Не стану врать: ощущение конца, завершения истории, пришло ко мне тогда – и не отпускало уже.

Не стану врать: мне тогда впервые сильно и остро захотелось домой, под собственную крышу, к очагу из чёрных валунов, к котлу со щами.

Не стану врать: я похолодел внутри.

Тот миг был кратким – и печальным для всех нас.

Мы уступили.

Мы позволили себя победить.

И то, что мы были дикарями из вросших в землю закопчённых хижин, ничего не меняло: горечь обмана и поражения была так же велика, как если бы мы несли княжеское достоинство.



Первой пришла в себя старуха; и я помню, что был очень ей благодарен за это.

Она перестала всхлипывать, отвернулась, зажала нос пальцами и шумно опростала ноздри; это простое действие вдруг привело всех нас в чувство.

Ведьма улыбнулась Марье – не слишком, впрочем, уверенно, – и предложила:

– Умыться хочешь?

Марья вздрогнула, как будто её ударили, и по испугу на её лице я понял: вспомнила, наконец, что она девка, что нехорошо такой замаранной стоять перед мужиками.

Но прежде Марьи подскочил Потык.

– Сама умойся, – грубо сказал он. – Очисти себя от стыда.

– Сыночек, – сказала ведьма, – ты что же, милый? За что меня стыдишь?

– А что же мне, молчать? – крикнул Потык. – Ты нас обманула. А главное – её обманула! – Он кивнул на Марью. – И как теперь быть? Зачем тогда это всё? Зачем я змею башку рубил?

– А это ты сам себя спроси! – скрипуче возразила старуха. – Зачем башку рубил. Зачем нелюдям поверил. А на меня не кричи. Меня, как и тебя, на ровном месте обставили.

– Обставили? – спросил Потык, и оглянулся на Торопа; тот согласно кивнул с угрюмым и усталым выражением лица. – Что ж ты за ведьма, если тебя обставили?

Старуха захихикала.

– А кто тебе сказал, – возразила она, – что я ведьма?

Потык смешался. Пользуясь его молчанием, старуха ухватила Марью за чёрный от грязи рукав и повела в дом.

Выдохнув и утерев пот, я уселся на сырую утреннюю траву; этот рассвет был ещё более холодным, чем вчерашний; в нашей долине осень скоротечна. Завтра или послезавтра уже ляжет иней, подумал я, и, не желая того, – упал спиной назад, и не выдержал: заснул.

Много всего пришлось на мою долю в те два дня и две ночи: и когда стало ясно, что всё кончилось, что нелюди ушли, а тварь непоправимо мертва, – я немного ослабил напряжение, и закрыл глаза.

Рядом со мной упал и тоже уснул Тороп.

А малой Потык ещё ходил туда-сюда, размахивая топором, силясь рассечь на куски это волглое, неяркое утро.

Но чуть позже и он устал и рухнул.

Так это закончилось.

Так моя история покатилась к концу.



Мы очнулись после полудня – вскочили, лохматые, продрогшие и голодные. Посмотрели друг на друга и поняли: каждый из троих надеется, что всё произошедшее было сном.

Но отрубленная змеева башка лежала неподалёку, прикрытая дерюгой; малой Потык подошёл и пнул ногой.

Башка была настоящая, и день был настоящий, пусть и тусклый, серый.

Всё было наяву.

И опять у меня возникло чувство, что за нами наблюдают.

Не зная, что делать, я отправился к дому ведьмы и постучал в дверь.

Мне открыла Марья – и я её не узнал.

Добела отмытая, с чистыми, прибранными, расчёсанными волосами, она выглядела юной и свежей, и даже её щёки, обожжённые ветром и солнцем, не портили впечатления.

Рубаха, подаренная, очевидно, старухой, была ей великовата – чистая, но слишком ветхая, почти прозрачная, она никак не скрывала укромных изгибов и розовых округлостей; я с трудом отвёл взгляд от выпирающих грудей.

– Всё кончилось, – сказала Марья. – Вам надо уходить.

– Без тебя не уйдём, – решительно ответил Потык, вставая рядом со мной.

– Уйдёте, – произнесла ведьма, выходя на крыльцо. – А она поедет, куда хотела. В город птиц.

Она тоже, как и Марья, помылась – и теперь стояла перед нами спокойная и размякшая; все старики спокойны после бани.

Её рубаха тоже едва не расползалась от долгого употребления, и сквозь прорехи можно было углядеть и старухины груди, плоские, стекающие к животу; в общем, я опустил глаза.

– В город птиц? – спросил Потык. – Как же она туда попадёт?

– Не ваше дело, – сказала ведьма.

– Нет, – сказал Потык. – Наше. Мы уйдём, а ты опять обманешь.

– Обману? – старуха вздохнула. – Пока что, сыночек, главный обманщик – это ты. Обещал не убивать гадину – а сам убил. И мало того что убил, так ещё и башку отрезал и сюда приволок. Теперь змеево дитя подумает, что я с вами заодно. Прилетит, чтоб отомстить.

– Пугаешь? – спросил Потык.

Я видел, что парень в отчаянии. Он не хотел уходить.

Он не желал расставаться с Марьей.

И я не хотел.

И Тороп, подошедший последним и вставший по другую сторону от меня, – тоже приосанился и кивнул.

Мы не хотели уходить, мы не верили, что всё кончилось.

Такое бывало со мной в дальних походах. За множество дней совместных усилий, лишений и бед ты сближаешься с товарищами, срастаешься с ними, шагаешь в пешем строю, едешь в конном строю, налегаешь на вёсла, двигаясь водой; бьёшься, проливаешь кровь, терпишь лишения, мёрзнешь, голодаешь. А потом настаёт время вернуться. Твой отряд, ещё вчера представлявший собой спаянный, слаженный боевой полк, где каждый защищал каждого, – сегодня становится просто ватагой разновозрастных мужиков, которые хлопают друг друга по плечам и разбредаются по своим хозяйствам. Расходятся, оглядываясь: ни один не верит, что всё, дело завершено, поход окончен, боевого братства больше нет.

Так и мы теперь: глядели друг на друга, на Марью, на ведьму, на змееву башку – и не понимали, как быть.

– Меня доставят в птичий город, – сказала Марья. – Есть способ.

– Что за способ? – спросил Потык.

– Неважно, – ответила старая ведьма. – Идите с миром, ребята. Дальше мы как-нибудь сами.

Я посмотрел на недовольного, взъерошенного Потыка, на Торопа, явно измученного голодом и недосыпом.

Их решимость и их упрямство передалось мне.

– Никуда не уйдём, – сказал я. – Пока ты не исполнишь обещанного. Сначала доставь её в птичий город. И чтоб мы убедились, что ты не соврала.

– Нет, – сказала ведьма. – Идите. То, что здесь будет, не для ваших глаз.

– Не уйдём, – тут же возразил Потык. – Мы тебе не верим.

Ведьма посмотрела на Торопа.

Тороп из нас – троих мужчин – выглядел самым унылым и измученным; двухдневная битва измотала его.

– Ты тоже мне не веришь? – спросила ведьма.

– Верю, – ответил Тороп. – Я всем верю. А тебе особенно. Но сначала я верю ей, – он кивнул на Марью. – Если она не получит, что хотела, – зачем тогда это всё было? Зачем мы тварь убили? Зачем надрывались? – Он посмотрел на ведьму с уважением. – Ты уж давай, пожалуйста. Сделай, что обещала. Отправь её в птичий город. И так, чтоб мы всё видели.

Старая ведьма подумала и кивнула.

– Ладно, – сказала. – Будь по-вашему.

Она сошла с крыльца и толкнула меня плечом неожиданно сильно; я пошатнулся.

Старуха вышла ближе к краю своего двора – туда, где изгородь щетинилась кольями с насаженными на них кабаньими и медвежьими черепами.

– Иди сюда! – крикнула она, глядя в чёрную лесную чащу. – Давай!

Но никто не вышел на её зов.

– Иди, – крикнула старуха. – Не бойся!

Я всматривался в переплетение ветвей и ничего не видел; Марья вдруг задышала часто и сильно; малой Потык прошептал грубое ругательство.

Старуха меж тем махнула рукой, обращаясь к кому-то, кто сидел в ветвях:

– Иди! Они всё про тебя знают! Слезай!

Наконец, качнулась одна ветка, другая.

Неясная тень скользнула вниз.

Крупное, гибкое существо соскочило на землю перед нами, бесшумное и, очевидно, очень сильное.

Я увидел ещё одного нелюдя, такого же, как птичий князь и его охранники.

Такого – да не такого.

Этот был худым и бледным; его тело обтягивала та же броня, что защищала князя птиц, – но изодранная и изношенная донельзя. Голову и верхнюю часть лица закрывала меховая шапка, каких не делали у нас в долине; скорее, шапка была сшита где-то далеко на севере, у народов, населяющих берега ледяных морей.

Нелюдь распрямился во весь свой немалый рост и обнажил зубы в улыбке.

Его шею и запястья обнимали многие цепи и браслеты из блистающего, тщательно начищенного серебра. В серебряное плетение во многих местах были вделаны самоцветные камни, зелёные и красные, горящие опасным пламенем.

Такой драгоценной роскоши я не видел даже у самых богатых людей долины – только в иных землях, далеко на юге, у вождей больших кочевых племён, у скифов или ойротов.

Его плечи накрест обнимали перевязи, обшитые железными и медными пластинами, а по бокам на перевязях висели длинные кривые мечи в наборных, искуснейшей работы ножнах.

Унизанный драгоценностями нелюдь-оборванец развёл в стороны руки и произнёс:

– Вот он я. Говорите, чего надо.

Я ощутил резкий, сильный запах его тела; я понял, что передо мной – особенный нелюдь. Странный.

И гораздо более опасный, чем птичий князь и его воины.

16.

Он мне неприятен.

Он слишком высокий, слишком сильный, слишком презрительно скалит зубы.

Он слишком чудно́ выглядит. Его броня разошлась на плечах, и прорехи грубо стянуты льняной лесой.

Я смотрю на эту лесу, увязанную небрежными узлами, и понимаю: оборотни не всесильны.

Пусть они стремительны и могучи – но они такие же, как мы, и теми же узлами перетягивают негодный доспех; они подобны нам; их можно победить.

– Я думала, ты совсем одичал, – говорит ему старая Язва.

Нелюдь-оборванец мирно разводит руками.

– Может, и одичал. Я уж и сам не знаю.

У него тяжёлый взгляд: возможно, ещё более тяжёлый, чем у птичьего князя; тот просто пытался подавить, показать власть – а этот, настороженный, внимательный донельзя, никому не верит, каждый миг ожидает нападения, и готов тут же или ударить в ответ, или исчезнуть.

Голос его льётся, как мёд, – сладко, неспешно. Он выговаривает слова не так, как другие оборотни: почти правильно, почти неотличимо от любого другого жителя зелёной долины.

Он смотрит на Марью, продолжая улыбаться. Марья опускает глаза.

Нелюдь протягивает руку.

– Пойдём, – говорит он.

Малой Потык вдруг подкидывает в руке топор.

– А ты кто такой? – спрашивает он, упрямо наклоняя голову.

– Разбойник он, – отвечает старая ведьма вместо нелюдя. – По роже не видно, что ли?

– Видно, – отвечает Потык, оглядываясь на Торопа – а и у него тоже в руке дубина, невесть откуда взявшаяся.

Я понимаю: быть драке; двое парней слишком устали, и вдруг появившийся оборотень-разбойник их не пугает; они уже пуганные.

– Скажи им, – велит ведьма.

Нелюдь поднимает брови.

– Что сказать?

– Скажи, что доставишь девку в Вертоград.

– В Вертоград? – нелюдь явно издевается. – Зачем?

– Затем, – говорит старуха, – что ты мне должен. Я тебе помогала – теперь ты мне помоги. Вот.

И она берёт Марью за локоть и выталкивает вперёд себя.

Разбойник сдвигает свою мохнатую шапку на затылок.

– Так ведь её убьют, – говорит он. – В Вертограде. Она ранила княжьего сына.

– Значит, это ты, – спрашиваю я, – следил за нами?

– За вами весь лес следил, – отвечает нелюдь, продолжая рассматривать Марью жадным жёлтым глазом. – И медведи следили, и лоси, и кабаны. И сам лешак за вами следил. И бабка следила. И птичий князь следил. Так что я не один такой.

Малой Потык вдруг встаёт между ним и девкой.

– И следил, – говорит он, – и подслушивал.

– Да, – спокойно кивает разбойник. – Если есть, кто говорит, – значит, есть и тот, кто подслушивает. Но не бойся, паренёк. Я вашу тайну не выдам.

– Если ты всё подслушал и подсмотрел, – говорит Потык, – тогда ты знаешь, что князь птиц не видел её лица. Он ничего не узнает.

– Сначала не узнает, – снисходительно произносит разбойник. – Потом узнает. В небесном городе дураков нет.

– Вот и хорошо, – говорю я. – Раз дураков там нет – значит, девка сможет всё объяснить. А ты поможешь ей оправдаться.

Нелюдь опять улыбается; его улыбка – презрительная, широкая – начинает злить меня, а по тому, как Потык и Тороп переглядываются, становится понятно, что и они тоже разозлены. И готовы поднять оружие.

А вдобавок я замечаю, что зубы нелюдя не такие белые, как показалось вначале, и больше того – некоторых зубов, сверху и снизу, и вовсе нет.

– А вот этого я не сумею, – говорит нелюдь, неожиданно мирно и с сожалением. – Доставить в город – доставлю. Проведу по-тихому. И даже пособлю, на первых порах… Но большего не ждите.

– Ему нельзя там появляться, – говорит нам ведьма. – Его изгнали.

– За что? – спрашивает Потык.

– За разбой, – спокойно отвечает нелюдь. – Но это вас не касается. Это было давно.

Марья, услышав его слова, медленно кладёт ладонь на пояс, на рукоять ножа.

– Значит, – говорит она, – ты убийца?

– Не убийца, – мирно поправляет нелюдь. – Разбойник. Я никого не убил. Только ограбил. Ну и ещё кое-что было, по мелочи… Но ты не бойся, девочка. Крови на мне нет. А если не веришь – можешь остаться внизу.

– Внизу? – спрашивает Потык.

– Да, внизу. Здесь. На поверхности. Меж дикарей.

Произнеся слово «дикарь», нелюдь-разбойник опять выдаёт улыбку превосходства и пренебрежения, хотя сам выглядит хуже всякого дикаря: как раз облака немного расходятся, пропуская добрую толику солнечного света, и в этом золотом свете странный оборотень предстаёт во всей своей жалкой красе: его длинные волосы свалялись в космы, шапка оказывается засаленной и затёртой донельзя, лицо – опухшим и нечистым, броня – ещё более побитой, чем показалось мне вначале.

И я укрепляюсь в мысли, что нелюди на самом деле – такие же люди. И среди них, как и среди нас, есть балбесы, небрежные дураки, неумёхи.

Если бы я увидел среди мужчин моей долины того, кто не бережёт дорогой доспех, не смазывает его салом и жиром, не поправляет узлы, – я бы сам, лично двинул бы такого мужика по шее и отругал.

И вот – передо мной теперь стоит могущественный и непобедимый оборотень, улыбающийся свысока, плечистый, сильный – и при этом косорукий. Почти жалкий.

Истрёпанный, тощий – он, действительно, похож на изгоя, на лесного вора, искусанного муравьями и комарами.

Что-то сдвигается в моей голове.

Мне кажется, что лучше всего будет измолотить этого ухаря дубинами. Без крови, но и без жалости.

И повязать, и отнести, повязанного, к князю долины, и там допросить подробно, если останется жив, а если не останется – всё равно: раздеть донага, броню и оружие досконально изучить, а самого оборотня – привязать к столбу на площади, для обозрения и удовлетворения любопытства всех желающих.

Нет никаких нелюдей, думаю я. Есть только люди, одинаковые двуногие разумные.

Одни летают, другие не умеют летать, но это ничего не меняет.

Я оглядываюсь на Марью – она внимательно смотрит на нелюдя-разбойника.

Во мне возникает желание.

Я думаю, что, если сейчас брошусь, всей силой ног и спины, – за краткий миг допрыгну, обхвачу руками его плечи, помешаю раздвинуть руки, взмахнуть крыльями.

А малой Потык подбежит – и одним ударом топора развалит ему череп.

Помрачение накрывает меня.

Я начинаю готовиться к удару.

Мы умертвили древнего змея – теперь самое время умертвить и оборотня, загадочного птицечеловека.

Я думаю, что убить его – лучший выход.

Марья не попадёт в Вертоград.

Она вернётся домой, через перевал, на юг, в тёплые земли, где растут яблони. Или – будет женой Потыка и родит ему детей. Или – не пойдёт женой к Потыку, а останется возле старой Язвы и будет учиться у неё гадким и страшным тайнам её ведовства.

Но она никогда не доберётся до города птиц.

Я смотрю на шею нелюдя-разбойника, на его живот и ноги, я начинаю прикидывать, как лучше убить его, и снова понимаю: только ударом по голове.

Я чувствую острое желание: у меня чешутся руки; как будто весёлые муравьи бегают по плечам и коленям.

И я спиной понимаю, что напарники мои тоже готовы рвануться и ударить; есть такое единение, такая дрежа в общем строевом бою, когда чуешь соседа хребтом, спинной щекоткой.

И я вынимаю из-за пояса нож, и бросаюсь вперёд.

За моей спиной слышится шумное дыхание Потыка и Торопа – они тоже рванулись, подняв оружие.

Но нелюдь отвечает мгновенно: отшатывается, и свистит, криво сжав твёрдые губы.

От его свиста у меня темнеет в глазах.

Выдержать такой крик никак нельзя; только зажать уши ладонями, упасть и зажмуриться.

Второй раз за день я попадаю под действие боевого крика оборотней; это тяжело.

Мои суставы крутит боль, в голове свистит и вертит бешеный ветер.

Но я, борясь с тошнотой, всё равно понимаю: если пресечь ему железом горло, он не сможет свистеть; он умрёт, как умирают все живые.

Такой момент бывает в любой битве: враг ещё силён, но ты уже знаешь его уязвимое место.

Меня победили, но я не проиграл.

От его крика у меня мутится рассудок, но я знаю, помню. Он не всегда будет кричать, однажды заткнётся, чтоб перевести дыхание, – и тогда можно ударить и одолеть его.

Человек может повергнуть любого нелюдя, любого гада, любого упыря – люди живучи, люди непобедимы, такими их создали боги.

Люди и есть главные хозяева срединного мира: а про человекоптиц такого не скажешь.

И когда он перестаёт кричать – мы, четверо, снова поднимаемся.

И Потык, розовый, юный парень, проявляет тогда все свои лучшие качества, и встаёт на ноги раньше Марьи, раньше меня, и не только не выпускает из пальцев топор – но и перехватывает ловчей.

– Довольно! – говорит он. – Мы поняли! Поняли!

– Молодцы, – презрительно отвечает разбойник. – Хотите спросить что-то ещё?

Мы молчим, приходим в себя.

Но вдруг далеко в стороне возникает ещё один звук.

Сначала он появляется внутри меня, в голове и одновременно внизу живота. Описать его словами невозможно: то ли вой, то ли хрип, то ли тяжкий жалобный стон.

Боевой крик нелюдя по сравнению с этим горловым стенанием кажется мне детским смехом.

Звук становится всё громче, замолкает – и снова появляется.

Я вижу – и нелюдь тоже смотрит вокруг, в небо, в кроны деревьев, пытаясь понять, откуда идёт этот невыносимый вопль; затем он морщится; затем мы все, включая нелюдя, зажимаем ладонями уши – но звук проникает в самое нутро, в спину, в жилы, в суставы, от него нельзя спрятаться.

Может быть, думаю я, это лопнула ось Коловрата?

И мировое колесо, лишённое опоры, падает и летит куда-то в тартарары?

Потык роняет топор.

Тороп роняет дубину.

Старая ведьма роняет посох.

И на медном лице нелюдя-разбойника, вроде бы неуязвимого, появляется гримаса боли.

Рёв и скрежет всё громче, всё грубее.

Потом всё стихает.

Нелюдь-разбойник морщится и трясёт головой, как будто глотнул крепкой браги. Смотрит на старуху.

– Это он? – спрашивает нелюдь.

– А кто? – угрюмо отвечает ведьма. – Он. Новорожденный. Глотку пробует.

– Сильный, – произносит нелюдь с уважением.

– Сильный? – переспрашивает ведьма. – Это он ещё мал пока. Вырастет – вот тогда у него будет сила. Все кровью умоемся.

Нелюдь пришёл в себя и снова улыбается весело и похабно. Подмигивает Торопу.

– Вот и всё, мужички! – глумливо восклицает он, и громко хлопает в ладоши. – Новый змей родился! Вашей долине конец. Сначала он всё сожжёт, а потом вернётся – и пожрёт жареного.

Мы молчим.

– Если хотите, – продолжает нелюдь, – я отвезу в небесный город вас всех. Останетесь внизу – хуже будет.

– Что это значит? – спрашивает Потык.

– Это значит, – говорит нелюдь, ухмыляясь безжалостно, – что старый мир кончился. А в новом мире вам места нет. Погибнете в муках. Ежели желаете спастись – говорите здесь и сей час…

– Что такое «сей час»? – спрашиваю я.

Он смотрит раздражённо, презрительно.

– А, забыл, – говорит. – Вы же дикие. «Сей час» – это «теперь». Понял?

– Да, – говорю я, – понял.

– Слушай дальше. Я могу доставить в Вертоград любого, кто хочет. Но предупреждаю: везу – только в один конец. Либо охрана вас пропустит, либо сбросит…

– Умолкни! – кричит ведьма. – Зачем мужиков смущаешь? Кто их пустит в небесный город? Тебе самому туда хода нет!

Нелюдь опять скалит зубы.

– Неправда, – говорит он. – Есть ход. Что же я за разбойник, если не найду хода в собственный дом? Я все дырки знаю. Все слабые места. Как стражу обмануть, как себя не выдать. Если я возьму плату – значит, выполню обещанное.

– Нечем нам платить, – говорю я. – Сам знаешь. Ты три дня за нами подглядывал. А теперь издеваешься. Девку отвези, а про нас забудь. И мы про тебя забудем. Разойдёмся мирно, и всё будет шито-крыто.

Нелюдь кивает.

Он смотрит на ведьму, поднимает длинный указательный палец.

– Я отвезу девку – и я тебе ничего не должен. Уговор?

– Уговор, – отвечает старуха. – И чтоб я тебя больше здесь не видела.

– Да я и сам не вернусь, – сухо отвечает нелюдь. – Чего мне тут делать? Новорожденный змей вас всех погубит. Хотите жить – бегите. Чем дальше уйдёте, тем дольше проживёте.

– Без тебя знаю, – недовольно отвечает старуха, и ударяет посохом в землю, с такой силой, что все мы вздрагиваем. – Тогда нечего тянуть! Дело с бездельем не мешают. Прощайтеся.

И она перекладывает посох из левой руки в правую, и манит Марью: та подходит, и ведьма коротко обнимает её.

Потом кладёт заскорузлую ладонь на лоб девки.

– В добрый путь, – говорит. – Если не будешь дурой – всё получишь. Поняла?

– Поняла, – отвечает Марья. – Прощай и ты.

Потом мы обнимаем её все по очереди: сначала Тороп, потом я, потом малой Потык.

Тороп говорит ей:

– Никогда никому не ври, не обманывай. Всем и всегда говори прямо, чего хочешь. Поняла?

– Да, – кивает Марья.

– Но бывает так, – добавляет Тороп, – что не соврать нельзя. Потому что ложь – это часть правды. И если выходит, что нельзя не соврать, – просто молчи. Но никогда не прибегай ко лжи, потому что ложь приближает твою смерть. Поняла?

– Да, – говорит Марья. – Поняла. А ты передай от меня поклон твоей жене и твоим родителям. Ты хороший человек.

И она подходит ко мне.

Я молчу. Не считаю себя умником.

Мне всегда было проще иметь дело с пластинами из кости и бычьей кожи, с бронзовым шилом и железным ножом, чем с людьми.

И я не забыл, как она целовалась с мальчишкой Потыком.

То есть, сначала помнил, а потом забыл всё равно.

Я молча обнимаю её. Поражаюсь её худобе, её хрупким слабым рёбрам – они поистине птичьи.

Да, она похожа на мою Зорю. Она такая же.

Но я люблю эту, настоящую, нынешнюю.



По правилам суда я могу говорить, сколько пожелаю, рассказывая всё, что считаю нужным и важным.

По тем же правилам старшины и судьи должны слушать внимательно и задавать уточняющие вопросы, чтобы все собравшиеся вникали в сказанное во всех подробностях и мелочах.

И теперь ещё раз хочу повторить: не только малой Потык виновен в смерти змея.

Всё случилось из-за девки.

Она нравилась ему, и нравилась мне.

И лучшее, что мы тогда могли сделать ради неё, – это отсечь змееву башку.

Скажу больше: если бы Потык не отрубил гадине голову – её отрубил бы я.

И когда меня спросят, виновен ли я, – отвечу, что виновен, и когда уточнят – полностью ли виновен, – я скажу: полностью.



Последним прощается малой Потык. Он оглядывается на нелюдя и отводит Марью в сторону. Что-то говорит ей шёпотом: судя по выражению лица, просит или извиняется, трудно понять; Марья осторожно улыбается и кивает; чтоб не смущать их обоих, я отворачиваюсь.

Нелюдь тем временем с любопытством разглядывает змееву голову.

Потык несмело прижимает девку к себе и гладит по волосам, а потом, как бы испугавшись, отходит.

Марья идёт к оборотню, опустив глаза. Оборотень смотрит равнодушно.

– Эй! – зовёт Потык. – Как твоё имя?

– Ты не сможешь произнести, – отвечает нелюдь. – Но в переводе на ваш язык моё имя значит – соловей.

– Соловей, – повторяет Потык. – Хорошо. А я – Потык, сын Деяна. Запомни, Соловей: если ты её обманешь, я найду тебя и убью.

– И я, – добавляет Тороп.

– И я тоже, – говорю я.

Нелюдь перестаёт улыбаться, лицо становится сухим и острым; он кивает, посмотрев на каждого из нас в отдельности; всё в его поведении показывает, что он отнёсся к сказанному серьёзно.

– Ясно, – отвечает он. – Но зря вы так, ребята. У меня всё честно.

Он оглядывает Марью с ног до головы.

– Готова?

– Готова, – отвечает Марья.

Я вижу – она сильно дрожит.

– Наверху будет холодно, – говорит нелюдь. – У тебя есть какая-нибудь кацавейка тёплая?

– Нет, – говорит Марья. – Обойдусь без кацавейки. Давай, делай своё дело.

– Как скажешь, – мирно отвечает нелюдь.

Марья оборачивается к нам.

– Прощайте все.

Нелюдь обнимает её одной рукой, плотно прижимает к себе – и поднимается в воздух.

Я не вижу ни крыльев, ни других приспособлений, позволяющих ему летать.