Подручные палача тем временем швырнули на колени одного из приговоренных — старика лет семидесяти, к счастью, Саше совсем не знакомого. Великан в красном плавно извлек из ножен свою «дамасскую смерть»…
— Ба, да вам дурно, Алексей! — Савранский подхватил под локоть отвернувшегося от помоста Кужеватова: и не мудрено было отвернуться — брызги крови, хлынувшей на взревевшую от восторга толпу из перерубленной шеи казненного, не долетели до друзей какие-то метры. — С такой нежной психикой вам не в армии — в Смольном институте подвизаться! Правду я говорю, поручик?
Александр не ответил. Вид крови давно не вызывал у него дурноты, но он сейчас всей душой сочувствовал подпоручику и сам многое бы дал, чтобы оказаться подальше от переполненной площади. В особенности из-за взгляда опального гвардейца, казалось, нашедшего сейчас его, Сашу, в многотысячной толпе.
А на колени ставили вторую жертву — здешнему правосудию были чужды европейские проволочки…
— Саша! — отчаянно выкрикнул Кужеватов за Сашиной спиной.
— Да, да, — словно в гипнозе, поручик не мог отвести глаз от конвульсивно бьющегося на помосте обезглавленного тела. — Мы сейчас уйдем, Алексей…
— Саша!..
Бежецкий обернулся и увидел, что уже не Савранский держит бледного, как полотно, друга, а тот сам старается удержать на весу безвольного поручика.
«Сомлел наш герой!»
Но рука, которой он хотел обхватить офицера, внезапно коснулась чего-то влажного и горячего…
— А-ах!..
Толпа качнулась в стороны, образовав вокруг двух офицеров, старающихся удержать на ногах третьего, свободное пространство. Ей уже дела не было до расстающегося с жизнью на помосте преступника, когда рядом такое.
— Кто? — с перекошенным бледным лицом, Алексей судорожно шарил рукой по кобуре, пытаясь нащупать застежку. — Кто посмел?
— Не стреляйте! — Саша бережно опустил еще теплое и податливое, но, увы, бездыханное тело (кровь обильно струилась из раны под левой лопаткой) на землю и тоже обнажил оружие. — Разве что в воздух! Иначе разорвут!
Толпа, угрожающе гудя, напирала со всех сторон. В разных местах, среди моря воздетых к небу кулаков, виднелись уже палки и камни.
«Будь что будет, — решил Бежецкий. — Если будет нужно — стану стрелять на поражение. Но это — в самый последний момент! Только бы нервы у Кужеватова не сдали!..»
Где-то рядом рванул воздух выстрел. Гулкий, винтовочный. Саша бросил взгляд туда и увидел гвардейцев, пробивающихся к русским офицерам с винтовками наперевес. Толпа, разочарованно ворча, как бродячий пес, у которого отняли кость, медленно раздавалась в стороны от сверкающих на солнце штыков. «Спасены, — перевел он дух. — Но еще бы чуть-чуть…»
— Успокойтесь, подпоручик, — тронул он за рукав Кужеватова, в глазах которого стояли злые слезы, а в руках крупно подрагивал наведенный на толпу пистолет. — Обошлось. Для нас с вами…
Но толпа опять взорвалась криками, и Александр успел увидеть, как только что безучастно стоящий на помосте Али Джафар, вооруженный саблей, отнятой у палача, скрывается среди вопящих людей. Один из гвардейцев попытался выцелить беглеца поверх голов, но сразу несколько рук задрало ствол винтовки вверх, и выстрел лишь снова спугнул успокоившихся было голубей на кровле дворца…
* * *
«А ведь могли и мне ножик в спину сунуть, — Думал Саша, стоя у темного окна, за которым где-то далеко-далеко слышалась перестрелка. — И очень даже легко… Повезло?..»
Не успев понюхать пороху, поручик Савранский сложил голову за Империю. И сколько еще будет таких вот Савранских?
«Это я во всем виноват… Стоило тогда разрядить автомат в принца, и все проблемы были бы решены. Друг он мне или не друг — сейчас он возглавляет настроенных против Ибрагим-Шаха людей. Хамидулло по сравнению с таким знаменем — жалкая тень. И это знамя новым инсургентам дал я. Своей нерешительностью. Королевство расколото пополам, и между двумя его половинами, как между молотом и наковальней — русская армия…»
Александр неумело выколупнул из помятой пачки сигарету и сунул в рот.
Он впервые закурил сегодня, когда они с Кужеватовым на попутной «бурбухайке» доставили в госпиталь тело поручика и увидели, что обычно пустынный госпитальный двор заполнен автомобилями и людьми. Только за один день в разных районах города было убито восемь солдат и офицеров, а ранено — втрое больше. И это — лишь в городе! Прямо на глазах Бежецкого и Кужеватова на спешно расчищенную площадку приземлился размалеванный камуфляжными узорами, диковинно выглядевший после «Майбахов» и «Алуеттов» десантный «Байкал» с трехцветной розеткой Российских Императорских ВВС на фюзеляже, из которого прямо на потрескавшийся асфальт принялись выгружать носилки и запакованные в черные транспортные мешки несуразно длинные свертки…
— Конвой расстреляли под Пули-Чархи… — сказал кто-то рядом.
И тогда поручик, не глядя, взял протянутую кем-то из окружающих сигарету…
Сейчас никотиновый яд, раздирая по пути легкие, вливался в кровь, и голова от него странным образом просветлялась, разрозненные мысли сливались и делались четче.
«Эта война не для меня. — Александр слепо глядел на родившуюся где-то за крышами строчку оранжевых трассеров, пытающуюся пришить небо к земле: не небо, конечно, а невидимые в темноте горы. — Прав был Герман, прав был Иннокентий Порфирьевич, прав полковник Грум-Гржимайло… Все они были правы…»
Крыша соседнего дома рельефно обрисовалась на фоне белесого дрожащего пятна, и лишь несколько секунд спустя пришел тяжкий, рокочущий гул, от которого вздрогнул пол под ногами и жалобно зазвенели стекла в окне. Сияние погасло, чтобы тут же смениться болезненно-багровым заревом, разлившимся на половину неба.
«Арсенал? — безразлично подумал поручик. — Нет, арсенал в другой стороне. Склад, наверное, какой-нибудь временный…»
Зарево светлело, будто из-за горизонта в неурочный час и в несвойственном месте пыталось взойти солнце, и не хотелось думать о яростном жаре, царящем сейчас там. Жаре, от которого сворачиваются в спираль рельсы, а жестяные листы мгновенно сгорают, как бумажные. Человеческая же плоть просто испаряется, как капля воды, упавшая на раскаленную плиту.
«Домой… Решено…»
16
Бежецкий сидел на том же походном стуле и терпеливо ждал, пока Коротевич ознакомится с написанным от руки документом. Чего уж тут торопиться, когда пришлось полдня отстоять в длинных очередях — войска прибывали и прибывали, и в штабе уже было просто не протолкнуться. А до этого — добираться от дома пешком. Оказалось, что Ибрагим-Шах, торопыга этакий, уже успел провести в стране очередную денежную реформу, как всегда неожиданно поменяв одни «фантики», отпечатанные еще берлинской типографией фон Герике, на другие, выпущенные уже Экспедицией по заготовлению государственных бумаг в Санкт-Петербурге. Так что та небольшая сумма в афгани, что имелась у поручика, разом превратилась в ничто. Старые деньги очень походили на новые, но все как один «бурбухайщики» лишь крутили головами и смеялись, возвращая разрисованную бумагу, потерявшую ценность, обратно. Завалялся, правда, в карманах рубль с мелочью серебром, но их уж офицер решил беречь до последнего. И в самом деле: что здоровому молодому человеку несколько километров по утреннему холодку пешочком?
— Ну, такого я от вас, поручик, не ожидал. — Генерал с кислым видом оторвался от чтения рапорта.
— Почему? Я был ранен, имею право на отпуск для поправления здоровья…
— Почему же вы не воспользовались этим правом… ну… сразу?
— У меня были на то причины, — пристально посмотрел Александр в глаза генералу, и тот сразу отвел взгляд.
— Хорошо… Нет проблем… — Коротевич быстро подмахнул прошение, проездные документы и еще несколько необходимых бумаг и рывком подвинул всю кипу Бежецкому. — Печати поставите в канцелярии… Но вы хотя бы вернетесь?
Саша пожал плечами:
— Все будет зависеть от лечения. Вдруг врачи вообще запретят мне воинскую службу?
Генерал поглядел в окно и забарабанил короткими толстыми пальцами по столу, потеряв к собеседнику всякий интерес.
— Я могу быть свободен?
— Да, поручик, — вы свободны. Но я просил бы вас поторопиться — на аэродроме готовится к вылету «Пересвет» — с… ну, вы понимаете.
— Хорошо, — просто ответил Бежецкий, поднимаясь со стула, аккуратно складывая бумаги и засовывая их в нагрудный карман. — Вещей у меня немного. Только забегу в казначейство получить остаток жалованья…
— Э-э-э… — безнадежно махнул рукой генерал, запуская руку в открытый несгораемый шкаф за креслом и доставая оттуда узенькую темно-коричневую книжицу, наподобие чековой. — Забежать не получится. Эти чинуши-интенданты развели в своей епархии такой бардак, что вы и за две недели не расхлебаете… Сколько вам должна казна?
Александр назвал сумму, и генерал тут же, на бланке полевого казначейства выписал ему требование. Даже накинул несколько рублей до ровного счета.
— Вот: получите и распишитесь вот тут… Сможете получить данную сумму в любом банке Российской империи. Без процента и комиссии.
Поверх подписи лег лиловый оттиск печати.
— Видите, — криво улыбнулся генерал. — Приходится и за кассира, и за казначея… Только так и можно с этими тыловыми крысами. И распишитесь вот тут, что получили жалованье сполна… Отлично!
«Что-то он такой добренький?..»
— У меня к вам, Александр… э-э-э… Павлович, только одна просьба. Не откажите уж…
— Слушаю вас, ваше превосходительство.
— Не согласились бы вы сопроводить до Москвы один из… э-э-э… грузов. Ну, вы понимаете… Конечно, для вас, столичного жителя, это крюк… Тем более что это не совсем груз. Это… как бы деликатнее выразиться, один из ваших знакомых… Бывших уже, разумеется… В общем, гроб с телом.
— Да, конечно, — ответил Саша, лихорадочно перебирая в памяти всех еще остававшихся здесь «старых афганцев»: «Нефедов, Загоруйко, Жербицкий?.. Нет, Жербицкий вроде бы уже с полмесяца, как отбыл… Кавсевич?..»
— Ну, желаю вам успешного лечения, — генерал привстал, протягивая Саше свою вялую холодную ладонь. — Документы на груз получите у самолета. Он уже должен быть погружен. Прошу не опаздывать — ждать вас одного не будут…
* * *
— Поручик Бежецкий! — Саша выпрыгнул из автомобиля, остановившегося у самого шасси прогревающего двигатели «Пересвета», и кинул ладонь к козырьку форменного кепи.
Все его небольшие «капиталы» ушли на «бурбухайку» до дома. Туземные водители просто озверели, быстро обнаглев на сыплющемся им на голову денежном дожде — вновь прибывшие совсем не разбирались в местных ценах и соотношении серебра к бумаге, но в «сеттлменте» удалось удачно поймать попутный армейский вездеход до самого аэродрома. Ну а голому собраться, как говорят в народе, — только подпоясаться. Большую часть нехитрого багажа офицера занял пресловутый «чилим» — не мог же он бросить здесь память о покойном Еланцеве?
— Где вас носит, поручик? — недовольно буркнул руководящий погрузкой пожилой капитан, мельком заглянув в протянутые Бежецким бумаги. — Вы что: полагаете себя на Царицыном Лугу? Ручаюсь, что вас и там не стали бы ждать…
Старый вояка оценивающим взглядом мазнул по нездоровому румянцу на лице запыхавшегося «юнца» и сменил гнев на милость:
— После госпиталя? Сильно зацепило?
— Да так, терпимо.
— Ничего, до свадьбы заживет. В общем, полезайте в фюзеляж, там прапорщик укажет вам ваше место. Ну и ваш «багаж» заодно. Мертвецов не боитесь, поручик?
— Бог миловал.
— Добро. В этой летающей покойницкой многим становится не по себе… Привет Первопрестольной! Куда прешь, дурень?!.
Это уже относилось не к Александру.
Капитан отвлекся на солдатика, зазевавшегося чуть ли не под работающим на холостом ходу двигателем, и напрочь позабыл про Сашу. Тому ничего не оставалось, как, махнув водителю: мол, свободен, забраться по рубчатому настилу грузовой аппарели в огромное гулкое брюхо транспортного левиафана.
Почти все видимое пространство было заставлено длинными, тяжелыми даже на вид ящиками из оцинкованного железа. По инструкции требовалось обшивать гробы досками, но здесь, в горной безлесной стране, где дерево ценилось почти на вес золота, это было трудновыполнимо. Особенно в таких количествах. И имена скорбных «путешественников» с помощью трафарета наносили прямо на тускло-серый металл…
«Сколько же их тут? — ахнул Саша, пробираясь по узкому проходу между домовинами и мельком выхватывая взглядом: „рядовой вольноопределяющийся Селиверстов…“, „поручик Лейгаупт…“, „фельдфебель…“. — Господи! В какую же мясорубку мы втягиваемся?..»
И Господь услышал его.
Оказалось, что гробов в грузовом отделении не так-то уж и много — не более двух десятков, а то, что поручик принял в неверном освещении за новые ряды цинковых ящиков, оказалось чем-то другим: штабелями не похожих ни по размеру, ни по форме на гробы пластиковых контейнеров, фанерных кофров, металлических емкостей… Свято место, даже такое жутковатое, пусто не бывает, и скупердяи-интенданты, видимо, приспособили «похоронные» рейсы, благо пока полупустые, под свои специфические нужды. Одному Богу известно, что они вывозили отсюда, из нищей страны, но факт оставался фактом…
— Давайте сюда! — донесся из-за спаянной тросами в единое целое пирамиды ребристых канистр, в которых плескалось что-то жидкое, ломкий юношеский басок. — Вы Бежецкий?
— Точно так. С кем имею честь?
— Прапорщик Делонгвиль, — представился долговязый очкарик в камуфляже, хлопая ладонью по жесткой скамье рядом с собой. — Будем знакомы, поручик.
Попутчики пожали друг другу руки.
— Не обращайте внимания на мою фамилию, поручик, — улыбнулся прапор. — Поколений семь моих предков живет в России…
— Настолько долго, что дворянская приставка срослась с фамилией? — тоже улыбнулся Бежецкий.
— В точку! А вы весельчак, поручик! Думаю, что нам с вами не будет скучно среди наших молчаливых друзей.
— Я тоже. — Саша хлопнул ладонью по карману своего дорожного баула, с готовностью отозвавшемуся солидным бульканьем. — И у меня даже есть, чем этот путь скрасить.
— У меня тоже!..
Молодые люди определенно понравились друг другу.
— Кстати, а где мой подопечный? — спохватился Бежецкий, оглядываясь на едва различимые из-за остального груза «цинки». — Тот, кого я должен препроводить до Москвы?
— Не извольте беспокоиться, — беспечно хохотнул весельчак Делонгвиль, гулко хлопая ладонью по ящику, приткнувшемуся совсем рядом со скамьей. — Вот он — его вместе с остальными в Ашгабате не сгрузят. Проследует с нами прямо до Третьего Рима.
Саша наклонился над длинным серым параллелепипедом и прочел на крышке небрежную, местами смазанную из-за протекавшей под картон краски, трафаретную надпись:
«Полковник медицинской службы Седых И. П…»
Сердце ухнуло куда-то вниз, и все вокруг заволокло ватной тишиной…
* * *
Двое унылых нестроевых в сидящих колом серых шинелях с металлическим грохотом сволокли гроб за приделанные по краям ручки в промозглую сырость поздней московской осени. Саша шагал следом за ними, стараясь не глядеть, как подпрыгивает длинный серый ящик на неровностях аппарели.
С гробами так не обращаются. Их нужно нести бережно, будто они до краев полны драгоценным содержимым, которое нельзя расплескать. Но то — солидные цивильные гробы из полированного дерева, с серебряными кистями и золочеными ручками… Или попроще — обитые черным глазетом. Или еще проще — дощатые некрашеные — для бедноты. Но не безликий, неряшливо запаянный железный ящик, никак не стыкующийся с понятием «вечность»…
Одинокую женскую фигурку, застывшую на мокром бетоне взлетной полосы, он разглядел еще из самолета. И сразу узнал, хотя на тех фотографиях, что Иннокентий Порфирьевич с гордостью ему демонстрировал, эта женщина была моложе. Много моложе. Лет на тридцать. Или на пятьдесят… Или на одну жизнь.
И чем ближе он подходил к ней, тем все более замедлял шаг…
— Добрый день, — очень знакомо улыбнулась ему вдова, избавив от тягостного начала. — Вы Саша? Саша Бежецкий, да?
— Да… — У Бежецкого перехватило горло, и он вынужден был откашляться. — Да, это я, сударыня. Добрый день, — запоздало поздоровался он.
— Иннокентий много о вас говорил. Вы были очень дружны?
— Да…
Госпожа Седых не смотрела на стоящий в метре от нее гроб, будто его не было совсем, щебеча, словно на светском рауте. Лишь покрасневшие глаза и тщательно припудренные пунцовые пятна на скулах выдавали ее.
— Скажите, Саша, — внезапно перебила она сама себя на полуслове. — Как он… умер?
Промолчать было невозможно.
— В тот вечер было спокойно. Иннокентий Порфирьевич закончил сложную операцию и вышел покурить. Он, вообще-то, курил редко… — Невыносимо было повторять страшный рассказ прапорщика, но обманывать эту славную женщину Александр не мог. — Но в этот вечер…
— Я всегда говорила, что курение его убьет, — весело улыбаясь, хотя на глазах ее дрожали слезы, всплеснула руками Ольга Алексеевна. — Как видите — не ошиблась…
Она внезапно сделала несколько суетливых мелких шажков и, не стесняясь переминавшихся с ноги на ногу солдат и Бежецкого, опустилась на колени перед гробом. Сухие, морщинистые, но все равно очень красивые руки нежно гладили покрытый ледяной испариной металл, губы беззвучно шевелились, а по лицу текли слезы.
— Он успел докурить папиросу лишь до половины, — хотел и не мог остановиться Саша. Чужие мертвые слова, твердея на глазах, текли у него с языка и свинцовыми кругляшами, похожими на старинные пули, падали наземь. — Снайпер. Сидел на крыше соседнего дома. Всего один выстрел. В голову. Он умер мгновенно, еще стоя на ногах…
Ольга Алексеевна рухнула на гроб и зарыдала, прижимаясь к ледяному металлу всем телом…
* * *
— Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…
Осенний ветер рвал и трепал одеяние юного священника, читающего последнюю молитву над гробом — уже не цинковым безликим ящиком, а вполне пристойной домовиной, присущей тому обществу, которому принадлежал при жизни покойный: черное полированное дерево, строгие серебряные украшения по углам… Казалось, что над его хрупкой фигурой реют мятежные черные крылья, а молитвенник с рвущимися на волю страницами слуга Божий был вынужден держать обеими руками.
Погода с утра не задалась: то начинался снег, колючий и сухой, как мелкие хлебные крошки, то проглядывало солнце, чтобы, ужаснувшись, закутаться в тяжелые серые тучи, пылящие снежной крупой, как пожилой чиновник — перхотью.
Проводить Иннокентия Порфирьевича в последний путь пришло множество людей, но Александр чувствовал себя в густой толпе так одиноко, словно вокруг расстилалась выжженная свирепым горным солнцем Логарская степь. В своей серой армейской шинели он казался белой вороной среди солидных, одетых по последней моде мужчин и закутанных в меха и бархат (упаси Господи — исключительно строгих траурных тонов!) дам. Ольга Алексеевна как могла старалась помочь, но теперь, увы, ей было не до него…
Вдову поддерживал под локоть высокий полный молодой человек с очень знакомым лицом.
«Это же сын Иннокентия Порфирьевича! — вдруг понял Саша. — А та молодая дама, — с кружевным платочком в руке? Его жена? Нет, рядом с ней другой мужчина… Дочь?»
Полковник Седых никогда не рассказывал ему о своих детях…
«Его дети старше меня, — никак не укладывалось в мозгу. — Но он же был мне другом! Или не был? Может быть, это просто опека старшего над младшим…»
Видимо, процедура подходила к концу — молодой человек никогда не был на похоронах такого калибра. Люди — так и хотелось назвать их «гостями» — поочередно подходили к гробу, прикасались к крышке, которую так и не подняли, а затем сразу переходили к безутешной вдове. Все это — спокойно, деловито, не забывая придерживать цилиндры и котелки, шляпки и вуали, которые так и норовил сорвать беснующийся декабрьский ветер.
«Наверняка половина из них — медики. Привыкли к виду смерти настолько, что она стала для них рутиной…»
Настала и Сашина очередь. Он ждал этого и боялся. Хотелось попрощаться с другом не так сухо, как остальные, но проявление чувств боевым офицером выглядело бы нелепым, и он, как и все, прикоснулся к гладкому ледяному дереву подушечками пальцев, мимолетно ощутив, как оно словно бы на мгновение потеплело. Будто Иннокентий Порфирьевич дарил ему последнее рукопожатие…
Наверное, гроб был установлен на каком-то механическом приспособлении — кладбище, где предстояло упокоиться полковнику, принадлежало к числу лучших в Первопрестольной, — поэтому его не опускали в зев могилы вручную. Он плавно поплыл вниз, будто океанский лайнер, отходящий от причала… Несколько секунд — и вот он уже скрылся из глаз, и лишь слышен стук глиняных комьев, которые, по традиции, бросали в могилу прощающиеся, прежде чем за дело возьмутся профессионалы лопаты.
Охряный комок, отправившийся следом за остальными, был ледяным, просто обжигал ладонь, но Саша не чувствовал холода.
В сердце зияла пустота…
17
Саша сошел на перрон Николаевского вокзала и огляделся.
Санкт-Петербург встретил его обычной вокзальной суетой. Бежали куда-то, сталкиваясь плечами, многочисленными баулами и переругиваясь, пассажиры и носильщики, шныряли в толпе подозрительные личности, ледоколами раздвигали людское скопление важные городовые в алых фуражках и блестящих от дождя форменных плащах… Столица жила, не обращая внимания на крошечную деталь — одну из многочисленных шестеренок ее гигантского механизма, соскочившую с оси и теперь беспомощно болтающуюся в мешанине точно таких же, исправно вращающихся каждая в свою сторону со строго заданной скоростью. Колеблющуюся в неустойчивом равновесии, прежде чем окончательно упасть на самое дно, чтобы затихнуть там, в завалах ржавой коросты и сотен товарок-неудачниц, сбившихся с ритма раньше.
Невыносимо было трястись в поезде восемь часов, но он физически не смог вернуться в нутро летающего морга, который, как ему казалось, пропах мертвечиной насквозь. И не было никакой разницы, что это был совсем не тот «Пересвет», который доставил свой скорбный груз в Ашгабат. И даже не тот его близнец, что донес двух пассажиров — живого и мертвого, затерявшихся среди тонн груза, до Москвы. Александру и пассажирский самолет казался сейчас ладьей Харона, поэтому он предпочел более медленный, но меньше напоминающий о Вечности транспорт.
За всю дорогу он не сомкнул глаз, и сейчас смутное желание, которое двигало им в Кабуле, выкристаллизировалось в твердое намерение. Он решил расстаться с военной карьерой окончательно и, имея на то самые веские основания, не желал откладывать дело в долгий ящик.
«Дома подождут немного, — думал он про себя, направляясь к знакомой стоянке такси на углу Литейного. — Сначала — дело. Заеду в штаб, напишу прошение… Много времени это не займет. А уж потом — в родные пенаты. Хоть и не со щитом, но и не на щите… Живут же сотни миллионов человек в Империи мирным трудом? Ну не вышло из меня ее защитника, так что же — пулю в лоб? В петлю лезть?.. Отец и дед, конечно, будут против, но матушка поймет… А что? Поступлю будущим летом в университет, посватаюсь к Матильде фон Штильдорф — знаю, что чуть ли не с пеленок в меня влюблена… Буду служить где-нибудь по путейской части или учить детишек географии, растить собственных отпрысков, как две капли воды похожих на рыжую Мотьку в детстве, вспоминать на досуге о приключениях молодости… Глядишь — мемуары настрочу да и тисну в каком-нибудь издательстве за хорошие деньги. Прославлюсь даже, может быть, на старости лет…»
Суета и толкотня перрона осталась позади, и теперь он шел по залу ожидания — сонному царству, населенному терпеливо ожидавшими своего поезда людьми. Чемоданы и сумки, шляпные коробки и баулы здесь были перемешаны с рогожными мешками и закутанными рваной полиэтиленовой пленкой тюками, а аромат французских духов и гаванских сигар мирно соседствовал с ядреной вонью полгода не стиранных портянок и свирепого самосада, способного выбить слезу даже у привычного ко всем на свете «амбре» золотаря. Попадая в зону отчуждения, люди самого разного чина и состояния становились братьями, далекими от сословных предрассудков и условностей. Пятилетняя дочурка спешащего за тридевять земель за лучшей долей хлебопашца здесь играла на грязном полу с опрятным сыночком чиновника, дремлющего на скамейке бок о бок с закутанным в полосатый халат азиатом, а православный батюшка в теплом пальто поверх дорожной рясы беседовал о чем-то далеком от возвышенных материй с типичным местечковым ребе с длинными пейсами, свисающими из-под широкополой фетровой шляпы на густо присыпанный перхотью воротник… И укоризненно глядел на весь остальной мир молодой безногий нищий с огромными небесно-голубыми глазами на строгом иконописном лице.
Александр споткнулся взглядом о новенький Георгиевский крестик, сияющий на груди инвалида, и принялся шарить по карманам в поисках мелочи. Шарить безнадежно, с раскаяньем понимая, что за всеми треволнениями своего отнюдь не триумфального возвращения так и не успел обменять генеральский чек на наличные, имеющие хождение на территории Российской империи. Те же несколько завалявшихся в карманах афганских монет и пара мелких купюр, к тому же вышедших из обращения, согласно указу его величества Ибрагим-Шаха, совсем не обрадуют бывшего солдата. Такого же бывшего, как и он сам…
А солдат грустно следил за молоденьким, болезненного вида офицером и ни на что не рассчитывал, отлично понимая, откуда сейчас, посреди царящего в Империи мира, возвращаются такие вот офицеры и солдаты с нерусским загаром на лицах, зябко кутающиеся в ставшие непривычными под чужим солнцем шинели. С крестами и медалями на груди и карманами, в которых гуляет ветер…
— Прости, брат, — только и смог ответить Саша на этот взгляд и, втянув голову в плечи, словно в спину ему вот-вот должен был грянуть выстрел, поспешил дальше.
До двери на улицу оставалась всего лишь пара шагов, как кто-то бесцеремонно толкнул его в бок.
— Обронили что-то, ваше благородие, — буркнул краснолицый, похожий на мастерового парень лет тридцати, суя в руку недоумевающему поручику какой-то бумажный сверток. — Негоже в таком месте ворон-то ловить…
Недоумевающий офицер автоматически принял предмет.
— Позвольте, но я ничего…
Но неведомый доброхот уже скрылся за спинами бесцельно блуждающих по залу, словно привидения, сонных пассажиров и растворился без следа. Ничего не оставалось, как развернуть плотную желтоватую бумагу, скрывающую внутри какой-то твердый, хрупкий на ощупь комочек.
«Что это за…»
Бумага оказалась запиской. Всего несколько строк, написанных по-русски красивым, непривычным почерком, в котором согласные были крупны и четки, а гласные — напротив — словно просяные зернышки, мелки и невнятны. В целом письмо живо напомнило Александру вычурную арабскую вязь, еще вчера виденную на каждом шагу. От волнения он поначалу не смог вникнуть в смысл, но быстро справился с собой:
«Уважаемый Александр!
Не корите себя ни за что, ибо таков Ваш рок. Ни я, ни моя страна не считают Вас своим врагом. Вы просто выполняли свой долг, как подобает слуге своей страны. В знак благодарности за то, что сохранили мне жизнь, не откажитесь принять сей скромный дар дружбы.
Навеки Ваш друг…»
И ажурная подпись-тутра, знак правителя, как на восточной монете или купюре.
Содержал же сверток крошечный мешочек темно-красного, будто запекшаяся кровь, бархата, завязанный золотой тесьмой, а в нем — изумительной красоты золотой перстень с крупным, больше воробьиного яичка, прозрачным, как слеза, камнем, колющим глаз острыми радужными бликами даже при неверном освещении хмурого петербургского утра.
«Господи! Ценность-то какая! Ведь это же бриллиант, настоящий бриллиант…»
Боясь даже представить себе, сколько может стоить эта вещица, Саша воровато оглянулся, не видел ли кто, какая удача свалилась на нищего офицера, но никто даже не смотрел в его сторону. Наверняка где-то здесь орудовали карманники, но ни один из них и не подумал заинтересоваться юношей в серой шинели, замершим посреди зала.
А в голове Бежецкого уже разворачивались умопомрачительные картины ожидающего его будущего: роскошных автомобилей, собственного дома в центре столицы, лета в Париже, о котором мечтал столько раз… И, конечно же, Настя, бросающая ради такого завидного жениха своего нувориша…
Вдруг на Александра, плавающего в теплой розовой водичке радужных мечтаний, словно ушат ледяной воды пролился:
«Этот посланец свергнутого эмира передал мне его подарок. А ведь „подарком“ вполне мог быть и удар кинжалом в спину! Это же Восток, черт побери!..»
Живое воображение юноши тут же сменило направление грез, и перед его мысленным взором возник молодой офицер, корчившийся на затоптанном полу в луже крови, среди обступивших его сердобольных зевак… Словно восточная женщина, только что ласкавшая взор танцем гибкого тела под полупрозрачным покрывалом, вдруг откинула паранджу и улыбнулась щербатым ртом.
И уже проступали сквозь коченеющее окровавленное тело ряды цинковых гробов в дребезжащем нутре воздушной «покойницкой», волокли от вертолета тяжелые, пропитанные кровью носилки четверо солдат в касках, вставали безмолвные огненные столбы ночного обстрела над кабульским «сеттлментом», закатывал глаз умирающий Еланцев… И перекрывал все безногий солдатик с лицом юного Спасителя, сидящий над миской с горсткой серебра и меди. А сколько еще таких вот юношей станут за ним, пока не иссякнет дикий напор горцев, пока не смирятся они, как многие перед ними, с властью Белого Царя, пока не осядут на земле и не превратятся в законопослушных верноподданных Империи! Война на Кавказе длилась почти сто лет…
И Саша вновь взглянул на лежащий у него на ладони бриллиант с гадливостью, словно на вырванный змеиный глаз в запекшейся крови. И показались ему все только что промелькнувшие видения такими детскими, мелкими и суетными, что стыд и ненависть к себе скрутили душу в жгут, будто комок сырого белья.
«Париж, говоришь… — криво улыбнулся он и сжал кулак так, что побелели костяшки, а камень уже не змеиным глазом, а змеиным зубом впился в ладонь. — Дом в центре…»
Он вернулся обратно и приблизился к сидящему на прежнем месте нищему.
— Где ноги потерял, братец?
— Под Хайбером-горой, ваше благородие! — разом преобразился тот, даже на несуществующие ноги подняться попытался, видно, не привык еще к убожеству своему. — Накрыли горцы нашу роту с минометов — только клочья полетели! Семерых сразу убило, а уж поранило — ужасть! Мне вон обе ноги — в кашу. Больно — жуть! Думал: сразу помру, ан нет — не идет Костлявая. Ну, я автомат чей-то подгреб — мой-то осколками покорежило да пару пальцев при этом снесло — во, глянь! — инвалид продемонстрировал левую кисть, и вправду напоминающую рачью клешню. — И давай супостата поливать. Загнусь, грю, да чучмеков этих с собой хоть парочку, да заберу… А дальше не помню. Очнулся вон уж в госпитале, на койке. Хвать ноги, а их нету… Ну все, думаю: п… прощения просим, ваше благородие… Конец, в общем, тебе, Васятка — и отвоевался ты, и землю-матушку отпахал… А уж потом енерал какой-то припожаловал с цельной свитой, крест мне на грудь пришпилил, стакан водки поднес да речь сказал. Что герой я, мол, что царь-государь мной гордится…
— А сам-то откуда? — перебил Александр словоохотливого инвалида: как-то неловко ему было рядом с ним, безногим, целому и здоровому… почти. А про то дело на Хайберском перевале он помнил: еще Еланцев рассказывал.
— Откуда? — округлил и без того большие глаза солдат. — Так ведь пскопские мы! Аккурат из-под Гдова! Домой добрался, а родня…
— Почти земляк.
— А вы откель будете, ваше благородие?
— Новгородский я, солдат.
— Во! И взаправду земляки! Ну, тесна Рассея-матушка!
— Держи, земляк. — Александр нагнулся и положил в нищенскую миску бархатный мешочек. — Справь себе протезы и не позорь награду.
— Так ведь, ваше благородие, — невесело рассмеялся инвалид, нагибаясь над миской, чтобы разглядеть, чем это его осчастливил офицер, и подгребая багровый комочек клешнявой рукой. — Народ говорит: от сумы да от тюрьмы — не зарекайся!.. А что это за цацка? Дорогая, чай?..
Но странного щедрого поручика рядом уже не было…
* * *
— Ну что за гад этот Коротевич!..
Саша стоял на ступенях «Невского Коммерческого Банка», вертя в руках так и эдак цветную бумажку, врученную ему генералом перед расставанием.
— Да вы что? — изумился банковский кассир (между прочим, третий по счету — первые два, один из которых, к слову сказать, был очень симпатичной девушкой, только хлопали глазами, изучая никогда не виданную доселе бумагу), выслушав версию генерала Коротевича в изложении поручика. — Это же чек ПОЛЕВОГО казначейства!
— Ну и что? — Бежецкий уже уверился, что денег ему не получить, но не желал сдаваться.
— А то, что он действует лишь в пределах театра боевых действий. Понимаете, эти чеки специально предназначаются для того, чтобы не держать наличные в непосредственной близости от фронта, где они могут попасть в руки врага.
Справедливости ради нужно заметить, что речь эту сутулый очкарик, наверняка близко не стоявший к воинской службе, держал перед офицером, лишь основательно покопавшись в толстенном справочнике, извлеченном из банковских глубин, и проведя ряд консультаций по телефону с кем-то невидимым, но, несомненно, очень компетентным. За это время томящийся перед конторкой поручик успел изучить все рекламные буклеты и изрисовать рожицами и виселицами с повешенными на них генералами целую стопку каких-то бланков.
— И?
— И получить по ним деньги можно лишь в пределах действия выписавшего их казначейства. А кроме того, ваш чек снабжен не казначейской печатью установленного образца, а всего лишь печатью какого-то ведомства. Сейчас… Тут смазано… — Кассир вооружился огромной лупой и прочел по складам: «Полевое интендантство…» непонятно… Да, «город Хорог». Вы служили в Хороге?
— Нет, несколько дальше… — буркнул Саша, забирая никчемный образчик чиновной жадности, которой конца и краю в России-матушке не предвиделось. — Честь имею…
Конечно, не так уж и велика была сумма на чеке, но и не мала. И вот теперь он стоял на ступенях банка без гроша в кармане, разрываясь между желанием скомкать чек и швырнуть его в мусорную урну или отнести в военную прокуратуру вместе с жалобой на произвол Коротевича. В битве злости и жажды справедливости победил сарказм: поручик аккуратно припрятал бумажку, пообещав себе повесить в рамочке на стенку своего будущего рабочего кабинета, дабы напоминал о юношеской глупости и доверчивости до седых волос.
Увы, факт оставался фактом: Саша вернулся домой, а в кармане у него не было и ломаного гроша. Можно было, правда, заглянуть в фамильный особняк Бежецких: дворецкий Иоганныч, знавший «младшего барина» с пеленок, конечно, без звука выдал бы требуемую сумму, но возвращаться домой вот так, нищим, тем более — начинать гражданскую жизнь с долгов, пусть и перед родителями, молодому человеку претило. Лучше уж до штаба добраться на трамвае зайцем (вряд ли кто потребует билет у офицера), а до дома потом — на перекладных: слава Всевышнему, дорожное предписание было подлинным и действовало пока без осечки…
— Ба-а-а! Кого я вижу! — раздалось рядом, и Саша, вздрогнув от неожиданности, завертел головой. — Сам блистательный покоритель Памира и Гиндукуша! Или уж сразу Гималаев? Сашка, черт тебя подери!
К поребрику тротуара приткнулась дорогая сверкающая машина, из открытой двери которой высовывалась знакомая физиономия.
— Фон Тальберг? — Поручик не верил собственным глазам. — Карлуша? Откуда? Ты же вроде бы должен…
— Да и ты, Бежецкий, тоже должен быть далеко! — выбрался наконец из-за руля барон, кидаясь в распростертые объятия старого приятеля. — Где-то там, на Востоке…
— Как я рад, Карлуша!
— А я-то как рад! Я не могу, Саша! Право, я сейчас зарыдаю!
— О-о! Да ты уже поручик, — отстранился Бежецкий, чтобы рассмотреть погоны товарища. — Как это тебе удалось?
— Долгая история, — смутился честный фон Тальберг, отводя глаза. — Родня подсуетилась, то да се… Словом, я теперь адъютант генерала… А ты-то как? — сменил он тему. — Какими судьбами в столице? Служба? А что это вид у тебя такой? Заморенный, что ли… Прости, если обидел ненароком.
— Это еще более долгая история, — рассмеялся наш герой. — Вот, вернулся…
И внезапно ему стало так стыдно, так невыносимо признаться товарищу по учебе, одному из тех, с которыми еще недавно строил наполеоновские планы, в своем решении оставить службу, что он смешался и принялся мямлить:
— Вот… понимаешь… за новым назначением… такое дело получается… Ты ведь за рулем? — нашелся он. — Не подбросишь меня?
— Мое авто к вашим услугам, мон женераль! — картинно распахнул дверь «Даймлера» барон. — Кстати, расстегнись — у меня в салоне жарко, как в Африке. Ты же помнишь, Бежецкий, какой я мерзляк? Немец-перец-колбаса, помнишь, а?
— Конечно! Карл у Клары украл кораллы…
— Ага! А толстяка Ардабьева помнишь?
— Он-то хоть в адъютанты не собрался?
— Да ты что! Делает карьеру в своем Екатеринбурге!
— А Володька?
— В Варшаве! Танцует мазурки с паненками и через день стреляется на дуэлях с панами.
— А помнишь?..
— Нет, а ты помнишь?..
Друзья, перебивая друг друга, вспоминали однокашников, хохотали над старыми, теперь казавшимися милыми до умопомрачения шутками, смаковали прозвища товарищей и преподавателей. Карл все время порывался зарыдать, тем не менее цепко держась за руль и педантично, по-немецки следуя всем тонкостям Дорожного Уложения. Казалось, что училище было давным-давно, лет двадцать назад, а они сами тогда, с высоты нынешних зрелых лет — совсем сопливыми мальчишками. А прошел-то всего лишь какой-то год с небольшим…
От хохота и действительно тропического климата, поддерживаемого теплолюбивым остзейцем в салоне, а более всего — от слабости, все еще не выпускавшей его из своих когтей, Саша вспотел и расстегнул на груди свою толком не обмятую еще шинель.
— О-о-о! — едва не врезался в фонарный столб от изумления фон Тальберг, забыв про дорогу, правила и руль заодно. — Да у тебя орден! Постой-постой… Станислав?! С мечами! Я не могу, господа! Право, я сейчас зарыдаю!.. Сейчас же расскажи, за что?
— Отстань, — слабо отбивался Александр от наседавшего с расспросами однокашника, лихорадочно думая, как объяснить восторженному тевтону свое решение. — За дело получил… Нет, не так… Да брось ты — за такое Георгий положен… Прекрати…
— Эх, Сашка… — отстал наконец барон от выпотрошенного приятеля, счастливо улыбаясь и вытирая свободной рукой обильно выступившие слезы. — Я всегда говорил, что тебя ждут великие свершения! Ты из нас был самым способным, самым благородным, самым… — Он порывисто перевел дух. — И первым повоевать успел, и орден первым заслужил… Я просто горжусь, что учился с тобой в одних стенах, Бежецкий! И надеюсь, что твое имя в свое время будет высечено на них золотом!..
Карл некоторое время моргал, давясь слезами гордости за друга, а потом спохватился:
— Слушай! А тебе в какой штаб? На Морскую, Гороховую или…
— Знаешь, Тальберг, — Александр от смущения не знал, куда девать глаза, — что-то я решил повременить со штабом… Что-то нездоровится мне. Отлежусь недельку дома, приду в себя…
— А ты разве не за новым назначением? Я думал, тебе предписано…
— Да нет, в отпуску я… По ранению.
— Тогда действительно — лучше прийти в себя, — покивал головой немец. — Значит, на Пушечную?
— Нет, я в имение… Слушай, Карл, ты не одолжишь мне рублей двадцать пять, а? Поиздержался в дороге…
— Какой разговор, друг! — полез за отворот шинели фон Тальберг. — Помочь другу — честь для меня…
18
Автобус с шипением закрыл дверцы и покатил себе дальше, а Саша, проводив его взглядом до поворота, подхватил с обочины тощий свой баул и зашагал, разбрызгивая грязь, по знакомому проселку, ответвлявшемуся от асфальтированной трассы.
В лесу уже лежал снег, рыхлый и темный, изъеденный мириадами пор, готовый впитаться в землю талой водой из-за неожиданной декабрьской оттепели, но упорно держащийся здесь, вдали от солнечных лучей и поддерживаемый ночными морозцами. Но недолго ему уже осталось хранить верность зиме, как бойцу в окружении. Приближался ее черед.
Солнце склонилось к западу и наконец под вечер, пробившись сквозь тучи, бросало на раскисшую дорогу косые, синие в оранжевых закатных лучах, тени, превращая грязь в расписанный геометрически правильным узором восточный ковер. Раскидистые ели тесно, будто молчаливые стражи, обступали проселок, и все вместе это создавало иллюзию мрачного великолепия какого-то невиданного дворца…
Расстояние, в салоне автомобиля всегда казавшееся плевым, на деле превратилось в довольно долгое путешествие. Лес расступился, когда над головой уже сияли первые звезды. Подмораживало, и грязь под ногами, распустившаяся за день, схватывалась в хрусткий монолит.
Завидев огни родного дома, Александр переложил баул в другую руку, подышал на озябшие на вечернем морозце пальцы и ускорил шаг. Больше всего он опасался, что в усадьбе никого, кроме слуг, не будет и придется объяснять по телефону, почему он не явился сразу в родовой особняк на Пушечной, а поперся на ночь глядя в такую даль, да еще на рейсовом автобусе и пешком. И уж тогда скрыть свои намерения вряд ли получилось бы. А Саша хотел все еще и еще раз обдумать, чтобы потом уже о своем решении не жалеть никогда. Теперь же, при виде ярко освещенных окон отчего дома — прислуга никогда не позволила бы себе такой роскоши — у него отлегло от сердца.
Отца, общения с которым он сейчас не хотел больше всего, застать здесь он не ожидал — капитан лейб-гвардии Семеновского полка Павел Георгиевич Бежецкий непременно был на службе, но матушка… Миновав роковой в жизни любой женщины, а особенно женщины светской, рубеж, Мария Николаевна, хотя и не чуралась общения, мало-помалу переходила в категорию «барыни», все чаще круговерти Санкт-Петербурга предпочитала тишину и уют усадьбы и покидала сей милый ее сердцу уголок все реже… По крайней мере сейчас, в зимне-осеннюю распутицу, на то, что она именно в имении, а не в столице, ее сын мог поставить все свои «капиталы» — так и не разменянную «катеньку»,
[19] одолженную приятелю не по-немецки щедрым фон Тальбергом.
Был и еще один человек, совет которого был бы для него сейчас неоценим, — дедушка, Георгий Сергеевич. Вот уж кто точно не сдвинет сурово брови, не перейдет на ледяной тон, каким отчитывают провинившихся подчиненных, не оборвет на полуслове гневной тирадой. Старый вояка, проживший долгую жизнь и души не чаявший в продолжателе рода Бежецких — вот кто сейчас нужен был Саше даже больше, чем ласковая и добрая матушка, чем строгий, но справедливый отец…
Морозец здесь, на открытом пространстве, крепчал, заставляя кутаться в шинель плотнее. Пар от дыхания висел в безветренном воздухе частой кисеей, не желая рассеиваться, оседая тонким инеем на воротнике и щеках, а всплывшая из-за верхушек леса чуть ущербная луна пропитывала его своим колдовским зеленоватым сиянием…
Вот и ворота.
— Кого это несет в такую познеть? — послышался из сторожки ворчливый голос Трофимыча, старого дедова денщика, прошедшего с барином де одну победоносную кампанию, чтобы на склоне лет занять почетное и не слишком хлопотное в здешних тихих местах место привратника. Словно верному сторожевому псу, состарившемуся на цепи, ему не требовалось стука в дверь, чтобы отреагировать на появление пришельца — своих он узнавал по шагам, а чужих — и подавно. Тем более, когда они приближались с таким треском и звоном по спаянной морозом в стеклянистую массу слякоти. — Стой на месте и отвечай!
— Я это, Трофимыч, — улыбнулся Саша на суровый окрик: словно тот же старый беззубый пес, привратник был строг лишь на вид, а на самом деле — вполне безобиден. — Открывай ворота, недремлющий Цербер!
В окошке затеплился огонек, мелькнула тень, и вот уже сам Трофимыч вырос во весь свой гренадерский рост на пороге… Вырос, чтобы ойкнуть, перекреститься суетливо и юркнуть обратно в убежище.
— Свят-свят-свят!.. Господи, спаси, сохрани и помилуй!.. Отведи силу нечистую…
«Неужели я так сильно изменился? Да нет же — Карлуша вон сразу узнал, на шею бросился… Что-то тут и впрямь нечисто…»
— Трофимыч! Ты спятил, что ли, на старости лет? Не признал? Это ведь я! Открывай ворота, а то промерз я тут до костей…
Но ответом путнику, которого и впрямь колотила дрожь, будто в лихоманке, были новые, еще более истовые молитвы и причитания вперемешку с присказками от дурного глаза, икоты и почему-то зубной боли. Видимо, перепуганный сторож решил вывалить на гостя, которого упорно не хотел признавать, весь свой оккультный арсенал без остатка.
Поняв, что от внезапно спятившего Трофимыча толку мало, Александр просунул в хорошо известное ему потайное отверстие руку и дернул за веревочку, отпирающую щеколду. Калитка распахнулась, и пришелец наконец ступил под родные своды.
Но этого привратник стерпеть уже не мог и отважно прянул наперерез «супостату», сжимая в трясущихся руках не то самопал, не то простую дубину, коей в деревнях принято в целях пущей безопасности подпирать ворота и против которой ушлые домушники еще не исхитрились изобрести отмычку.
— Отзынь, нечисть!..
— Что ты, Трофимыч! — отступил на шаг озадаченный таким отпором Бежецкий. — Это же я, Саша!
— Молодой барин? — ахнул старик, опуская свое орудие и близоруко вглядываясь в Сашино лицо, неразличимое из-за ярко светящей в спину луны. — Ах, я старый дурак! Ах, не признал! Прости, батюшка! Прости дурня сиволапого! — сделал он попытку (впрочем, не совсем убедительную, учитывая плохо гнущиеся от застарелого артрита суставы) повалиться в ноги «молодому барину». — Точь-в-точь ведь старый барин! Вылитый Георгий Сергеич в младые годы! Ай, напугал старика! Ай, ошарашил!..
«Пьян, наверное! — решил про себя Саша, осторожно обходя рассыпающегося в извинениях и несущего бред старца и направляясь к освещенному дому, на высоком крыльце которого уже наблюдалось некое оживление, видимо, вызванное переполохом, поднятым свихнувшимся на старости лет привратником. — Разбаловал совсем дедушка своего боевого соратника…»
Сравнение с дедом в юности, конечно, льстило молодому человеку, всю жизнь старавшемуся походить на него, но совсем не оправдывало «цербера», бессвязно причитающего ему вслед:
— Явился ночью в сиянье неземном… Молод, рьян и ликом прекрасен… Точь-в-точь…
Но чудачества старого солдата тут же вылетели из головы поручика, стоило ему увидеть на ступенях дорогого до боли человека…
— Мама!..
* * *
Час спустя чисто вымытый, раскрасневшийся от тепла, всеобщего внимания и сытной еды (и поднесенной пузатенькой чарки дедовской наливки, естественно) Саша в неожиданно ставшей ему несколько тесной в плечах и весьма коротковатой домашней одежде восседал напротив умиленно подперевшей ладонью щеку матушки, завершая пересказ сокращенной и серьезно отредактированной версии своих приключений.
А вокруг них все никак не желал затихать круговорот, вызванный неожиданным, как снег на голову, появлением всеобщего любимца. Служанки и лакеи, повара и садовники, все желали поглазеть на внезапно появившегося, по слухам, из дальних стран, да еще с ба-а-а-льшущим орденом, Сашеньку, засвидетельствовать ему свою любовь и почтение, оказать услугу или просто окунуться в радостную суету встречи нежданного, но от того не менее дорогого гостя. Стол уже и так ломился от самых разнообразных яств, но их продолжали тащить и тащить из кухни, погребов и заклетов, не обращая внимания на протесты виновника торжества и ловя лишь мимолетное движение брови барыни, поощрявшей или отвергавшей очередное лакомство.
— Вот так я и добрался до Бежцов, — завершил свой рассказ Саша. — А тут Трофимыч как напустится на меня!.. Прямо за выходца с того света какого-то принял! А ведь я только потом понял: луна сзади светила, я от ходьбы весь в пару был, вот и сошел за привидение!.. За фамильного призрака, как в Англии!.. И чего это ему в голову пришло?..
— А что ж ты пешком-то, Сашенька? — спохватилась Мария Николаевна. — Неужто так спешил, что к нам, на Пушечную, не заглянул? Там бы папенька авто распорядился подать…
— Да я, это… — смешался «герой», покраснев. — Решил вот сюрприз вам сделать… Хотел сам машину арендовать, да денег не было… — и замолчал окончательно, поняв, что сболтнул лишнего.
— Как это не было? — всплеснула пухлыми ладошками матушка. — Как же тебя командир без денег-то отпустил? Такие версты… Или обокрали мазурики? А может, связался с дурными людьми да прокутил в дороге? В карты проиграл?
— Да не так все это было, мама…
А как? Неужели рассказать матери про генерала-вора, про перстень афганского эмира, про нищего калеку, про погибших друзей и то страшное, что случилось с ним самим в далекой горной стране? Про то, что сейчас кажется если и не сном, в котором сплелись воедино кошмар и сказка, ужас и радость, боль и наслаждение, то причудливой историей, сюжетом авантюрного романа. Нет! Все уже позади, и пусть романом и остается!
— А где дедушка? Почему он к столу не вышел? Нездоровится? Мне надо поговорить с ним…
Почему же матушка опустила взгляд? Зачем взялась старательно разглаживать ладонью крошечную складочку на скатерти, на которую в другое время и внимания бы не обратила? И почему по нестарому еще лицу сползает слезинка?..
— Мама!
— Мы не хотели сообщать тебе, Сашенька… Решили сообща, что так будет лучше… Пусть, мол, начинает службу без мрачных мыслей…
А у Александра словно пелена с глаз упала. Не веря, что такое может быть, он только сейчас заметил, что матушка одета как-то чересчур строго, в темное, что любимого дедушкиного кресла нет за столом, что исчезла куда-то со стены фривольного содержания картина, привезенная им некогда из дальнего похода, глядя на которую он, закручивая ус, мурлыкал всякий раз не самый грустный мотивчик. И все, включая перепуганного привратника, встало на свои места.
— Собирались написать, но потом…
— Когда?..
* * *
— …тогда и преставился раб Божий Георгий…
Отец Варсонофий, живший при домовой церкви Бежецких, ложился спать рано, но отказать Марии Николаевне не мог. Теперь же он, раздирая рот в зевоте, поминутно крестясь и путая ключи, пытался отпереть замок фамильного графского склепа, где покоились бренные останки всех пращуров Александра, начиная с генерал-аншефа Платона Михайловича, упокоившегося еще в царствование Великой Екатерины. Многие соседи любили пошутить над Бежецкими, называя их церковь «Петропавловским собором»,
[20] но традиция соблюдалась неукоснительно уже скоро как четверть тысячелетия. А сам склеп теперь был самым старым строением в усадьбе, после того как «старый» графский дом вместе с первой церковью сгорел в одночасье в начале позапрошлого столетия, подожженный взбунтовавшимися в очередной раз крестьянами. В отличие от деревянных строений, каменный, упрятанный в земле «бункер» благополучно пережил и этот, нередкий в те времена, бессмысленный и беспощадный русский бунт, и нашествие Бонапарта, и множество других потрясений, включая черную страницу истории графской фамилии, когда один из проигравшихся в пух и прах предков вынужден был продать имение какому-то столичному нуворишу. Бежцы в течение без малого пяти лет тогда принадлежали совсем чужим людям и лишь по какой-то счастливой случайности не остались в их владении навечно.
Теперь в просторном церковном подвале совсем не оставалось места для новых могил. Каменные и чугунные плиты с именами, чинами и титулами членов многочисленной некогда семьи покрывали уже почти весь пол, и передвигаться приходилось по узким дорожкам между ними. Некрополь Бежецких уже однажды, в конце XIX столетия, расширялся, но теперь и новая «кирпичная» (в отличие от старой — выложенной природным камнем) зала была заполнена.
— Видимо, новый грот скоро придется рыть, — вздыхал ветхий батюшка, семеня впереди Саши с фонарем в руках (Мария Николаевна осталась наверху — как и многие женщины, она робела перед усопшими). — Совсем тесно покойничкам стало… Как Георгия Сергеевича предадим земле, так и вовсе некуда будет класть… Дядюшка ваш, Петр Георгиевич, предпоследнее место занял, а сам старый граф последнее займет… Ох, грехи наши тяжкие.
В склепе было прохладно даже в самый пик летней жары, а теперь стояла стужа почище, чем зимой на улице. И вскоре Саше стала понятна причина…
Гроб с телом дедушки стоял на возвышении, окруженном, как поначалу подумал молодой человек, стеклянными кубами. Лишь приблизившись, он понял, что то, что было принято им за стекло — гладкие, прозрачные параллелепипеды речного льда. Изо льда же был сложен и «постамент» для гроба. Потолок склепа искрился инеем, и дыхание ночных посетителей оседало на нем, добавляя мрачного великолепия графской усыпальнице.
— Батюшка ваш, Александр Павлович, распорядился все в таком виде оставить, чтобы вы, возвратившись, могли с дедушкой, искренне вас любившим, проститься. Очень уж он горевал перед смертью, что не дождется вас из дальнего похода, не простится перед тем, как навечно смежить вежды… А я и не возражал. Место это даже глубже чем на три аршина под землей лежит, так что покойный вроде как погребен по всем канонам…
— Как он умер, отец Варсонофий? — Саша остановился в двух метрах от гроба, не решаясь приблизиться, в то время как священник бодренько шаркал по всему помещению, зажигая расставленные по углам свечи, своим дрожащим светом превращающие лед и иней в россыпи сверкающих бриллиантов. — Вы ведь…
— Конечно, конечно… И соборовал дедушку вашего, и исповедовал, и отпевал потом… Легко умер Георгий Сергеевич. Не в тяжкой болести, не в страданиях… Всем бы нам так, прости Господи. Просто пришел его час, лег и не вставал больше кавалер наш. Все крутом скорбели, а он — нет. Лишь перед самой кончиной посетовал, что нет среди друзей и родни, окружившей его смертное ложе, внука его любимого… Вас, стало быть, Александр Павлович.
Отец Варсонофий закончил свои дела, подошел к Александру и постоял рядом с ним, сложив руки на объемистом чреве.
— Ну, не буду вам мешать, молодой человек. А вы подойдите, подойдите к дедушке. Проститесь. Не нужно его бояться — очень уж покойный любил вас… Подойдите…
Когда шарканье стариковских ног затихло, Саша сделал два шага вперед и остановился рядом с телом дорогого ему человека.
Еще направляясь сюда, он страшился увидеть тронутое разложением лицо мертвеца, ощутить тяжкий трупный смрад, почувствовать невольное отвращение к тому, что совсем недавно было его дедушкой — милым и любимым. Но… Полковник лежал в гробу в своем парадном мундире и сверкающих ботфортах, при анненской ленте и орденах, сжимая затянутыми в лайковые перчатки руками эфес палаша в ножнах, словно древний Рыцарь — меч. Спокойствием и величием веяло от этой позы спящего великана. Лицо же покойного было прикрыто батистовым платком, сквозь который смутно проступал заострившийся, знакомый молодому человеку до последней черточки, лик.
Саша вспомнил, что в летнюю жару, собираясь вздремнуть после обеда, дедушка точно так же накрывал платочком лицо. И шутил при этом, что привычка осталась у него от кампании в Южном Китае, когда спасенья не было от назойливых мух, норовящих забраться спящему в рот. Благодаря стараниям прислуги мух дома не было — разве что какая-нибудь самая отчаянная прорывалась сквозь все кордоны, но привычка оставалась. И нередко среди летних игр, забежав в дедушкины покои, маленький Саша заставал именно такую картину — отдыхающего после трудов дневных великана с накрытым невесомой тканью лицом… Только, увы, теперь платок оставался недвижим, не колеблемый не то что богатырским храпом старого кавалергарда, но и самым легким дыханием…
Молодой человек опустился на специально поставленную у гроба для такого случая скамеечку и молча сидел, глядя на тело Георгия Сергеевича. Он не следил за временем, да и не существовало его, суетного и торопливого, здесь, глубоко под землей. Здесь царила Вечность.
Она была во всем: в медленно оплывающих с чуть слышным треском свечах, в повисшем в ледяном воздухе клубами пару дыханья, в аромате ладана…
Постепенно Саше стало казаться, что за гробом дедушки кто-то стоит, и, приглядевшись, он различил Иннокентия Порфирьевича. Тот стоял молчаливо и неподвижно, скорбно склонив голову. А из-за его спины выступали поручик Еланцев, странный солдатик Максимов и многие-многие другие. Те, кого уже нет на белом свете.
«Зачем ты пришел сюда?» — обращение на «ты» от мертвеца не коробило.