотя Ньярд не послал нам попутный ветер. По правому борту мы видели Вендланд, и были такие, кто призывал меня высадиться там. Но мы поплыли дальше! По левому борту я оставил Лолланд, и Сконе, и Борнхольм. Из Борнхольма вышла флотилия их конунга, но мы тоже поладили миром, ха-ха! Мы утопили два их корабля. А они — один наш. Там погибли Ульме Рыболов и восемь его отважных грамов… Дальше мы плыли мимо владений шведов, мимо Блекинге, Эланда и прочих мест. Но я не велел приставать к берегу, пока справа мы не достигли устья большой реки. Венды называют эту реку Вислой, и клянусь Вавудом, там есть чем поживиться!..

Юкса подхватила Дага на руки, бесцеремонно сунула в сани, привалила мешками с подношениями. Мальчик так и не услышал конец такого интересного рассказа.

— Вам у нас не понравилось, фру Пиркке? — Хозяин усадьбы догнал сани колдуньи за воротами. — Вам не понравился халлинг? Может быть, вы останетесь еще на пару дней? Теперь у нас достаточно еды!

— Мне понравились ваши танцы, — вельва мечтательно оглянулась на фиорд, — но пока лед крепкий, нам надо спешить. Саамы ждут нового могучего нойду.

Глава пятнадцатая

В которой Пиркке Две Горы идет к священным камням саамов, Нелюба спасает лягушку, а Даг дарит паукам молочный зуб

— Я все равно убегу!

— Попробуй. — Нелюба в очередной раз рассмеялась.

Этот разговор повторялся изо дня в день, с тех пор, как вельва вылечила Северянину ноги. Пиркке Две Горы сдержала свое обещание, хотя путь до ее жилища оказался вдвое дольше обещанного. Вначале долго ехали через перевал. Юкса подгоняла оленей, а порой вылезала из саней и шла рядом, чтобы облегчить им ношу. Даг глазел по сторонам и изумлялся. Вокруг громоздились неприветливые серые горы и дули такие сильные ветра, что сани сносило в сторону. Хуторов и усадеб на пути становилось все меньше, затем следы людей вовсе потерялись. Несколько раз старуха сама вылезала, вытаскивала на снег поклажу, чтобы помочь своей служанке.

Но дорогу домой они обе представляли отлично, даже лучше, чем опытные олени. Дважды поблизости слышался вой волков, один раз наткнулись на медведя-шатуна, но вельве поразительно везло. Она объясняла свое везение близостью к родному очагу.

— Чем ближе мы к полярной петле, тем сильнее мои духи-защитники, — похвалялась она.

А сани неслись вдоль обрывов. Здесь корни сосен висели в воздухе, как паучьи лапы, поскольку им не за что было ухватиться. Даг совсем близко видел непуганных лосей с молодняком, косуль, диких оленей и даже рысей. Даг видел незамерзающие водопады, под которыми трудились целые семейства жирных бобров и никто за ними не охотился.

Всякий раз, когда на горизонте всплывали две вершины разом, парень надеялся, что это наконец-то обещанная родина вельвы. Всякий раз он ошибался и запомнить дорогу ни за что бы не сумел. Потому что к дому, а точнее — к трем замшелым избушкам прикатили в буран, в полной темноте.

К изумлению и радости Дага, встречать их выбежала молодая ладная девка, говорившая на почти том же языке, что и раб Путята с хутора кузнеца. Дагу Нелюба понравилась больше всех. В компании с ней было немножко легче переносить расставание с отцом и матерью.

— Я все равно убегу, — заявил Даг, когда вельва велела ему встать на ноги. Дело происходило не в избушке, а где-то в лесу. Вельва привезла сюда мальчика на санках.

— Я сейчас уйду, — строго сказала вельва. — Ты будешь стоять лицом к сосне до тех пор, пока не сможешь идти сам. Тогда ты повернешься и пойдешь за мной. Если я не ошиблась в тебе, ты найдешь стойбище еще до того, как я сварю куропатку.

Даг не посмел возражать. Он уткнулся носом в теплую пахучую кору и стал честно ждать. Парень не поверил, что вельва оставит его одного. До этого момента он постоянно находился под надзором. Либо с ним оставалась курносая Нелюба, либо Юкса, либо еще одна из двух женщин-служанок. Впрочем, эти женщины ничего толком не делали по хозяйству. Хильда, жена Олава, давно бы выгнала таких со двора или продала бы заезжим купцам. Но у Пиркке, очевидно, имелись свои резоны. Ее помощницы надолго пропадали в лесу, приносили какие-то корешки, попавшую в силки дичь, кормили оленей.

Часто приезжали люди из соседних стойбищ за помощью. Тогда Пиркке брала помощниц и исчезала на несколько дней — принимала роды, или выхаживала больного, или творила похоронные обряды. Всякий раз во время таких отлучек Даг мечтал сбежать. Но вельва поступала хитро. Она поила мальчика отварами, хлестала в бане колючей травой, так что подвижность возвращалась к нему крайне постепенно. Даг уже самостоятельно садился. Ползал по дому, выбирался во двор, огороженный кривым забором, и наконец-то свободно стал говорить…

— Я ухожу, — терпеливо повторила Пиркке. — Ты найдешь наш дом. Если не найдешь — ты не нойда. Тогда ты нам не нужен.

Старуха в очередной раз поставила Дага в тупик. Прежде она утверждала, что мальчика ждет какой-то неведомый шаман Укко, затем сказала, что Укко не будет до самого праздника Весенних костров. А теперь вовсе дала понять, что неумеха им в ученики не годен!

Вельва бесшумно растворилась, волоча за собой сани. В вышине гудели сосновые кроны, с востока пробивался еле заметный голубой свет. Даг подтянулся на руках, схватился за сучок, ткнулся носом в шершавую сосновую кору. На руки он мог положиться, руки здорово окрепли за последний месяц. Ему приходилось таскать свое непослушное тело, да еще хохотушка эта, Нелюба — то топорик подсунет, чтоб щепы наколол, то посадит шкуры мездровать.

Вначале Даг гордо отказывался от работы, но у вельвы разговор короток. Кто не работник — тот сидит голодный! И Северянин скрепя сердце рассудил, что лучше притвориться послушным. А сбежать даже лучше по весне, а не в снежную пору! По первости обработка шкур далась тяжело. Парнишка содрал ладони, нажил кучу ссадин до локтей, пока навострился отделять от кожи жилы, грязь и жир. Оленью кожу следовало трижды прочистить, причем с обеих сторон, и что самое обидное — Нелюба выступала на стороне хозяйки. Она строго и усердно просматривала за Дагом готовые куски, возвращала на доработку и никогда не сердилась на его ругань.

— Я приехал, чтобы стать колдуном, а не кожевенником! — упирался Северянин.

— Так в оленях — вся жизнь, — не обижалась Нелюба. — Какой из тебя нойда, если среди лопарей прожить не сможешь? Вначале — себе на зиму заготовь и оленям впрок набери, припрячь. Матушка-хозяйка тебя учит, а ты, дурной, отбиваешься!

— Я все равно уйду. Меня обманули, — надувал губы Даг. Но скребок в руки брал и упрямо тер непослушную крепкую шкуру.

После зачистки Нелюба забирала шкуру, укрепляла ее врастяг на специальной раме и ставила в сухое место надолго. Потом шкуры резали, но не вымачивали, как это делали шведские кожевенники.

Одним словом, силой в руках Даг мог похвастать. А вот ноги сразу подвели. От долгого сидения и лежания колени подогнулись, и Северянин упал. Он снова поднялся, подтягиваясь за ветки, и снова упал. Даг лежал и уныло вспоминал, в какую сторону ушла проклятая колдунья. Однако Пиркке Две Горы умела ходить, не оставляя следов.

Встать парень сумел с четвертой попытки. Первые шаги дались мучительно тяжело. Когда совсем стемнело, Даг ухитрился преодолеть расстояние до соседнего дерева. Следующей целью он наметил кривую ель, росшую шагах в двадцати.

Но сил хватило шагов на девять, дальше непослушные ноги завязались в узел, Даг неудачно рухнул на косогоре и покатился куда-то по острым корням. Его падение остановила другая ель, крайне удачно выросшая прямо на пути. Во рту стало кисло. Даг выплюнул на ладонь последний молочный зуб. Собственно, этот зуб все равно давно должен был выпасть, но упрямо цеплялся за свое место.

— Клянусь молотом Тора, — прохрипел мальчишка, отплевываясь от хвои и сосулек. — Я ее убью. Я их всех убью!

Хотя более благоразумной частью сознания понимал, что убить никого не получится, потому что первым, кто рассердится, будет отец. Что ни говори, а Олав Северянин заключил честную сделку, и к сбежавшему из обучения сыну будут относиться как к презренному запечнику.

Он вставал и падал, и снова вставал, сбивая в кровь колени и больно закусывая губы. В одном Даг совершенно не сомневался — это в выбранном направлении.

Луна повисла голодным ртом над кривым горизонтом, когда Даг вышел к жилищу вельвы. У входа в избушку стоял чум, а у чума — человек, вырезанный из березы. Северянина уже познакомили с громовиком Юмалой. Бог был довольно топорно выдолблен из березового ствола, перевернутого «вверх ногами». Поэтому голову создавали из корней, и она получилась не слишком-то человеческая. В правой руке громовик цепко сжимал молот, между корявых его ушей торчал обломок кремня.

Даг сердито пнул уродца кулаком. Парню хотелось рычать и кататься по земле.

— Это же Юмала! — каркнула из избы Юкса. — Как можно так непочтительно трогать самого громовика? Ты разве не боишься, что он обратит тебя в пепел?

Даг не слишком разобрал ее невнятную речь, язык финки все же сильно отличался от того, на котором говорили в семье Олава Северянина. Но одно он понял точно — березового человека почему-то надо бояться.

— Я никого не боюсь, — прорычал Даг.

Юкса покачала головой. Было непонятно, сердится она или одобряет столь дерзкие речи.

— Громовик может сжечь любого, — тихо пояснила она. — Много лет назад он сжег мою сестру за то, что она не боялась и одна вышла ночью в поле. Когда громовик Юмала ночами гуляет, в лесу еще можно ходить, но поля — в его власти.

— Мой дядя Свейн очень храбрый, — подумав, ответил Даг. — Мой дядя Свейн говорит, что умрут все. Поэтому нет причины быть трусом.

— Ой, мальчик, хорошо, — сзади неслышно подкралась Пиркке. — Я за ним шла, слышишь, Нелюба? В глухом овраге его оставила, безногого, и след надежно замела. Ой, жалко мне было глядеть, как он мучился, ой, жалко. Однако сильный нойда будет. Не ошибся Укко! Я утром уеду, слышишь, Юкса? Уеду к священным камням, саамам пора готовить весенние костры. И мне пора. Ты будешь мальчика учить. И ты, Нелюба. Все ему расскажешь, чему я тебя учила.

— Так ты следила за мной? — обиделся Даг.

— Ой, конечно следила, — хитро улыбнулась вельва. — А вдруг сам бы не дошел? А вдруг медведь? Выпей молока, я подоила серую мару. Теплое молоко, вкусное.

Вся злость Дага куда-то улетучилась. Ноги сильно болели, но не так, как в начале пути. А еще зверски хотелось жареного мяса и завалиться спать в тепле.

— А где тот зуб, что выплюнул? — строго спросила Пиркке, когда Даг проглотил половину куропатки. — Пауку отдай все зубы, что у тебя выпали. Это его жертва, паучья.

— Зуб? Пауку?!

— А кому же? Все ранние зубы — его добыча. Не дашь — пожалуется на тебя лесовику.

Даг печально вздохнул: расставаться с выпавшим молочным зубом совсем не хотелось. У него было не так уж много личных вещей, даже зубы и те порастерял. Но раз уж паук такой жадный, придется отдать.

Рано утром вельва собрала свои загадочные мешочки и берестяные туески, запрягла любимых олених и укатила. Даг приседал, крутился, подпрыгивал на одной ноге посреди заросшего дворика. Все никак не мог привыкнуть к долгожданной свободе. Нелюба копалась в кладовке, Юкса ушла доить олених.

— Зачем эти мешки? — Даг потянулся через плечо Нелюбы. Он потрогал влажную кожу и тут же отдернул руку. В надутом мешке что-то шевелилось!

— Лучше не трогай, там северные ветра, — хрипло рассмеялась Нелюба. — Ты разве не слышал, что Пиркке Две Горы лучше всех в Лапландии ловит ветра?

— Что она делает с ветрами? — Даг потихоньку освоился в кладовой. Он почти привык к шепчущим стонам, доносящимся из мешков. — Врешь ты мне, Нелюба. Нет никаких тут ветров! Мыши там, наверняка!

— Мир-то у них как… мир-то у них на три части, считай, поделен, во как, — зашептала Нелюба. — Верхушка есть, середина, это земля наша, и нижняя, упаси нас, пропасть. Вот меж: ними ветра-то какие дуют, наперекор ни за что не проскочишь. А Пиркке-то умеет ветер поймать, оттого ей миры другие и открыты.

— Давай тогда развяжем? — предложил Даг.

— А вот ужо тебе! — Нелюба перед самым его носом захлопнула дверь. — Разве хорошее дело — воровать, а?

— Я не вор, — покраснел Даг. — Я — викинг.

— Чего? Какой ты викинг? — хохотнула Нелюба. — Вот воротится хозяйка — сама те все покажет. А я тебя лучше на огород отведу, покуда земля стылая. Покажу, где чего сажать будем…

— Сажать? Огород?! Ну, нет! — помотал отросшими космами мальчик. — Я лучше убегу.

— Куды ж ты побежишь? Пиркке — она не злая, добрая она. Ладно, не хочешь огород — пошли лучше рябину с тобой пожжем, оно и веселее будет.

— Зачем жечь рябину? — Любопытство в душе Дага всегда пересиливало любую тоску. Нелюба, видимо, заметила это свойство и умело отвлекала парня от тяжелых переживаний.

— Так рябину завсегда жгут. Вот слушай. Если мы ее на огне открытом, в поле чистом пожжем, да смотреть будем, не моргая, то увидать можем своих суженых… — Балаболя, девушка собрала костерок из сухих палочек, наломала рябиновых веток и приготовилась гадать.

— Каких суженых? — насторожился Северянин. — Это ты о чем?

— Ой, ну глупая же я, — хлопнула себя по лбу Нелюба. — Это мне — суженого жениха увидать в дыму надо, а тебе — невестушку.

— Не надо мне никакой невестушки! — перепугался Даг. — Сама себе гадай, а меня не трогай!

— Как это — не надо невестушки? — округлила глаза Нелюба. — Ты что, в бобылях жизнь коротать будешь? А детушки как же? Все мужики женятся, и тебе придется.

— Не придется, — уверенно рубанул Даг. — Мне жена не нужна. Ты глупая, ничего не понимаешь. Я скоро стану херсиром, я поведу корабли на саксов! Я стану самым главным йомсвикингом.

— Кем станешь? — прыснула Нелюба, прикрыв рот ладошкой. — Йос?.. киком?

Даг свирепо поглядел на девушку, а потом сам расхохотался.

— Гляди да запоминай, — терпеливо говорила Нелюба, показывая Дагу тропки к оленьим стойбищам, к ручью, к смешному маленькому огороду. — Тут тебе не дома, тут надо свою правь блюсти. Вот, к примеру, глянь — лягушонок!

— Ну и что? — Даг занес ногу.

— А ничего! — Нелюба оттолкнула парня в последний момент. — Не смей его давить. Потому как лягуха прежде человеком была.

— Что?! Каким еще человеком? — Даг проводил глазами зеленого попрыгунчика.

— Да вот таким. Мне Пиркке сказала, я ей верю. Лягушек нельзя трогать, ласточек еще. Ласточки на морском дне спят, все про всех знают, нельзя их обижать, иначе худое о тебе разнесут.

— А я Пиркке не верю! Лягушка — она не человек! Она даже не мышь. Мышь — хоть теплая…

— Еще поверишь, — без тени сомнения заявила девушка. — Я ж тебе говорю, тут тебе — саамская земля, тут ихние духи правят. Все под ними — и лес, и Две Горы, и вода, и твари все.

— И как же они правят? Гей, гей! — закричал Даг во все горло. Зеленые склоны отозвались троекратным раскатистым эхом. — Где они, ваши духи? Где лесовик?! Нет его!

— Тебе Пиркке что сказала? — раскусывая орешек, невозмутимо спросила девушка. — Лесовик сторожит Две Горы. Не выйти тебе отсюда.

— Выйду!

— Не выйдешь. Попробуй.

— Ах так! — В Северянине забурлила ярость. — Тогда я ухожу прямо сейчас.

— Давай, иди, — в спину ему насмешливо пропела девушка. — Как невмочь станет, возвращайся. Кашей покормлю…

Глава шестнадцатая

В которой рябины бегают с места на место, злые карлики вселяются в людей, а матери развешивают детей на деревьях

Опять эта же самая рябина!

В бессильной злобе Даг ударился лбом о коричневый ствол. Шел восьмой месяц во владениях Пиркке Две Горы. Северянин в который раз пытался бежать. Мальчик сбился со счета, сколько же попыток он совершил. Он заготавливал впрок еду, прятал ее незаметно, как ему казалось, и незаметно выскальзывал из дома, то рано утром, то — наоборот, к вечеру, когда все засыпали. Пиркке не кидалась в погоню и никого не посылала за ним.

Но Две Горы не выпускали. По склонам, на маленьких равнинных пастбищах и на вершинах обитало не так уж много людей, примерно дюжина семей. Финны жили обособленно, совсем не так, как свеи на равнинах Упплянда. Где-то за горами располагались, по словам Нелюбы, большие стойбища, с сотнями и тысячами оленей. На западе рычал океан, по нему плавали рыболовы и морские охотники.

А Северянин никак не мог миновать одну упрямую рябину. Порой ему казалось, что деревья перебегают с места на место и смеются над ним. Как бы беглец ни менял направление, припускал бегом или, напротив, крался медленно, замечая каждый кустик, подлый лесовик неизбежно возвращал его к логову Пиркке.

Однажды удача почти улыбнулась парню. Пиркке Две Горы взяла его вместе с Нелюбой и еще одним парнем-заикой к морю. Океан шумел далеко, по ночам Даг слышал его суровое дыхание. Оно приносило запах свободы. Поэтому Северянин с большим трудом скрыл свою радость.

Выехали рано и беспрепятственно миновали лощину между горами, в которой Даг постоянно натыкался на одну и ту же рябину.

— Ты хочешь убежать? — вполголоса спросила Пиркке. На этот раз она сама правила оленями. — Ой, мальчик, я тебе давно говорю, а ты не слушаешь старую Пиркке. Тебя здесь никто не держит, кроме тебя самого. Когда человеку даны силы, он становится нойдой или погибает. Когда человек становится нойдой, его никто не может удержать.

— Значит, я смогу уплыть домой, только когда стану колдуном? — разозлился парнишка. — Ну, а если я никогда не стану?

— Ты снова ничего не понял, — примирительно погладила мальчика по рукаву Нелюба. — Хозяйка тебя хвалит. Тебя же с закрытыми глазами в лес выводили, сколько раз, а? И всегда дорогу домой находил. И зверушек уже целить у тебя получается…

— Ничего у меня не получается, — стряхнул ее руку Северянин.

Хотя в глубине души понимал, что девушка права.

Даг многое узнал. Он научился клеймить и арканить оленей, принимать телят и свежевать туши, сам ловко обрабатывал шкуры. Научился быстро собирать и разбирать передвижные жилища саамов, хранить огонь и добывать воду в сухом лесу. Научился строить гнездо и спать в нем, а еще — прятаться под водой и в чужих норах.

Парнишка выучил названия сорока разных трав и мог с закрытыми глазами по запаху определить любую. Он знал теперь, в какое время каждую травку собирать и что будет, если сварить из них настои. Даг не зубрил ничего наизусть, да никто и не собирался проверять его память.

…Океан в очередной раз поразил Северянина. Поразил настолько, что тот забыл про планы побега. У скал разбивались волны и взлетали вверх миллионами брызг. По звенящему горизонту величественно, как сонные быки, проплывали ледяные горы. Гораздо ближе суетились десятки вытянутых черных палочек. Даг угадал в них неказистые внешне лодки саамов, снаружи обтянутые кожей. Подбадривая друг друга гортанными выкриками, морские охотники направлялись к местам тюленьих игрищ. На берегу женщины, проводившие мужей, распевали протяжный йойк. Мириады птиц кружили над скалами, усеянными рыбной чешуей и пометом. Так пронзительно резко пахло морем, что у Дага защипало в носу и губы стали солеными.

— Хочешь сбежать к маме? — Пиркке остановила оленей у рыбацкой деревни и ждала, не вылезая, пока подойдут старейшины. — Тогда беги сейчас. Лесовик не властен над водой. Беги и скажи отцу, что ты слабый и трусливый. Пусть он спрячет тебя в курятнике.

— Я не трус… и никуда не побегу! — вспылил Даг. Он сам не заметил, как эти слова вырвались. Но сказанное назад не вернешь. Слово мужчины должно быть крепче камня.

— Хорошо. — Пиркке переглянулась с Нелюбой. — Тогда помоги мне. Будем лечить парня. В него вселился дух злого подземного карлика.

— Но я не умею лечить.

— Умеешь. Только сам не знаешь.

Спорить с колдуньей было бесполезно. На почтительном удалении от повозки выстроились рыбаки — родственники больного. Эти люди совсем не походили на оленеводов, они больше походили на косматых диких зверей. Они не носили домотканых одежд, вместо этого кутались в грубые шкуры, стянутые жилами. Женщины одевались почти как мужчины и ничем себя не украшали. Чумазые дети глядели исподлобья или дрались с собаками за рыбную кость.

Нелюба кинула под ноги вельве шерстяной половик, подхватила шубу и гадательные кости. Дагу досталось нести корзины с магическими предметами, жаб, червей и прочую пакость.

Больной оказался худосочным юношей, на пару лет старше Дага. Он хрипел, потел и выгибался всем телом на лежанке, а двое взрослых мужчин с трудом его удерживали.

— Потрогай его, — велела Пиркке. — Потрогай и скажи мне, какая трава нам пригодится. Ой… — Она перешла на финский.

Даг уже понимал отдельные слова. Вельва хвалила его и снова называла будущим нойдой! Лопари молча переводили глаза с вельвы на ее удивительного спутника. Дагу стало стыдно, что его, неумеху, так захваливают. Он наклонился и положил руку на грудь больному.

И ничего не почувствовал.

Тогда парень прикоснулся к больному сразу двумя руками, досадуя, что нельзя просто встать и признаться в собственном бессилии. Это был последний раз, когда он малодушно понадеялся, что Пиркке отпустит его восвояси. Но Пиркке Две Горы не собиралась его отпускать. Она ждала сильного нойду Укко, который уехал куда-то до весны, а сама вкладывала в непослушного ученика все, что знала сама.

— Трава ему не нужна, — решился Даг. — Я не знаю, как его лечить. Но мне кажется…

— Что тебе кажется? — встрепенулась вельва. — Ой, говори, говори, мальчик.

Даг отдернул руку. По груди больного ползали вши.

— Мне кажется, он здоров. Я не вижу болезни внутри него.

— Здоров? — поразилась Нелюба. — Где ж здоров, когда слюни пускает?

— Он такой… — Даг не сразу подобрал слова. — Он такой был еще в животе матери. Он не… уффф! Пиркке, тебе его не вылечить!

— Это мы поглядим, вылечу, не вылечу, — проворчала Пиркке, отворачивая лицо. — Ой, Нелюба, помоги мне, доставай те семена, что я тебе истолочь поручала… А ты, Даг, погуляй пока.

Впервые старуха назвала его по имени. Ломая голову, что бы это значило, Даг выбрался на ветреный берег. Из хижины донеслись звяканье бубна, завывания Пиркке и стоны больного. Вельва приступила к изгнанию злых духов.

А Северянин смотрел на далекие ледяные поля и думал, отчего вдруг не хочется никуда убегать?

— Тебе нет дороги обратно, — втолковывала вельва ученику на обратном пути. — Ой, ты, может быть, убежишь домой, но ты не сотрешь свою метку. У меня тоже есть метка. Внутри, да, внутри, — она потыкала себя в грудь.

— Но я не сумел его вылечить.

— Ой, ты правду сказал, — хитро подмигнула Пиркке. — Не вынуть из него хворь, крепко в нем злой дух засел.

— Но ты же его лечила?!

— И в том году лечила. И еще поеду.

— То есть… ты их обманываешь? — Даг хмуро покосился на вязанку копченой рыбы, полученную от рыбаков.

— Я? Обма-ны-ваю? — Вельва не обиделась, даже развеселилась. — Слушай, парень. Нойда никогда не обманывает. Нойда может сказать, может молчать. Когда встретишь Укко — не говори ему таких слов. Нойда говорит людям то, что им надо, понял? Если кто-то болен — надо лечить. Откажешься лечить — потеряешь силу.

— Теперь понял, — с облегчением произнес Северянин. — Мой отец тоже говорит, что правда за тем, кто сильнее. Выходит, надо врать людям, чтобы сохранить силу?

Нелюба ущипнула Дага за ногу.

— Выходит, что так, — криво усмехнулась вельва. — Сегодня я врала, да? У этого парня, которого терзает злой карлик, у него мать, и отец, и еще две сестры. И все плачут, а не смеют его утопить. Раньше таких топили в море… Что ты знаешь, мальчик? Что ты видел, раз так смело меня ругаешь?! Эти люди — охотники на морского зверя. Часто случалось так — зверь уходил далеко от берегов, были холодные зимы. И рыба уходила следом за теплой водой. В такие зимы женщины сразу кидали детей в море, чтобы не было лишних ртов. Я помню, так выкинули мою младшую сестру! А мальчиков иногда оставляли, мальчики нужны охотникам. Когда некому идти за зверем, когда мужчины плюют кровью и вынимают себе зубы, тогда женщины тоже охотятся. Было так — чтобы родившегося мальчика не сожрали волки, мать клала ему в рот костный мозг или жевала кашу из кореньев и тоже клала ему в рот. Потом мать заворачивала ребенка в медвежий мех, подвешивала на голом дереве и уходила на охоту. У нее все равно не было молока, чтобы кормить дитя. Я это видела… я это помню… — Вельва тяжело перевела дух. — Я помню, как он орал на дереве. А что мы могли сделать? У нас все равно не было еды для младенца. У нас не было еды для себя, у моего брата распухли ноги от голода! Мы могли только отгонять палками собак от дерева, а ночами мы жгли костры, чтобы не подпустить рысь… Тому ребенку повезло, я помню. Его мать и отец вовремя вернулись, они покормили его. Другие умерли, многие умирают… А ты говоришь, что Пиркке не умеет лечить? Ты говоришь, что Пиркке Две Горы врет? Пиркке не врет. Пиркке говорит то, что хочет слышать мать этого несчастного мальчика! Я добрая, поэтому у меня есть сила. А ты злой, ты будешь вечно бродить между Двух Гор и не найдешь выход!

Глава семнадцатая

В которой выясняется, кто главный в Двух Горах, кто боится назвать имя, а кто будет драться до конца

В затылок Дагу ударила приличных размеров шишка. Парень потер голову. Обернулся, но никого не заметил. Седые ели раскачивали ветками, мох взбирался по стволам и влажно укутывал ноги, далеко наверху тревожно перекликались птицы.

Стоило парню отвернуться, как прилетела вторая шишка. Но этот бросок Даг уже ждал, за миг до удара он пригнулся. Шишка отлетела от корня сосны. Позади снова никого не было. Узкая, почти незаметная тропинка вилась среди вековой чащобы, ее кое-где пересекали звериные тропы. Раскачивались ветви папоротника, влажно блестела в сырых низинах созревшая черника.

Третья шишка прилетела с обратной стороны. На сей раз мальчик не успел отклониться, ему оцарапало ухо.

Даг чувствовал присутствие троих… или скорее четверых людей. Двое крались за ним позади, еще двое обходили надветренной стороной, замыкая в кольцо. Тех, что прятались позади, заметить было непросто. Уже порядком поднаторевший в лесных хитростях, Даг сразу определил — лучше за озорниками не гоняться, эти ребята наверняка знали лес гораздо лучше, чем он. За неполных полгода, проведенных во владениях Пиркке Две Горы, Северянин многому научился, но прятаться и ходить по бурелому, как это делали охотники-саамы, научиться он не мог.

Даже не пытался. Для этого надо было родиться на еловых лапах, пить молоко олених и расти под бубны шаманов.

— Ты кто такой? — Поперек тропы, набычась, стоял высокий парень. Все у него было одинаково белое, таких забавных людей Даг еще не встречал. Совершенно белые волосы, ресницы, и даже глаза походили на прозрачно-ледяные озера. Парень был выше Дага на ширину ладони, но не шире в плечах. Носил он странную одежду — длинную меховую выворотку, скрепленную шнурами. Но к странной одежде и к странным повадкам местных Северянин уже привык. Их язык он разбирал почти без труда. Тем более что и вопрос задали пустяковый.

— Я — Даг из клана Северян, — с достоинством произнес мальчишка. — Я живу в гостях у вельвы Пиркке…

— Не в гостях он живет, он — слуга, — это сказала девчонка.

Она появилась незаметно и бесшумно, выпорхнула из темноты и встала рядом с братом. А в том, что это брат и сестра, Даг ни минуты не сомневался. Девчонка выросла такой же белой, ее кожа походила цветом на лучшие отрезки шерсти или даже была еще белее. Она носила мужские штаны, так же как вельва и другие местные женщины. К штанам на женщинах Даг привык. Привык он к тому, что они едят сырое мясо, прыгают вокруг костров и ловят рыбу с острой палкой. Но ко многим дикарским привычкам сын Северянина привыкнуть никак не мог. Например, к манере есть жирное мясо руками. А потом ходить с лоснящейся от жира физиономией. Они тут все порядочно воняли, мама Хильда давно бы загнала их в баню!

— Я не слуга! — обиделся Даг.

Девчонка что-то сказала брату. К этому Даг тоже привык. Когда Пиркке Две Горы намеревалась что-то скрыть, она общалась с Юксой и другими финнами быстро и неразборчиво.

— Я тебя видел, — сказал белый парень. — Ты два раза ходил к сеиду и носил подарки вельвы. А до того… — несколько слов Даг не понял. — Почему?

— Потому что его держали на цепи! — вместо Дага ответил другой парень. Этот выбрался из глухих кустов позади Северянина. Внешне он совсем не походил на белолицую парочку. Напротив, отличался смуглой кожей, узкими черными глазками и жесткими черными волосами. В руках парень сжимал короткое копье, на плече его висели убитый заяц и тетерев.

— Я не сижу на цепи! — борясь со злобой, ответил Даг. — Я — сын шведского бонда. А ты кто такой?

— Меня зовут Лалли, — угрюмо произнес белый парень. — А ее — Туули.

— А что такое «бонд»? — спросила девочка.

— Мое имя не говори, — предостерег юный охотник с копьем. Дальше он произнес несколько быстрых фраз, смысл которых Даг не уловил.

— Если бы ты был свободный, ты бы ушел, — прозорливо заметила Туули.

— Он не может уйти, вельва его… — Конец предложения потонул в незнакомых звуках и общем смехе. Смеялись очень обидно, а обиднее всего смеялась девчонка.

На тропу вышли еще двое парней. Большой, вероятно старше Дага на год, держал за руку малыша. Эти тоже одевались в длинные шкуры и скрепляли светло-соломенные волосы веревочками.

— Лалли, не говори с ним… — Старший из братьев оглядел Дага с явной неприязнью.

Он не представился и обращался только к Лалли. Видимо, тот у них был вроде вожака. Младший был так себе, тихо жевал и глядел исподлобья, а старший Дагу сразу не понравился. Пожалуй, из всех пятерых он представлял наибольшую опасность. Кряжистый, слегка косолапый, в грязной вонючей одежде и рожа — в застывшем жире. Наверняка, как все они тут, рвал мясо зубами и не удосужился помыться. На чужака он смотрел с откровенной ненавистью.

— Ты! Нечего тебе здесь ходить! Здесь спят духи, а ты… — Конец фразы снова остался для Дага непонятным.

— Я буду ходить, где хочу, — спокойно ответил Северянин. Краем глаза он следил за зарослями папоротника. Там, в лощине, явно прятался кто-то еще. Кажется, даже двое.

Вожак шайки обернулся к братьям и быстро заговорил, размахивая левой рукой. Старшего он назвал Юхо.

— Тойво не хочет, чтобы ты здесь ходил, — поджала губы девочка. — Он здесь охотится, и его братья охотятся…

— Я говорил — не называй мое имя! — топнул ногой узкоглазый Тойво. Он снял с плеча добычу, перехватил копье и вплотную подобрался к Дагу. — Эй, ты, нойда! Ты хочешь стать нойдой. Да?

— Нет, я стану викингом.

— Что? Лалли, что он сказал? — скривился охотник.

Даг отступил на шаг. От этого обидчивого задиры плохо пахло. Похоже, его с рождения не научили мыться.

— Он с юга, потому так говорит, — снисходительно объяснил младший белоголовый мальчик.

— Он хочет стать нойдой. Чтобы мы носили ему лучшие… — снова непонятно.

Несколько секунд они все вместе спорили, слишком быстро, чтобы Даг мог разобрать. Он улавливал отдельные слова. Кажется, оба светлоголовых братца, старший и младший, склонялись его пропустить. Зато обидчивый охотник Тойве и косолапый молодчик предлагали разделаться с непрошеным гостем сурово.

Даг вздохнул и взялся за свой туесок. Неожиданно он поймал косой взгляд девчонки. Она смотрела на него явно заинтересованно. Даг почувствовал, что краснеет. Кажется, брат назвал ее Туули? Трудно запомнить. У этих суоми жутко сложные имена! И вообще — с девчонками всегда трудно. Они либо ноют и плачут, либо царапаются и дерутся. А стоит дать сдачи — бегут ябедничать своим мамашам!

Уйти Дагу не позволили.

— Стой! Покажи, что несешь! — сурово окликнул Тойве и выставил вперед копье. На острие запеклась кровь и болтались ошметки шерсти.

Даг спрятал туесок за спину. Ничего не стоило вырвать у наглеца копье, развернуть и…

Но Северянин вовсе не хотел, чтобы на него набросились впятером.

— Это не мое, — он показал пальцем туда, откуда пришел. — Это дала мне Пиркке Две Горы. Я несу это Каарине.

— Я знаю Каарину, — сказала девочка.

— Мы все знаем Каарину, — кивнул ее брат. — Она живет с… — Дальше Даг снова не понял. — Уходи отсюда. Две Горы далеко. Иди к Каарине через перевал. Там живи, раз ты…

Все обидно засмеялись. Неожиданно Даг уловил знакомое слово, ускользавшее от него прежде. Это слово произносила Нелюба. И Юкса, когда хотела чем-то досадить.

Они считали его рабом, бесправным трелли! Вот как они считали!

— Я пойду, куда хочу! — Он отодвинул плечом Тойво и шагнул вперед. Он был уверен, что у задиристого саама не хватит наглости воткнуть копье ему в спину.

Тойво не кинул копье. Зато Дага перехватил Юхо. Неожиданно сильно, без размаха, ткнул в бок. Даг пошатнулся, от боли потемнело в глазах. В первый миг он решил, что удар нанесен ножом, но оказалось, что в руках подлого Юхо всего лишь длинная острая щепка.

Даг стал снимать туесок, изображая ложное смирение. Как только Юхо расслабился, не ожидая уже получить отпор, Даг что было силы врезал ему своей немаленькой поклажей по голове.

Юхо ахнул, схватился жирными руками за свою жирную рожу и стал раскачиваться. Между его пальцев показалась кровь. Его младший брат заревел и кинулся на Дага с кулаками. Тууле перехватила малыша, прижала к себе. Крышка туеска отвалилась, связанные коренья рассыпались по траве. Лалли смотрел на Дага с непонятным выражением.

— Один на один! — предложил вождю Северянин, дополняя свое предложение понятными жестами. — Ты и я, чтобы честно, да? Один на один?

— Хочешь драться? — кажется, Лалли понял. — Не со мной.

Он поднял правую руку. Только теперь Северянин увидел, что кисть Лалли замотана грязной тряпкой. Кровь запеклась и намертво приварила тряпку к коже. Наверное, из-за раны от него пахло еще хуже, чем от охотника.

— Не хочу драться! — рассердился Даг, разглядывая поврежденный туесок. Все ценные корешки разлетелись, как их теперь собрать?

Но собрать ценную поклажу ему не позволили. Вонючий Юхо налетел на него, как раненый марал. Небо и земля перевернулись, затем перевернулись еще раз. Даг больно шмякнулся спиной о корень, попытался встать, но не тут-то было. Юхо оседлал его и принялся бить в лицо.

Даг исхитрился поймать левую руку противника лишь после пятого или шестого удара. Вывернуть кисть не удалось, тогда Даг изо всех сил вцепился зубами в большой палец. Юхо завопил, стал дергать рукой, но особо не преуспел.

Даг сомкнул челюсти намертво. Как только хватка врага ослабла, он рванул в сторону и скинул противного суоми. Но палец изо рта не выпустил.

Юхо угодил кулаком Дагу в глаз. В ответ получил дюжину крепких пинков ногами. Очевидно, драться ногами Юхо не привык, он визжал, неловко отпрыгивал из стороны в сторону, но ни разу толком не сумел защититься. Одним особенно сильным рывком он едва не вывернул Дагу челюсть. Пришлось палец отпустить.

Даг стал плохо видеть. Кровь из разбитой брови заливала глаз. Юхо хромал, встряхивал правой рукой. Но сил в нем оказалось еще много. Он кинулся снова, подмял Дага под себя. Он был тяжелее раза в полтора. Даг успел дважды ударить в лицо противника головой, прежде чем его снова пригвоздили к сырой земле. Из разбитого носа Юхо прямо в лицо Дага обильно текла кровь.

— Урод! Волчонок! Пожиратель грязи!

— А ты — вонючий слизняк! Беззубая гадюка!

Противники принялись кататься, норовя придушить друг друга. Пальцы соскальзывали, ногти оставляли на шеях глубокие царапины. Даг задыхался. Этот проклятый мясоед был тяжелее его не в полтора раза… а казалось, что раза в три! Он неверно оценил силы врага, этот Юхо дрался совсем не так, как парни на родине. Он не желал честно обмениваться ударами на расстоянии, или взять в руки меч, или хотя бы палку. Он сгреб Дага в охапку, дышал своим вонючим ртом и все туже сжимал горло, лишая мальчишку глотка воздуха…

Даг очнулся, когда Юхо оттащили. Лалле, Тууле и двое незнакомых парней стояли над ним. Он видел их склонившиеся растрепанные головы на фоне белесого неба. Где-то высоко-высоко, над грядой перистых облаков, проплывал гусиный клин.

— Не ходи больше здесь, понял? — ровно сказал Лалли и добавил пару непонятных слов.

Даг тяжело сел. В боку стреляло, колено ныло, во рту скопилась кислая слюна. Левая бровь потихоньку наползала на глаз.

Юхо тоже сказал что-то обидное. Парни засмеялись, отвернулись и пошли, одобрительно хлопая Юхо по спине. Только Тууле не смеялась. Она смотрела на Дага и молчала. Северянин выплюнул кровь, потрогал зашатавшийся зуб, пошевелил конечностями. Вроде ничего не сломано… Неплохо для начала. Вот так подружился…

— Эй, стой, кусок свиного дерьма!

Юхо обернулся как раз вовремя. Суковатая дубина, заросшая мхом, опустилась ему на темечко. Раздался хруст, а за ним — сдавленный крик Тууле. Прогнившая дубина в руках Дага переломилась. Северянин чертыхнулся, отбросил ее и кинулся на врага с голыми руками. Но Юхо досталось крепко. Он зашатался, упал на колени.

Парни накинулись на Дага сворой, опрокинули в мох, скрутили руки. Лалли не без труда отодвинул визжащего Тойве, тот норовил ткнуть Дагу копьем в глаз. Кроме Тойве и младшего братишки Юхо, откуда ни возьмись появились еще трое. Низкая девочка, такая же черноволосая, как Тойво, похожая на граченка, и двое узкоплечих, белобрысых парней. Эти двое молча схватили Дага за руки и прижали к земле.

— Зачем ты напал? Ты же лежал… вот так, — Лалли показал, как лежал Даг. Слов вожаку шайки явно не хватало. — Ты не можешь драться, ты… он тебя победил. Все. Ты должен… слушаться. Исполнять волю.

Скосив глаз, Даг поглядел на «победителя». Шишковатой голове Юхо сегодня явно не везло. Бедняга стоял на четвереньках, тряс башкой и кашлял. Затем его вырвало.

— Ты слышишь? Эй, слуга вельвы, слышишь?.. — опять непонятные слова.

Лалли присел на корточки, опрометчиво наклонился слишком близко. Даг рванулся, освободил левую руку из захвата. Пнул левого белобрысого каблуком в голень. Тот охнул, откатился, обняв больную ногу.

— Ай, ай! — завопила маленькая девчонка.

Северянин ударил Лалли растопыренной пятерней в нос. Жгучая боль от выбитого пальца молнией пронеслась по телу. Лалли схватился за глаз, завертелся ужом.

— Бей его! Держи!.. — Тойво ругался на противном языке саамов. — Он Лалли глаз выбил!

Даг схватил копье Тойво, дернул на себя. Тот не удержался на ногах, рухнул поперек, придавив второго белобрысого парня. Маленький брат Юхо голосил, как девчонка. Тууле прыгала вокруг и что-то выкрикивала. Юхо наматывал вокруг макушки тряпку. Его и без того бурые волосы от крови и грязи слиплись в комок.

— Ага! Вот тебе, сын гадюки! — Эти слова Северянин понял, дальше перестал понимать. Лалли вернулся к нему с обоими целыми глазами, но с распоротым веком, и очень злой.