Наши с ихними как махались, так на коняку чужого кучей налетели, он со страху всех подряд кусать стал. Ну, ясное дело, нельзя так животинку пугать! Они хоть и зверюги, а все ж ласки требуют. Толкнешь раз — потом всех грызть начнет, куда уж с им на сечу идти?

— Твердый, стой, мы не договорили! — Дырка совсем сдурел, вилы в меня метнул.

Я хотел ему сказать, мол, погодь маленько, братков твоих угомоню, а то они трое на одном сапогами топчутся… да не успел. Вилы мне сбоку в плечо и голову стукнули, а голова-то, без шлема! Больно очень, ага. Ой, как больно!

— Ну, гниды, — говорю, — серебра вам захотелось? Я вам сейчас устрою серебро!

А сам присел и с корточек на чернявого прыгнул. Ладно тот махался, с двух рук, и близко к себе не подпускал. Но я ему один клинок пополам разрубил, второй из рук вышиб, только пальцы хрустнули.

Побежал парень, через ржавые ежи быстро так запрыгал, пальцы сломанные на груди зажимая. Коняку своего свистнул, тот в ответ заржал и затопал следом.

— Стой, куда?! — заорал своему служивому Дырка.

Тут я ему плашмя мечом промеж ушей врезал. Ой, как славно врезал, будто в било где зазвонили, красиво так!

Дырка плюхнулся на жопу и замолчал. Вроде как задумался. Я спохватился — и на выручку к своим. Того удальца, что Голову сапожищем промеж ног бил, я позади за шейку-то ухватил и покрутил маленько. И отпустил его с миром, чего держать-то? У него морда теперь антиресно так, там где зад оказалась.

— Патруль! Дырка, патруль!

Второму гаду, что на Голову с топором кидался, я нос в щеки забил. За волосья уцепил левой, а с правой настучал. Ага, и Бурому под телегу его кинул. Бурый обрадовался, хвостом замахал, вкусное чует. Тут и Степан кого-то под телегу закинул.

— Собаку убери! Ааа! Собак уберите, сволочи!

— Хобот, где Дырка? Коней уводите!

Вдруг светло стало, я аж зажмурился. Факелы с горюн-травы заполыхали.

— Всем стоять, пушки на землю!

— Патруль, смываемся!

Ну хвала Спасителю, я крест поцеловал. Хоть и славно мои мужики отбивались, а все же здесь граница с Асфальтом. Напрыгнут толпой — затопчут. Теперь не затопчут, с нашей патрульной ротой никто в Чагино вязаться не станет. Нету таких дурачков, ага.

Асфальтовые, ясное дело, не послушались, по углам, как крысы кинулись. Бык в горячке не услыхал, вдогонку ломанулся, мы его еле поймали. Из асфальтовых трое раненых сбежать не успели и сам Дырка. Он что-то крепко задумался, посреди дороги сидючи. Головой набок тряс да слюни пускал. Может, я его слишком сильно в лоб-то приложил?

— Все, все уже, не стреляйте! — Я задрал руки вверх, первый шагнул навстречу патрулю.

С патрульными шутки не шутят. Даже если свои. Даже если их всего трое. Зато у них калаш и ружье. Коняки ихние в сумраке чуть светились. Это у них броня, в Поле Смерти прожженная, она завсегда чуток светится. Заметно, конечно, зато попробуй такую пробей, и гибкая, что дубленая кожа, хоть и сталь. Фенакодус — он животинка умная, не станет под толстой ржавой сталью бегать, спину обтирать.

— Доложись, кто таков! — приказал старший. Ружье он держал на локте. Рожи из-под забрала не видать, да я по голосу узнал — дядя Гаврила, десятник.

— Назаров сын, Твердислав, с охоты идем.

— Какого беса вас через Асфальт понесло?

Рассказал я, как было, Дырку им слюнявого показал.

— Назаров, разворачивай оглобли! — приказал дядька Гаврила. — В обход пойдете, мы вас проводим.

Я своим скомандовал, а сам к Дырке вернулся. Надо же было ему объяснить.

— Вот смотри, — говорю, — поросенка нашего падалью обозвал, рубля требовал, и вообще — человек ты некультурный.

Этому словечку меня тоже Любаха научила. Хорошее такое слово. Это когда Бык с Кудрей ягод на Пасеке обожрались, а потом, дома уже, брюхо-то скрутило, ну и не успели до нужника добежать. Вот это самое — некультурные и есть.

— А живете вы на Асфальте бедно, потому что картоху прополоть ленитесь, — сказал я, — да уток давно бы уже прикормили, вместо чтоб стрелять. Только и любите, что в охрану наниматься либо на охоту ходить. Земли-то у вас полно, свиней бы развели, что ли!

Поглядел я на него, чую — зря говорю. Глазья у Дырки чего-то к носу сошлись, не размыкаются.

— Назаров сын, как ты мне надоел! — Дядька Гаврила сдвинул шлем, поймал кого-то в бороде. — Грузитесь живо, да псов заткни. Проводим вас до Химиков, а то, я чую, ты не уймешься! До трех считаю и ногу отстрелю!

Ну я и побег к своим. Против ружья не поспоришь.

4

ТВЕРДЫЙ

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое!

— …имя Твое! — басом подтянули мужики, тоненько налегли бабы.

Молились, как всегда, во дворе, под уцелевшей башней крекинга, праздник отмечали, конец Петрова поста. Так повелось называть — башня крекинга. Есть еще башня очистки и три колонны, с лесенками и балконами. Эти торчат, не упали. Прочие башни давно травой проросли.

— Да будет воля Твоя на земле, как на небе!

— …как на небе! — В этом месте у меня маленько ком в горле встревает. Сам не пойму, отчего так. Больно красиво, когда все вместе молятся.

Я в праздниках не шибко силен, где какой день. Отцу ведомо, на то он и первый дьякон, а мне сан высокий ни к чему. Тем более что я твердый, дьяконом мне не стать.

Я смотрел на батю, как он под пение выходит из бункера, высокий, строгий, бородка надвое, в новой сутане, только-только девки из собачьей шерсти связали. Ну чо, двух младенцев перекрестил, факел у берегини принял и тихонько по лесенке вверх пошел. Этот момент я с детства больше всего любил, аж кожа на спине пупырилась. Народ на колени бухнулся, только караульные на второй вышке службу тянут. Между вышками — балконы решетчатые, и трубы как змеи расползаются. Никто теперь не знает, для чего их столько.

А батя — выше и выше, сталь под сапогами гудит, до самого верха. Старшая берегиня внизу вентиль открыла, отец огонек поднес — и вот оно, факел Спасителя загудел, загулял в обнимку с ветром над заводами.

— И сила, и слава вовеки, аминь!

— Аминь!

Жалко, что факел горит мало, нефть беречь надо. По мне бы, дык пусть день и ночь полыхал бы, защищал бы нас от всякой нечисти.

Потом отец спустился, пальцем поманил:

— В баню сходил, выспался? Гаврилу схоронили? С матерью повидался? Как полдень пробьют, явись на Совет инженеров, доложишь при всех, что в Гаражах вчера было. Смотри не опаздывай, химики будут, и маркитанты своих прислать обещались.

Я маленько струхнул, нечасто меня на Совет пускают. Но тут дело важное, раз чужих кликнули. Пока в било только раз стукнули, я решил маму навестить. Спустился через старый бункер, по трубе мимо лаборатории, по новым прорытым ходам, миновал кузнечный цех, там на страже молодухам-берегиням тайное слово шепнул. Поглядели, ешкин медь, будто на чужого, но на ферму пропустили.

Завоняло, когда над свинарником по мосткам топал. Свиней у нас много стало, это хорошо. Было б в три раза больше, кабы берегини уродцев не топили. А поросей кривобоких да безглазых половина родится. После свинарника перья на меня полетели, это девки птиц на матрасы щиплют. Мужики землю на полозьях тащили, новый кубатор строили. Кубатора даже у химиков не было, но мы их научили. Такая штука занятная, цыпляки сами, без курей, из яиц вылазят.

— Славка, Славка, привет! — Мальцы загалдели, что на кубаторе у печи дежурили. — Славка, сколько вонючек порубил, расскажи!

Я малым тоже в дежурство ходил — яйца куриные в лотках переворачивал. Если их не ворочать — сдохнут цыпляки, ага.

На гидроферме у мамани вечно сыро, стены мокрые, улитки ползают, дрянь всякая. Прежде потолок тут был, а с потолка в таких стеклянных плошках огонь светил. Холодный огонь, не из нефти. Поверить в это трудно, как может просто так стеклянная банка гореть? Ну так чо, до войны много чего непонятного творилось. Уже давно над фермой потолок срыли, а поверху стеклом обложили. Стекло кусочками, из разных окон и дверей, я его сам подводами с южных кварталов таскал. Снаружи на ферму хрен зайдешь, она вместе с садиком детским крепче всего охраняется.

Я протиснулся вдоль полок, на полках всюду зелень, травки всякие да овощи, бабы наши их срезают, новые ростки в горшки суют да еще хором песни поют. Над дверью изнутри кусок слова остался — «гидропон…». Другой кусок, говорят, жук-медведь оторвал, вместе с куском жести. Это еще когда с пасечниками воевали, те медведей не ловили, вот они и шастали всюду. И к нам на заводы забредали, через огонь перескакивали, ага. Батя говорит, что медведь не ушел тогда, пока все не перевернул. Голодная зима стояла, в открытой земле всего третий урожай сняли да половину жрать не смогли. Ядовитая картоха получилась, а лук — вообще на лук не походил…

— Славка, сынок!

Вот такая у меня маманя, крепкая, ага, всему хозяйству голова. Отец и женит, и детей крестит, и хоронить без него нельзя, а маманя словно бы в Спасителя и не верит. Некогда ей, на ферме дел до горла, так даже молиться не выходит. Маманя руки вытерла, ощупала всего смешно, как в детстве. Когда она меня так тискает, будто взад мальцом становлюсь. Каждый день маманя меня мяла, а потом, когда спать нас с сеструхой на теплый дымоход загоняли, плакала и с отцом шепталась. Брата младшего они еще тогда не родили. Отец воткнет факел в углу бункера, встанет на коленки и молится, а мама — ни в какую. Травы мне таскала, горечью поила, ноги в бане мяла.

— Сынок, Гавря-то как же?

— Он убил троих, мама.

Я тогда глупый был, не понимал, что родители каждый день мою смерть отгоняли. Каждый по-своему, что ли. Твердые дети обычно до трех лет не доживают. Кроме меня, всего двое взрослых на Факеле есть, один — у химиков, один на Автобазе…

Кожа внутрь растет. А наружи, как панцирь у скорлопендры делается. Мни ноги, не мни, ешкин медь, все едино дубеет. Конечно, не совсем как у скорлопендры, помягче, под мышками мягко, промеж ног. Да и рожа так ниче, будто на солнце обгорел сильно. В детстве страшнее было, мама боялась, что глаза закроются. Ниче, не закрылись. Кожа внутрь растет, пока до больших кровяных сосудов не доберется. Тут и конец обычно. Но я выжил. Может, отец отмолил, может, маманя травками отпоила.

— Тебе отец сказал, что мы насчет тебя надумали? Двадцать третий год идет, жениться тебе пора, Славка, — мама ощупала травяную жвачку у меня на щеке. — Болит еще? Дышать не мешает?

— Это как — жениться? — проснулся я. — Это на ком? Да кому я нужен, твердый-то?

— А ну замолчи, не то схлопочешь!

Это маманя может. Запросто грязной тряпкой по харе надает. Я на всякий случай тихонечко за полку с зеленью отступил. Отсюда легче бежать будет, если мать всерьез разбушуется. Она может.

— На Автобазе погиб мужик один, ты его, может, помнишь, — мама назвала имя. — Варварка вдовой осталась. Девка в соку, двадцать восемь ей вроде, и ребеночек есть. С ней уже говорено, она не против, только рада.

— Варварка, что ли? — я напряг память. Что-то после вчерашней дубины плохо соображалось. — Дык она старше меня на скока! А еще зубы у ей врастопырку, и рожа рябая, и глаз один кружится, на месте не стоит…

— Ты с глазом жить собрался или с бабой проверенной? — Мать уперла руки в боки. — Можно подумать, ты у меня красавец, Бельмондо нашелся!

На красавца Бельмондо я, конечно, походил не слишком. Прямо скажем, на него никто из наших мужиков не походил. Зато бабы все и девки тосковали по ем, ешкин медь, как по жениху, и журналу ту мягкую по пять раз глядеть бегали. Дело давно было, я еще в школе буквы учился складывать, охотники с южных кварталов тогда пачку мягких книг принесли. Книга такая журналой называется, Любаха вычитала, она умная. Пачка веревкой перевязана, с краев плесневелое все, да мыши обгрызли, но внутрях две журналы почти целые оказались. Только сбоку кусок отодран. Сверху написано — Бельмондо, и мужик такой с пушкой, морда наглая, кудри как у бабы, и весь в белом. Дурной какой-то охотник, разве в белом на зверя ходят?

Журналы мягкие потом по листам разобрали, промеж стекол зажали и сеструхе моей в школу отдали, чтобы грамоте учить. А то по всему Факелу ничего, кроме «технических условий» да приказов древних, не было.

— Варварка тебе еще троих родит, — не унималась маманя. — Тебя ж, глупого, кони в темноте как видят, ссутся от страха, а все туда же — кралю ему подавай! Она и ткет ладно, и роды у свиней принимать обучена, и кожи не хуже мужика мнет!

Бабы на ферме нас слушали, огурцы рвали да смеялись.

— Так вы уже с батей все решили, что ли? — напугался я. — Может, я жениться-то и не хочу!

— Да ну? Не хотишь? — словно удивилась маманя. — А кто Матрену да Дарьку в бане лапал? Не ты, скажешь? А кто Липу на Пасеку зазывал, сулил ей малину дивную показать? Что ты ей заместо малины показал, а?

Бабы еще громче засмеялись.

— Ну… мама. Дык она ж сама пошла, — растерялся я. Не ожидал я, верно говорят, у девок языки без костей.

— Дура потому что, — согласилась мать. — И назад сама пришла. И неделю лыбится, точно мухоморов обожралась. И отец ее, Фрол, не против тебя. Только детишек у ей, сынок, не будет. Да ты сам об этом знаешь.

Мама погладила меня по голове. Все же она добрая, хоть на меня и ругается, ага. И насчет Липки она права. Веселая девка, дурная маленько. Многие парни ее водили, ну, малину показывать. Ни разу не понесла, пустая она навечно. Хоть я на ней жениться вовсе не собирался… да мне вообще никто на сердце не лег, как Степан говорит. Я хотел, чтоб как у бати с мамой… они вроде и не жмутся никогда, и слова нежного другу дружке не скажут, а завсегда вместе, что ли. Даже когда вдали, а все равно вместе.

Вот как я хотел.

— Десятник! Назаров сын! — окликнула берегиня. — Давай живо, дьякон зовет!

В било ударили два раза по два. Загремела, заскрипела далеко лебедка. Это значит — опускали мост у северных ворот. Стало быть, важные гости пожаловали.

— Храни тебя Факел, — маманя меня перекрестила и вдруг обняла. — Чую я, скоро расстанемся.

Мне аж стыдно стало — здоровый лоб, а к мамке жмусь.

— Ты чо, мам, — говорю, — куды ж я с Факела денусь? Не хочу я никуда.

— Не хочешь, да пойдешь, — очень тихо сказала маманя, — беду я чую, Славка. Кровь будет.

Я хотел ей сказать, мол, ерунда. Но не сказал.

Потому что кровью пахло сильно.

5

ДЬЯКОН

— Мы эти сказки про Кремль уже сто раз слыхали!

— Нет никакого князя, никаких старцев! Нету власти на Руси!

— А я вам говорю, что стоит там крепость! Рустема знаешь? Он сам с горы стены красные видал!

В столовой главного бункера дым висел, хоть шапкой загребай. Курить стали много, после того как маркитанты завезли в Чагино табачные кусты. Мне эта гадость вовсе не нравилась, что за радость дым жрать?

При входе девки хмурые облапили, ножик отняли, внутрь пустили. Порой злость берет на берегинь, так бы и вбил самым наглым нос в щеки. А чо, им все можно, и с оружием в бункерах шляться можно, и любого проверять, и с фермы любого выгнать могут. И торговые склады на них. С одной стороны, оно, конечно, хорошо, уж их точно не обманешь. Замуж им нельзя, жрать со всеми тоже нельзя, только молятся вместе. И только дьякону послушны, как псы цепные. Никто толком не помнит, откуда берегини взялись. Сама-то Ольга твердит, мол, невесты Спасителя всегда при дьяках службу несли, и до войны тоже… да только не шибко верится. Ну да ладно, не мне решать.

Сел я с краю и молчу. А чо я умного скажу? Мне тут вообще торчать не полагалось. Все восемь инженеров уже собрались, начальники цехов. И ротные, и старшая берегиня, и молодые дьяки. Самый старый — дядька Прохор, инженер с цеха перегонки, он и ругался с другими.

— Нету Кремля, говорите? А теперь как споете? — Дядька Прохор развязал мешок и тихо, точно стекло, выудил на свет драную красную книгу. Я таких широких книг еще не видал. — Рустем мне прямо с Садового рубежа принес.

Загалдели тут, каждый поглядеть захотел.

— Это как — с рубежа?

— Ты что, маркитантов не знаешь? Они без мыла хошь где просквозят!

— Садовый рубеж никто не просквозит, это я вам говорю! Я с дьяконом Назаром в защитке еще туда ходил. Издалека поглядели — и деру! Там птицы горой мертвые лежат, не то что люди!

Инженер перегонного цеха никого не слушал, книгу развязал и показал. Я тоже пошел, заглянул. Ничего не понятно, палки всякие, круги цветные. Похоже на «технологические схемы», но еще хуже.

— «Сбор-ник ре-фе-ра-тов»… — по слогам прочел кто-то. — Эй, кто слыхал, что за рифраты такие, а?

— Теперь смотрите, — дядька Прохор гордо открыл последний лист. — Написано что? «Биб-лио-тека на-уч-но-спра-воч-ной лите-ра-туры Крем-ля»! Ясно вам? Нарочно тут мечено, для грамотных!

— Вот это да! У нас тоже в старом бункере билитека есть!

— Да уж, только заместо книг — клопы да тараканы.

Спорщики маленько притихли, что ли. Утер им Прохор носы.

— А как же Рустем Садовый-то рубеж прошел, если птиц там намертво бьет? — опомнился кто-то.

— А может, и в Кремле том давно сгинули все? — поскреб в плешивом затылке Лука, инженер дизельного цеха. — Может, книгу маркитанты где в подвале подобрали?

— Вы как хотите, а я дальше Марьино — ни ногой!

— Да на реку-то опять ходить стало опасно! У механиков вон четверо с лодкой пропали!

Тут все снова зашумели, руками замахали. А я вот чего задумался. А чо, вдруг Голова не врет, вдруг и вправду стоит красная крепость посреди Москвы? Вдруг и вправду хранит она тайны и знания несметные. Про все машины, и про то, как топливо гнать, и про свет ликтрический?

Но сильно подумать я не успел. Берегини топорами лязгнули, все на ноги вскочили. Окурки вонючие свои гасили, рубахи в ремни заправляли.

— Первый дьякон Назар!

Замерли все. И я со всеми. Батя вошел быстро, с каждым инженером за руку поздоровался, прочим поклонился низко. Вместо сутаны — шитая маманей серая рубаха, штаны и сапожки белые, поросячьей кожи. Позади от отца — двое десятников с патрульной роты, только им с пушками на совете можно. За дьякона любому пасть вырвут.

— Поклон тебе, батюшка! — Тут все в ответ поклонились, и я со всеми.

— Садитесь, люди Факела! — Батя редко улыбается, но тут маленько расплылся.

Так всегда было, сколько себя помню. Куда первый дьякон заходит — все встают. Кому явиться приказано — бегут, а чо. Попробуй только забыть. Так тебе забудут, что сам побегешь нужники выгребать, лишь бы с Факела не поперли.

— Твой отец должен быть железным гвоздем, — как-то сказала маманя, когда мы с братом скулили без него. Его вечно не было, непонятно, когда батя спал.

Я тогда малый был. А теперь понимаю. Дьякон должен, как гвоздь железный, всех скреплять. Если раз слабину даст — все, конец. Соберутся инженеры, нового дьякона на сходе выкрикнут. На сходе будут руки считать. Маманя говорит — когда десять лет назад Назара выбирали, никто против не сказал.

Потому что как железный гвоздь. Лучший охотник, и в слесарном деле лучший, и лучший младший дьяк.

— Первым делом инженеров слушаем, — сказал батя.

Младший дьяк потрогал заточенное перо, приготовился важное себе записать. Поднялся плешивый Лука, вышел перед всеми.

— Эта… второй дизель зачинили, значить, надо бы ремня сплесть, метров двадцать, значить, — говорил он коряво и путано, но моторы любил крепче жены с дитями. — Ежли охотнички в Гаражи пойдуть, заказать бы им еще оплетки, сколько наберуть, и провода красного, сечения мелкого, чтоб вентиляторы, значить, в новой котельной и над свиной фермой пустить…

Отец тоже коротко записывал.

Он сам был инженером. Это ж мой отец большие огнеметы против био построил, чтоб мозги им, сволочам, выжигать. С большого огнемета как плюнешь смесью, так у него, гада, башню облепит и горит, горит докрасна, ешкин медь!

И старый бункер батя придумал, как на хаты поделить, и воду чистую подвел. И ямы-ловушки вокруг второй линии теплоцентрали… Кажись, верно назвал. Вот говорю часто слова, а сам не знаю, об чем они. Потому я твердый, умные слова из ушей взад выпадают. Младшим дьяком мне не стать, молитвы не выучу. В инженеры точно не возьмут. Обидно немножко, что ли. Дык мне и в охотниках хорошо…

После Луки складно говорил нефтяник Прохор:

— Утечек нет. Баки подземные проверяем дважды в день, как решено. Журналу завели, в ей пишем. Разогрели новую колонну. На новой колонне четыре тонны бензина уже выгнали, две на продажу. Две бочки передал в компрессорный, чтоб смесь для огнеметов намешали. Еще тонну с лишком солярки выгнали. Как решили, все себе для моторов, одну бочку Автобазе в уплату за ремонт и новую стройку. Митька Беленький все болеет, прошу дать замену. Пацана бы шустрого, но можно и девку. Если решаем еще колонну строить, тогда к августу мне дров кубов двести леса, на зиму…

— Это где ж я тебе двести кубов нарублю? — запыхтел Федор Большой, командир Охотничьей роты. Мой командир, ага.

Стали они спорить, на каких дровах можно, на каких нельзя нефть варить. Чо, так до утра бы и галдели, кабы не дьякон. Батя живо их угомонил, и так ловко сделал, что миром обошлось. Посулил половину дров сразу купить на Пасеке, а в помощь охотникам десятку патрульных дать. А еще мы для пасечников должны будем два раза в Пепел сходить.

Умеет же батя всех замирить! Я бы уже носы им в щеки повбивал!

Потом долго толковали про новые пищали, про то, как сталь на стволы закручивать. Докладывали инженеры с кузнечного и слесарного. Дык ясное дело, прежде вон сколько стволов в руках разорвало, прежде чем научились верно сгибать, и по сгибу запаивать, да еще кольцами наружи прихватывать.

Дружка моего, Голову, припомнили. Ешкин медь, я аж порадовался за него! Оказалось, Голова и еще двое будут у нас в оружейке до зимы работать, стволы новые к мортирам придумывать. Дорого за них Автобазе плачено. Я, как услышал, сколько за Голову мы платим, обалдел. А потом снова порадовался!

Лучше всех докладывала старшая берегиня Ольга. Я аж заслушался, прежде и не гадал, что у нас над торговым складом такая умная баба поставлена. Когда берегиня прямо в глаза глядит — аж мураши по спине. У самой волосы не стрижены коротко, как у других баб, в косы хитро плетены. Руки крепкие, на плечах платок с птицами вышитыми, на поясе — ключи звенят. Такие уж они, берегини. Маманя моя говорит — коли своих детушек нету, так вся сила женская в работу уходит…

— Серебра по весу скопили столько-то, золота столько-то, — неспешно говорила Ольга. — Пасечникам две пищали пришлось обещать и кирпича пять подвод. За это вернут три подводы леса, еще пришлют своих, скотину и птицу проверить. Много птицы с ядом, жрать нельзя… Две брюхатых черных свиньи покупаем. Пасечники говорят — вроде в прошлых пометах уродов не было. Еще семена принесут, толстой картошкой тот горелый участок засеем, что по весне ровняли. Бог даст, с того года покупать не будем, сами продавать начнем.

— Ох, хорошо, наконец-то! — оживились мужики.

— У химиков дегтя взяли сто кило. Мальцов пришли мне, дьякон, чтоб до дождей дыры законопатить. Мыла черного взяли сто кило, еще двести заказали. Мыла елового взяли двести кило. Скипидару елового — двести литров. У пасечников меду взяли триста кило взапас да воску пятьдесят. Ягод сушеных — полтонны набрали, еще вдвое больше купим. У нео с пасеки соли двести кило взяли, шкур кабаньих — шестьдесят, туровых — восемь. Шкур с мелкого зверья — сотни три, еще не считали, чистим пока…

Я маленько задумался. Очнулся, когда Ольга про маркитантов вспомнила:

— К маркитантам караван с севера пришел, с другой ихней базы. Бензин просили, солярку тоже. Мы просили фенакодусов в обмен — не дают. Так мы им в бензине тоже отказали, самим надо. Еще им труба нужна, тонкая, толстая, любая. Денег предлагали, но я сказала — коней, тура давайте или коров. Серебром не возьмем.

— Верно, правильно, — кивали инженеры. — Совсем эти торгаши обнаглели! Эх, дьякон, собраться бы всем миром, тряхануть их склады, а?

Батя сделал вид, что не слышит.

— Ты, дьякон, за рыбу спрашивал, чего мы за рыбой не ходим? — вздохнула Ольга. — С рыбой что-то беда. В затонах добрая, собаки нюхали, и пасечник проверял. А то, что с Берега рыбаки наловили, — все в костер пошло.

— Как так?! — зашумели мужики. — Коням бы отдала, те все пожрут!

— А ну, тихо все! — привстал дьякон Назар.

— Болезнь в реке, — мрачно глянула Ольга. — То есть, то нет. То дохнет рыба, то хорошая идет. Где-то выше нас по течению болезнь. Может, за Кольцевым рубежом?..

Отец поглядел на меня. Задумчиво так. Я сразу вспомнил того био незнакомого, могильщика, как его трясло. Неужто от них, сволочей, зараза ползет?

— Маркитанты будут руки крутить, — берегиня говорила и била пальцем по столу, и звякали на руках да на шее ее монетки древние. — Попомни, дьякон, не давай спуску басурманам. Хотят всю торговлю Чаговскую под себя подмять. Если мы начнем за кажной гайкой на базар бегать, тут и конец нашему с Автобазой братству.

Зашумели все маленько.

— Точно, так и есть! Они твердят, что все на базар везти надо, что нельзя промеж собой меняться!

— Пасечники тоже жаловались! Им Хасан обещал семян привезти. Привез, да цену втрое заломил. За то, что железо у нас наменяли!

Дьякон Назар после берегини еще троих выслушал. Я на отца дивился, я б так не смог. Он всякий раз совета у людей спрашивал, как лучше поступать. И всякий раз говорил — вот, мол, сделаем, как Лука предложил или как Иван предложил. Будто сам и ни при чем, ага.

— Гостям самовар поставили? Ну, зовите сюда, — махнул дьякон, когда с тайными делами покончили.

Старших лаборантов тут хорошо знали. Явились двое дедов, оба в химической одеже. Плетеная такая, навроде тканей, что вокруг труб намотаны. Не рвется, не гниет, у нас все такой завидуют. После вошли двое маркитантов — Рустем и Хасан. С Хасаном я до того маленько знаком был, к нему Дырка непутевый в приказчики нанимался. Хасан — богатый, красивый, да не по-нашенски. Черный, с усами, и глаза черные, и руки волосатые.

Одеты оба чудно, блестит на них, и пуговки блестят, и штаны узорами блестят. Голова сказывал — маркитанты тряпки в музеях собирают. Не сгорели где-то в Москве такие дома — музеи, в которые люди до войны всякие вещи сносили, старые, но красивые. Я чо думаю — ну какой дурак понесет в эту самую музею свои штаны или куртку? Ну снесу я туда, к примеру, а сам в чем ходить буду?

— Десятник Твердислав! — вызвал меня батя.

Вышел я да рассказал все как было. Про серу, про вонючек, про то, как Гаврю убили, — понятное дело, трепать языком не стал. Зато про био, и про кладбище, и про могильники, что знал от Головы, все выложил.

— Вот такие пироги, — хлопнул по столу батя. — Это третий раз. До того видели, как паук ихний в земле нору рыл. Прежде за ними такого не водилось, чтобы землю рыть. С Автобазой мы уже обсудили. У Факела мнение такое. Всем миром надо браться. Могильщиков добивать надо, пока они не напали. И новую полосу обороны на юге ставить. Одни мы не справимся.

— За рэкой тоже био ходят, — лениво сказал Хасан. — Этих тронешь, те прыбегут. Да и чем ви их тронете? Мартирами своими пугать будэте, а?

Хасан всегда говорит лениво. И соломинку вечно жует. Так и вбил бы ему нос в щеки!

— А хоть бы и мортирами, — поднял голову командир охотников. — Или ты забыл, Хасан, кто поганых био с Чагино отогнал? Факельщики и отогнали. Одного в яму заманили, другой еще раньше в гнойник провалился, третьего из огнеметов пожгли, да еще паука в плен взяли.

— Ви его не сожгли, — фыркнул Рустем. — Он сам ушел и ваших убил много. А те, кто кружат южнее, ви с ними дэл не имели.

— Могильщики жрут трупы, ковыряют ядовитую землю, — терпеливо напомнил батя. — Или вы забыли, как вся рыба брюхом кверху плавала?

— Рыбу из реки в любом разе кушать неразумно, — проскрипел вдруг один из лаборантов. — Я вам сто раз повторял — выше по течению, за Внешним радиусом, в реку химия какая-то стекает. По весне течет, когда паводок.

— Видать, там тоже берег размывает, — крякнул дядька Прохор.

— А что нам жрать-то? — злобно так спросил кто-то. — Маркитантам вон сколько денег предлагали, чтоб нам коров еще пригнать. Так нет же, не хотят делиться!

— Да они вообще только о себе думают, — поддакнул командир патрульной роты.

Хасан стал красный. Рустем улыбался криво, нехорошо так. Я помалкивал, ясное дело, только слушал. Нескладно как-то разговор пошел.

— Тихо, тихо, не об том речь, — вступился батя. — Слыхали, что десятник доложил? Всем худо будет, если могильщики до свинцовых бункеров доберутся. Им топливо нужно. Сами не заболеют, так всю округу заразят.

— Наши драться против био нэ пойдут, мы заставить нэ можем, — улыбаясь, сказал Рустем.

— Ви видели только адин бункер, и то пустой, — напомнил Хасан. — Ви можете туда посылать людей, проверить, а?

— На кладбище? — поднял брови батя. — На смерть послать?

— На кладбище, дьякон, — Хасан выплюнул соломинку, вставил в рот другую. — Чтоби по берегу прошли. Может, нэт там ничего. А если найдут вскрытый магильник, пусть принесут аттуда земли. А ми заплатим. Серебром заплатим, по весу. Сколько зэмли, столько серебра.

Федор Большой аж зубами от такой наглости заскрипел.

— Не пойму я тебя, маркитант, куда ты клонишь, — тихо сказал батя. — Нам не серебро нужно. Нам люди нужны — ямы рыть, колья ставить, огнемет большой строить.

— Зато мы понимаем, — отозвался вдруг старший лаборант. — Ходят слухи, что с чумной землицы снадобья ценные можно сготовить.

— Так вы, парни, к нам торговаться явились? — Дядька Прохор побагровел.

— Ти зачем звал нас, дьякон? — Рустем надулся, аж цепь золотая на шее натянулась. — Ми тэбе чистых свиней пригнали, а? Теперь ви сытые, можно нам в лицо пелевать, а? Ми без вашей нефти абайдемся, в другом месте найдем. А ти без нас коров гыде возьмешь? Автоматы и ружья гыде возьмешь? Патроны к ним сам зделаешь, а?

Разом встали торговцы, к выходу пошли, вроде как обиделись. С ними завсегда так, не сговоришься.

— Назар, считай, мы с вами, — тихо сказал лаборант. — Сорок человек могу каждый день выделять на стройку, пять телег, но не больше. С чего нам начинать?

— Большую улицу перекрыть надо, что через Асфальт на юг ведет, — ответил дьякон. — Самая удобная улица для био. Три мортиры туда поставим и огнемет. Первым делом яму ловчую рыть надо.

— Если механики бульдозер дадут, за неделю справимся.

Лаборанты так уверенно покивали. Никто ведь не знал, что нет у нас недели.

У нас и двух дней в запасе не оставалось.

6

БАЗАР

— Я без тебя не пойду, — заявил Голова. — Он тебя зазывал.

— Хасан? Нас обоих, что ли? — Я отложил пилу.

Рука почти онемела, а проклятая труба не желала сгибаться. Труба попалась из доброй стали, в палец толщиной, ешкин медь, пилу я почти затупил. Хоть это не дело для охотников — завод на куски резать, но ротный всех свободных за трубами послал. Берегиня Ольга верно вызнала — пришел с севера караван чужих маркитантов, столько труб заказали, что нам и за три дня не нарезать. Они, как всегда, из пластика просили, но берегини не дали. Вроде за сталь удалось берегиням коняшек и патронов сторговать.

— Слушай, здеся ты намаяться успеешь, а тама удача сплывет, — рыжий засвистел. Это он умеет, свистеть да загадками говорить.

— Дурень ты, Голова. Ну какая от торгашей удача?

Я запрыгнул на трубу. Она скрипнула и согнулась. Наконец-то! Просунул ладони в теплый рваный пропил, навалился, аж плечи затрещали.

— Ну ты здоров, зараза! — заржал рыжий, когда труба оторвалась.

— Ладно, пошли, что ли, — сказал я. — Только у ротного отпрошусь да мешок захвачу. Маманя еще давно просила у пасечников медка прикупить.

Эх, лучше бы я про мед забыл!

От Факела до базара вроде недалеко, да кружить приходится. А чо, промзона большая, и за каждым углом патрули не уследят. Всякое случается, так что лучше по надежным тропкам идти. Сперва мы клепаную стену миновали, где полимерные цеха. Стену мой батя клепал, когда в моих годах был. В стене узкие калитки, поверху пики наварены, метров шесть будет. Для био это, ясное дело, ерунда, но помельче кто — зубы обломает!

После в трубу полезли, так оно маленько надежнее, чем наружи харями сверкать. Труба широкая, ага, трое разминутся. На выходе двое патрульных с пищалью и огнеметом. Как положено, издали тайное слово спросили. Из трубы мы выбрались — и на мостки. Мостки высоко над землей, на столбах прикручены. Вот здесь серьезная у нас оборона, и всяким там маркитантам лазить сюда заказано. Чужаков через главную проходную водят, тоже по трубе, нечего им глазеть! Голова тоже тут не бывал, глаза выпучил.

— Чо, дурень, — говорю, — ни хрена не понимаешь в нефти?

— А ты больно много понимаешь! — А сам аж затрясся. Он, когда гору железяк старых видит, завсегда трясется, будто его крысы бешеные покусали.

— Ясное дело, — говорю, — чо тут не понимать. Вон там — ка… этот, ка-тилизатер. А вон там этот, как его… крекинг был. Вишь, длинные башни ломаные валяются. Они и есть — крекинги.

Голова уставился на меня с большим уважением. Ясное дело, откуда дурню с Автобазы такие умные слова знать? Я-то по таким словам грамоте учился.

— Славка, а для чего это — ка-ка-ли… как дальше-то?

Я не стал повторять слово, уж больно длинное.

— Это, — говорю, — тайный секрет Факела. Извиняй, Голова, но, если я секрет выдам, нас с тобой застрелят.

А сам думаю — пусть лучше боится. Не то начнет выспрашивать, чем одна гора обломков от другой отличается.

Мостки кончились там, где последняя вышка крекинга травой зарастала. Здесь участок вспомогательных цехов был, так батя говорит. Ров тут у нас глубокий, сверху для обману тонкими жердями прикрытый да песочком присыпан. Из труб частокол, ежи навязаны и опять стена. Эта стена не везде, все строим, ешкин медь, никак не построим. Из целых стен кирпич да бетонные плиты сковыриваем, тут ставим. Когда с Асфальтом дружили, они нам бетон задарма давали, теперь продают. На стене, снизу не видать, — мортиры, пушки такие толстые да короткие, через дуло заряжаются. Отсюда башню большого огнемета видать издалека. Вокруг нее все в черной саже метров на сто и трава в канавах горит. Из башни нам помахали, мы помахали в ответ.

Крытой тропой на север еще долго идти, до ликтрических проводов. Ликтрические провода дьякон Назар только на ночь разрешает включать, когда патрульным с вышек землю не видно. Хотя тут и не земля. Маманя говорит — до родящего слоя тут не докопаться. Кирпичи битые слоем, арматурины, стекляшки, куски станков и моторов, шестерни всякие, пластика горелого целые горы — вот какая у нас на Факеле земля. А чо, свиней пасти, считай, и негде! Ежели донизу всю эту гадость разберешь, так там на метр почва в сушеной машинной смазке. Ни травинки на ней не растет. Видать, сильно крушили друг друга на Последней Войне, ох, сильно!

Пока шли мимо котлована, Голова все о своем лялякал:

— Славка, ты глянь, что творится! Ну чисто мураши ковыряемся! Один бульдозер, зараза, да и то еле ходит. Экскаватор собрали, деталек нет. Детальки обещали маркитанты достать, но цену такую, заразы, ломят, что наши механики не заплатят! Ты глянь, так и будем жить?

В котловане надрывался насос. Напарник Головы, весь черный от масла, копался в заглохшем моторе. Мужики по пояс в воде тянули веревки, поднимали полозья с землей. Другие мужики забивали сваи. Еще немного — и будет готов новый жилой бункер! Потом осушим, глиной замажем, под землей трубы подведем, балки поверх положим, землицей заровняем — ни один нео, даже самый носатый, не сыщет!

— Не галди, — попросил я. — Знаю, куда ты клонишь. Ты мне, ешкин медь, ухи все прозвенел со своим Кремлем! Полялякал я уже с батей. Никто никогда к Садовому рубежу людей не пошлет, ясно? Да, может, и нет там никакой билитеки!

— Биб-лио-тека! — принялся умничать рыжий. — Тама те не просто книги да картинки, тама наука вся запрятана. Вот взять пищали, к примеру. Скока мы мучились, пока научилися стволы ровно по всей длине сгибать, чтобы порохом не рвало? Сколько мучились, пока вентиляторы собирали, обмотки мотали, а? А с ткацким станком сколько бились? А в книгах небось про все уже написано. Книги бы достать, так, глядишь, сами бы ружья курковые делать навострилися! А лампы ликтрические! Из песка надо стекло лить, а как лить-то?..

— Стой, не галди!

Жаль, Бурого с собой не взял. Но псов на базар не берут, вдруг куснет кого. Ему дай волю — мигом какому нео кровь пустит и сам, глупый, сдохнет. А мне потом без собаки как? Скучно без собаки, ага. Да и спать с ним в обниму теплее.

До Мертвой зоны, где базар, оставалось всего ничего. Дорожка расчищена, вдоль дорожки с двух сторон столбы с навесом из колючки. Нельзя человеку одному ходить, даже на Факеле нельзя. Хотя прежде и того страшнее жили. Вон деда моего нео зарубили прямо на Факеле, ага, возле этой… гидры-очистки. Я деда и не помню почти, малой был. Помню, что принесли в защитке, в резине порезанной. Тогда без защитки и не вылазили, лучей невидимых боялись…

А колючку девки с Автобазы плетут, ладно у них выходит. Что ни ночь — рукокрыл, или крысопес, или еще какая тварь попадается. Визжит, орет, спать не дает! Ежели сильно спать мешает, ротный посылает мужиков, чтоб добили. Однажды котях попался, куча с дерьмом, антиресный такой. На Пепле я их не раз видал, и на Лужах, но чтоб к нам забрался — редкость. Столбы своротил, ешкин медь, двух сильных собак пожрал, пока его из огнеметов не сварили…

Навстречу с базара телега катила, овощи с Пасеки везла, что ли. Здесь, к северу, когда-то крепко бомбили. От цехов, труб всяких да жилых домов каша осталась. И пепла черного, липкого — по колено. Пепел давно в камень слежался. Помню, я мальцом был, дядька Прохор нам историю Факела в школе рассказывал. Мол, баки с нефтью наружи тоже стояли, там до сих пор круглые ямы и ничего не растет. Такие баки большие, что нефть в них месяцами горела. Все северное Чагино, вся промзона в пепел спеклась, ага. Может, потому био и не совались и дедов наших, что в бункерах схоронились, достать не смогли. Жарко было, земля горела…

У самого базара наткнулись на патрульных с Автобазы. Мужики горюн-травы в костер уже навалили, но при свете не жгли. Старший брат Головы в патруле стоял, дорогу стерег. Рыбкой вяленой нас угостил. У копыт его коняхи штук шесть скорлопендр валялись, обугленных, лапками кверху. Конь скалился, морду отворачивал. Воняло гадко, еще дымилось малость.

— Чо это они тут? — Я потыкал пакость сапогом. — Вроде мы их давно подавили!

— Видать, с Пепла заявились, — из-под шлема прогудел брат рыжего. — Пасечники там большую стаю видали.

— А здорово я придумал, катушку ликтрическую к огнеметам приладить? — заржал Голова. — Ручку крутанул — и пошло искрить!

— Это точно, — прогудел старший брат рыжего, такой же рыжий. — А то, пока фитиль поднесешь, так суки ноги поотгрызают. Ты б еще для самопалов такую же катушку придумал!

Я присел, чтоб поближе тварюг стальных разглядеть, потрогал их сжатые челюсти. То, что Голова молодец, — это точно. Дык не зря дьякон Назар за евонную работу столько платит. Ежли, не дай Бог, с голодной стаей таких вот жуков столкнешься — ноги в секунду отгрызут, а за вторую секунду — остальное. Сам видел, как человека грызли. А человек, промежду прочим, с огнеметом был, ага. Но не успел фитиль запалить. А Голова молодец, придумал хитро, еще когда мальцом был. Ручку раза три сильно жмешь, а на конце ствола, где горелка, — два проводка, и промеж них искорка бегает. Сколько человек Голова спас — и представить трудно. Вот какой у меня друг, самый умный! Я за него любому башку в плечи вобью!

— Ты чего на них уставился? — спросил рыжий. — Засолить хотишь?

— Дурень ты, хоть и умный, — охотно объяснил я. — Они на Берегу бегают, там жратвы много. Или по краям Пасеки маленько. Или к Лужам. А здесь чо им жрать, оглянись!

Голова оглянулся. Камень, стекло, ржавчина, пластик — все вперемешку, все мертвое.

— Скорлопендры, они, ешкин медь, ничего не боятся. Кроме огня. Не потому что умные. Не умеют они бояться, мозгов нету. Видать, запылало где-то, сильно запылало, раз их погнало…

— Твердислав дело говорит, — подтвердил второй патрульный. — Наши тоже замечали — на Пепле теплее стало… Ну давайте, кажите карманы, сапоги сымайте. Ножей с собой нету? Или чего похуже?

Мы показались, что без оружия, и пошли с горки, базар уже был виден. Плоская такая яма, белым песочком присыпанная, по краям — частокол и горы контейнеров битых. Лавки тоже из контейнеров сбиты. В таких вот ящиках громадных прежде по рекам товары возили. Даже поверить трудно.

Дымки всюду, мясом жареным тянет. Навстречу еще телега попалась, молодые берегини Огня под охраной что-то везли.

— Ты глянь, Славка, — открыл рот Голова. — Ну чего самые ладные девчонки в берегини у вас уходят? Ни по малинку с ними, ни посвататься, эх!

— Деток у них не будет, дурень, — как положено, я поклонился молодухам в черном. — На кой тебе баба пустая?

А сам я вспомнил про маманины слова да про вдовую Варварку. Чо-то мне сразу везде зачесалось. Ну не хотел я на ей жениться!

— Ребята, вы недолго там, — крикнул нам вслед патрульный. — Мы до зорьки сменялись, над Пеплом зарево рыжее видели. Никак Поле Смерти близко гуляет.

Я, как на базар спустился, сразу почуял — несет с Пепла гарью, несет. Неужто и правда, как двести лет назад загорелась свалка, так в глубине и тлеет? Дядька Прохор говорит, что свалка была почти как вся наша промзона. И в глубину на двадцать метров. А над свалкой — завод, чтобы из мусора всякие полезные вещи делать, к примеру печи им топить. Вон сколько барахла люди до войны выкидывали!

У базара патрулей нет, патрули наружи караулят. Здесь никто никого не трогает. Попробуй тронь, ага, мигом сухарем обернешься, Мертвая зона всю кровушку из тебя высосет. И за оружие здесь только некультурные хватаются. А кто культурный, к примеру, и хочет другому нос в щеки вбить, тогда зовет на пустошь.

Базар немножко похож на щель в земле. Оттого что идешь между гор железа. Здесь раньше контейнеры стояли, один на другом, сотни. Это такие ящики громадные, в них к таможне товары заморские возили. Потом верхние от взрывов или от ветра повалились, но много нижних уцелело. В нижних — лавки. Напротив Факела таможня была и склады с товарами. Нынче от складов головешки остались, зато, говорят, под землей добра навалом. Только нам туда не добраться. Батя сказывал, деды маркитантов еще до Последней Войны все склады этого, как его, госзаказа, под себя подмяли. Во, выговорил, батино слово трудное, ешкин медь!

Шли мы, сапоги в белый мягкий песок окуная. Почему тут песок — никто толком сказать не может. Может, рассыпали чо. И почему к базару ни жуки-медведи, ни черви, ни прочая безмозглая сволочь не подходит — тоже непонятно. Боятся, что ли. Дядька Прохор вспоминал как-то — сильное Поле Смерти тут прежде было. Наши, чтоб до Пасеки добраться, кругаля с километр давали. Потом Поле уползло куда или растворилось, так тоже бывает. Остался белый песочек и Мертвая зона. По-настоящему мертвая, мухи и то не летают. Маркитанты мясо жарят — ни червей, ни мух. Правда, с одного конца, там где нео торгуют, мухи да комары уже завелись. То ли ползет Мертвая зона, то ли сжимается. Но маркитанты, они хитрые. Если прижмет, на новом месте базар поставят.

Сами они в складах засели, вон, прямо за базаром. На Факеле многие ворчат, мол, маркитанты базы древние прибрали, а теперь всю нашу нефть хотят прибрать к рукам. А чо, я верю. У них и калаши, и золото, и родичи повсюду. От ихних родаков и слова разные прилепились. Поле Смерти, к примеру, или фенакодусом коняку называть. Прежде так никто на Факеле не говорил, но привыкли.

Правее таможни — Кузьминская чаща подступает, то есть Пасека. Хотя сами пасечники живут глубоко в лесу, и не всему лесу они хозяева. Левее таможни — пустоши, за ними — Пепел. Про Пепел к ночи вспоминать неохота.

— Ты глянь, пахнет вку-усно! — потянул ноздрями рыжий. — Никак обезьяны кабана жарят! Пошли, быстро погрызем?

Голова — богатый, у него в мошне вечно катышки серебра гремят, а то и целые рубли. Пошли мы, а чо. На базаре обезьяны все равно тихие. Старики их зовут нео, вроде как новые люди. Им самим по душе, что они новые. А по мне — обезьяны и есть, точно как в детской журнале, волосатые и глупые. И злые еще.

Еще когда к лавкам нео свернули, мне показалось — вроде следит за нами кто-то. Пару раз обернулся, ничо такого. Ну бродят люди, как всегда на базаре.

Нео сидели кружком напротив своих лавок и воняли. Они давно выбрали себе самые крайние контейнеры, поближе к лесу. Продавали они вязанками лук, чеснок, корешки всякие, мед дикий да кусками мясо. Висели на перекладинах ноги тура мелкого, половина дикого кабана, птицы какие-то непонятные, ощипанные вполовину. У нео вечно так, ешкин медь, — словно забывают дело доделать, а мясо или сырое, или сожгут. Но к им все равно народ ходит. Потому как вкусно и дешево, ежели дичи к свадьбе, к примеру, надо.

Поглядели на нас криво. В волосьях колтуны, по губам жир текет.

— Здорово, что ли, — сказал я. — Вон тот кусок с костра продайте! Да не тот, на хрена нам угли!

Старшой ихний заухал, голой лапищей из костра за копыто потянул. На колоду кинул, сам место указал, куда деньгу кидать. Ну ясное дело, завсегда так, чтоб из рук в руки ничего не принимать. Да и не больно-то хотелось с ним за ручку здоровкаться. Голова положил на колоду половинку серебряного подсвечника.

— Так пойдет?

Нео сунул серебро за щеку. Потом встал, весь в песке, в мухах, так за угол и побрел, кулаками в землю опираясь.

Ну чисто как обезьян из книжки! Баба с ним молодая сидела, может, дочь, страхолюдная! Кость здоровую, с мою руку, запросто зубами ломала. Ломает и грызет, и зад чешет, и воняет. А третий нео, клыкастый, сам на кабана похож, антиресный такой. Он за контейнером присел по большому, тужится, да, видать, заклинило в нем, что ли. Ему, видать, скучно тужиться стало, он тушу сырую к себе придвинул, и давай ножом пилить.

— Ты глянь, какой молодец, два дела успевает, — Голова чо-то жевать перестал. — Вот зараза, щас я есть расхочу.

Пожевали мы на ходу, не сидеть же с обезьянами дальше. Но это они на базаре смирные, ага.

— Пошли к Хасану, что ли, пока он лавку не закрыл.

— Нынче рано не закроет, — с полным ртом пробурчал рыжий. — Вона, глянь, караван стоит.

Снова мне показалось, будто в спину кто злобно уставился. Маленько я башкой покрутил, странно, нехорошо. Я такие штуки за версту чую. Но тут кто-то уж больно быстрый.

— Ладно, — говорю, — пошли глядеть караван.

За дырявыми контейнерами химиков, за избой отшельника грелись в ряд крытые фургоны. Ладные фургоны, ешкин медь, у нас всего два таких. Броней обвешаны, колеса с меня ростом, из бойниц стволы торчат. Фенакодусов распрягли, курями жирными кормили. Но Голова тянул меня дальше. Он, как пес, на запах мотора в стойку встает!

— Чо это, Голова? — пришлось перекрикивать, вблизях загремело страшно. Двое торгашей подняли сбоку мотора крышку, до пояса туда всунулись. Гремело, пыхтело, ешкин медь, но соляркой не воняло.

— Машина такая. На пару ходит, — рыжий аж облизнулся, про ногу кабанью забыл. — Ты глянь, спереди котел, в ем водичка кипит. А чтоб кипела, вона дров целый вагончик. Я про такое думал, сам собрать наладился, да заставили самопал многоствольный собирать.

Обошли мы машину странную. Непонятная штука, глупая. По Москве надо тихо ходить, а тут — гремит. Из котла пар лез, фургон трясся, будто лихоманку подхватил. В кабине сидел незнакомый маркитант, смотрел криво, мутно так, ага. Дык ничо, я тоже так смотреть умею.

Встретили пасечников, поклонились. Эти тоже издаля кланяются, руки не подают. Сами в соломенных шапках и лаптях, зато шкуры на них — красота! Самый старый, с крученной в косички бородой, на загривке пчелиное гнездо тащил. От пасечников издалека сладко пахнет. У них целых три лавки, с травками целебными, с медом, ягодами да шкурами. Чо, Пасека-то большая, и говорят, на ту сторону, на север, шибко быстро лес растет, и людям, и обезьянам места хватает.

На той стороне торговой улицы, в кабине крана, сидел оценщик. Что-то сыпал на весы. Весов у него аж три штуки, а гирьки ему на Автобазе точили, и Голова к тому руку приложил. Сам кран давно развалился, но кабина где-то в сухости уцелела. Красивая, большая, со стеклами. Видать, маркитанты нарочно для оценщика приволокли. Народу кругом тьма шастала, к оценщику в очередь становились. Меняли обломки ценные на рубли и взад тоже меняли. Бродили антиресные такие, я аж про кабанью ногу забыл. Шамы встретились, мозгоеды чертовы, тьфу ты, не к ночи помянуть! Но на базаре они в глаза никому не смотрели, шли, рожи вниз опустив, тихонько так. Обезьян чужих тоже видели, не с Пасеки, это точно. Вдвое шире наших, красные, блестящие, ешкин медь, ну точно медведя на задних лапах! Накупили чего-то, телегу вручную за собой волокли. У самих кожа со спин кусками скручивалась, точно как у змей.

— Славка, ты глянь, с Марьино какие гости! Я тута с лаборантами лялякал… — Рыжий обтер жирные губы рукавом. — В общем, лаборанты грят так. Что если Пепел под низом опять горит, то Поля Смерти притягает. И не тока белые, может, зараза, и красные притянуть. А нео, заразы, в Поле лазиют. Кто сдохнет, а кто вона как… с тура может вымахать. Слышь, Славка, я что придумал…

— Не галди, — попросил я.

Мы добрались до лавки пасечников. Над входом в контейнер было красиво написано: «Все фигня, кроме пчел».

Поперек входа в лавку стояли двое кио. И пропускать нас не собирались.

7

КИО

Тут бы нам с рыжим к Хасану бы свернуть. Или лучше домой пойти. А чо, дома всяко лучше, чем вонь с Пепла нюхать. Но я чо-то про маманину просьбу вспомнил. А эти двое как раз вход в лавку пасечников загородили.

— Ты глянь, никак вояки пожаловали! — толкнул меня в бок рыжий.

Мог бы не шипеть, ешкин медь, я не слепой. А кио уж точно не глухие. Батя говорит, они в три раза лучше нас слышат и видят. Одинаково стриженные, в военной форме, и даже на морду почти одинаковые. Спереди на грудях — бирки с номерами, ремни, подсумки, всякие приспособы на них. И железо тонкими жилками сквозь кожу лезет, аж противно. Глянули на нас криво.

И тут я понял, кто за мной следил. Только я тогда не догадался, что они нас давно караулят. Что все нарочно подстроено, ага.

— Вам нельзя входить, — сказал парень с номером «сто шесть» на кармане. То есть там и цифры, и буквы, имена у них — в жизни не выговоришь. Но я три последние запомнил.