— Точно, — кивнул бывший инженер. — Я одного узнал, который сидит. Это Телеграф, он мне пайку должен. Был…
— Ну-ка! — выхватил оптику из руки Роя Ботало. — Точно, Телеграф! А мы считали, что он в бега подался. Или сожрал его кто — месяца два уже в нетях. И Зубастик там — у него одного чоботы были армейские, кованые.
— Что же там за хреновина такая? — нахмурился Горбатый. — Ладно бы подорвались там или еще что. Но почему целехонькие? Тут зверье такое, что за ночь на кусочки растащит.
— Верно! — подхватил Ботало. — Помню, был случай — занесло одного дурика на минное поле. В одной тройке мы с ним ходили, до тебя еще, Горбатый, дело было. Ахнуло, значит, дурика, как водится, на куски… Ну, не на куски, так — ногу одну отфигачило по самое не могу. Подергался он там, поорал и затих. А мы его вытащить не можем — миноискатель у него там, а у нас ни веревки, ничего. Фигня, думаем, утром вытащим…
— Ну вы звери, — брезгливо смерил его взглядом Горбатый. — Дружбан, значит, там остался, а вы — в барак, кашу трескать? Знал бы такое раньше — ни в жисть с тобой на расчистку бы не пошел!
— Да ладно! — заныл Ботало. — Ему-то уже все равно было, судя по всему. Кровища хлестала — мама не балуй. Мертвый он был!.. А утром, значит, приходим туда, честь по чести, с веревкой, с миноискателем — глядь, а нету уже дурика. Только клифт его валяется порванный да кости обглоданные.
Рой поежился: и с ним могло то же самое случиться, если бы не упыри-голованы, отпугивающие, наверное, своим видом и запахом других хищников.
— Значит, мешает что-то падальщикам Телеграфа с напарничками похарчить, — подытожил Горбатый, бережно пряча «бинокль». — Пусть себе лежат. Потопали обратно, если хотим участок наш дотемна зачистить.
— Как это «пусть лежат»?! — взвился Ботало. — Как это «потопали»?! Там добро, можно сказать, пропадает, а мы так просто уйдем? Дудки!
— Какое добро? — не понял Рой.
Ему тоже хотелось побыстрее уйти отсюда: порой волнами накатывала какая-то странная дурнота — казалось, что кто-то мягко обнимает за плечи и подталкивает к покойникам, нашептывая в уши всякую гнусь.
— Обычное! — Пустобрех уже направлялся к гиблому месту. — Комбезы у них целехонькие. Ты, может, богач, а я пожрать люблю.
— Стой, Ботало! — гаркнул ему в спину Горбатый, но тот, словно боясь, что его остановят, со всех ног припустил вперед.
Гаал в несколько прыжков догнал потерявшего голову каторжника — тот даже неразлучный свой металлоискатель бросил, чтобы не мешал, и свалил на землю. Ботало вырывался что было сил, царапался, пытался укусить Роя. Но в глазах у него была только пустота. Странная мгла начала заволакивать сознание Капрала: ему казалось, что там, за деревьями, за накрытым столом, как бывало когда-то, сидит вся его семья — трезвый и веселый отец, живая и здоровая матушка, маленькая еще, ничего не знающая о наркотиках Дона… Не хватало одного только Роя, и нельзя было заставлять их ждать…
Винтовочный выстрел хлестко ударил по перепонкам. Еще один.
Парень стряхнул липкую одурь, перехватил половчее извивающегося Ботало и волоком потащил его к Горбатому, замершему с винтовкой в руках. Цепкие щупальца никак не желали отпускать сознание: теперь родные хором звали его, как бывало в детстве, когда он, надувшись на всех, запирался в их с Доной комнате, не желая выходить к праздничному столу, где безнадежно остывал пирог со свечками… С одиннадцатью свечками, по числу его, Роя, прожитых лет…
— Сынок! Ну, давай же, все тебя ждут… — Мама, как всегда, была рядом и нельзя, немыслимо было противиться ее мягкому, негромкому голосу. — Пойдем, мальчик мой…
Снова грохнул выстрел, и пуля выбила фонтанчик гнилой болотной воды прямо под ногами у мамы, забрызгав ее пушистые домашние тапочки.
В тапочках? По болоту?
Трезвые мысли будто спугнули призрака: видение дорогой сердцу женщины заколебалось и растаяло, оставив его, Роя, одного посреди враждебного, полного опасностей леса. Его и очумело озирающегося Ботало, перемазанного с ног до головы грязью.
— А ну сюда! Оба! Живо! — с перекошенным лицом проорал Горбатый, держа их на прицеле своей древней «пушки». — Замешкаетесь — обоих в распыл пущу на..!
Все трое лежали на сухом пригорке уже на «своем», безопасном участке, и никак не могли отдышаться.
— Ты чего там увидел? — морщась и массируя под комбинезоном левую сторону груди, спросил молодого товарища бывший инженер.
— Маму, — пробормотал тот, пытаясь отряхнуть одежду от липкого болотного ила. — И отца. И сестру.
— А меня, — Ботало хлебал из фляги и никак не мог остановиться, — милки мои бывшие звали. Развалились там втроем на кровати огромной — была такая у одной, траходромом называлась, — телешом, понимаешь, и манят меня, манят. Зазывно так, понимаешь. А я вдруг подумал: а чего это они втроем-то? Они ведь друг друга на дух не переносили, все меня поделить не могли. Глаза друг другу выцарапать готовы были. Э-э, думаю…
— Думает он! — плюнул Рой и отобрал флягу, в которой едва-едва плескалось на донышке. — Не знаю, о чем ты думал, только насилу я тебя оттащил оттуда.
— Правда?.. А мне казалось… — сник болтун, выгребая из кармана раскисшую в кашу сигарету. — Ну вот, все к одному…
— На, травись! — протянул ему сухую Горбатый: рачительный инженер носил курево завернутым в несколько слоев пленки. — Да пацану оставь — вон как трясет его.
— А ты что видел? — повернулся к нему Рой.
— Что-что, — буркнул Горбатый. — Не скажу.
Помолчали, смоля по очереди сигаретку.
— Слышь, Капрал, — толкнул Роя локтем Ботало, глядя в сторону. — С тобой Копченый хочет покалякать о чем-то…
* * *
— Ты просил прийти, — Рой остановился у нар, на нижней полке которых резались в карты несколько человек. — Я пришел.
Абсолютно седой, коротко стриженный человек, с лицом, производящим редкостно отталкивающее впечатление — темное, асимметричное, оно казалось скроенным из плохо подогнанных друг к другу кусков паленой кожи, — долго смотрел на него, молча кривя губы.
— Просил?.. — проскрипел он наконец: голос был под стать лицу. — Ну, хорошо, пусть будет «просил». Присаживайся, раз пришел, Капрал, — в ногах правды нет.
Повинуясь его знаку, Рою тут же проворно освободили место, всунули в руку мятую жестяную кружку с какой-то черной дымящейся жидкостью.
— Не стесняйся, — Копченый отхлебнул из своей кружки — новенькой, блестящей — и кивнул на миску с крупно нарезанным хлебом и небрежно вскрытые консервные банки. — Отведай, чем богаты… Да, хлебни чифирку-то, хлебни.
Рой приложился к раскаленной кружке и едва не задохнулся: мало того, что напиток был просто огненным, — он был горек настолько, что тут же перехватило дыхание.
— На, закуси! — чуть не в лицо ткнулся кусок мяса, насаженный на клинок ножа, длиной напоминающего винтовочный штык. — Хорош чифирок?
— Что это? — прохрипел Гаал, как только обрел возможность говорить: в голове зашумело, как от доброго глотка неразбавленного спирта.
— Сразу видно, что зеленый! — с хохотом переглянулись авторитеты: среди солидных, в годах, мужчин Рой приметил и каптера, сделавшего вид, что не узнал его. — Не пробовал нашего фирменного чифира! Пей, пацан, пей — добрый чифирок, на травках! Да закусывай, не чинись…
Первый шок прошел, и молодой человек уже чувствовал себя легко и просто среди отпетых уголовников, почему-то относящихся к нему как к своему. Если не равному, то, по крайней мере, достойному общения. И ядовитая горечь «микстуры» уже не казалась такой отвратительной, как поначалу.
— Слышь, Капрал, — Копченый лениво ковырял широким клинком своего ножа в банке с тушенкой: постоянное чувство голода, не отпускающее Гаала с самого первого дня в тюрьме, ему, похоже, было незнакомо. — Я слыхал, ты армейский?
— Ну, — язык изрядно захмелевшего с непривычки Роя заплетался. — Г-горный егерь!
— А с чего же ты, горный егерь, родину так невзлюбил, мать нашу?
Последние слова в устах Копченого напоминали грязное ругательство, но Рой этого не заметил.
— Мать? Какая она нам мать? — горячась, выпалил он. — Да выродки эти…
Он говорил долго, путано и косноязычно, неожиданно для себя разоткровенничавшись с этим неприятным человеком, которого видел первый раз в жизни. Тот не перебивал, только переглядывался время от времени с другими слушателями.
— Ну-у… — протянул авторитет, когда Гаал, наконец, выдохся и надолго припал к кружке с остывшим чифиром. — Сразу видно, что наболело у тебя… Ты только при начальстве такое не ляпни — живо пулю схлопочешь. При попытке к бегству.
— Наплевать, — едва ворочая языком, заявил Капрал. — Еще посмотрим…
Полутемное помещение плавно вращалось перед слипающимися глазами, в которых роились мириады светящихся мушек. Совсем как те Мировые Светочи, показанные когда-то горцем.
— Э-э, да ты раскис совсем! Чифирок-то наш с непривычки развозит… Иди отдыхай, солдат.
Роя бесцеремонно вздернули под мышки с нар. Он безвольно обвис в чьих-то руках, плавая между сном и явью.
— Стой! — окликнул Копченый, и Роя тут же развернули лицом к сидящим на нарах. — Ты там, говорят, что-то брехал насчет воскресшего горца, которого расстреливал?
— Собака брешет, — икнул парень, пытаясь сфокусировать глаза на двоящейся темной физиономии. — Этот… голован… А я чистую правду говорил. Шесть пуль в него всадил капитан Фогуту… В грудь, в живот, в спину…
— А в голову? — живо поинтересовался авторитет.
— В голову не попал… Промахнулся он.
Уголовники снова переглянулись.
— А сейчас, доведись тебе стрелять в него, автомат бы не бросил?
— Не бросил бы. — Бывший солдат почему-то был уверен, что попади ему снова в руки этот горец — он садил бы в него пуля за пулей, пока затвор не клацнет вхолостую. — Только как его убить? Он же бес-смерт-ны-ы-ый.
— Все мы смертные, — буркнул каптер. — И горцы — тоже.
— Ладно, Капрал, — махнул рукой Копченый. — Спать иди. Завтра будет долгий день…
Едва переставляющего ноги Роя увели, и последнее, что он услышал в полусне, были слова каптера:
— Похоже, не врет парнишка…
* * *
Тащиться куда-то поутру не было никакой возможности. Такого похмелья Рой не испытывал еще ни разу в жизни. Теперь уже не он над товарищами, а они подшучивали над едва плетущимся, согнувшись в три погибели, под огромным рюкзаком Капралом: то ли в тяжком состоянии после вчерашнего было дело, то ли ради шутки вещмешок нагрузили сверх меры, но груз сгибал беднягу чуть ли не до земли.
— А вот не надо было жрать вчера без меры эту отраву, — злорадствовал Ботало, оседлавший еще одного конька из тройки своих любимых: женщины, еда и выпивка. — Чифир, он штука такая — без привычки очень даже легко ласты склеить. Особенно такой, как у Копченого. Он, бают, на траве какой-то его заваривает, что в джунглях растет. От обычного только сердце заходится, а от этой хреновины и глюки всякие бывают, и все такое.
Рой вспомнил кошмары, мучавшие его всю ночь, и передернулся, в сотый раз поклявшись стать убежденным трезвенником.
— Он сам, бывало, как выпьет лишку своей бурды, — разливался пустобрех, оказавшийся в родной стихии, — так будто истукан и застынет. Глаза в точку, и сидит часами. Первый раз решили, что все — помер Копченый. Ан, нет — очухался, да так могильщикам своим вставил — мало не показалось.
— Заткнулся бы ты, трепло, — с досадой сказал Горбатый, сегодня бывший мрачнее обычного. — На, Капрал, подлечись, — он протянул страдальцу бутылку из-под чего-то лекарственного, заткнутую бумажной пробкой.
Рой, по принципу «обжегшись на молоке — дуешь на воду», сначала подозрительно понюхал воняющую чем-то кислым мутную жидкость.
— Не боись, не отравишься, — подбодрил его бывший инженер. — Воздуха, конечно, не озонирует — факт, но вредного в ней ничего нет. Вчерашний чифир гораздо опаснее для здоровья.
— Что это? — Вид и, главное, запах пойла не внушали Гаалу доверия.
— Да кислушка, — махнул рукой Горбатый. — Брага из фруктов местных. Умельцы из второго барака ставят. Только всех компонентов не проси — не выдам. Но что поможет — факт.
Капрал осторожно пригубил напиток, на вкус оказавшийся очень даже ничего — сладковатый, с кислинкой, приятно пощипывающий язык, словно содовая вода. И довольно крепкий — по пищеводу прокатилась горячая волна, поднявшаяся затем в голову и смывшая куда-то «шлаки» вчерашнего перебора.
— Все, хватит, — отобрал инженер бутылку и спрятал за пазуху. — А то переборщишь — снова развезет.
— Дай глотнуть, — облизнул губы Ботало, протягивая руку.
— Перебьешься, — далее не глянул в его сторону Горбатый.
— Жмот ты, Горбач, — ничуть не обиделся вор. — Помирать будешь, а за грош удавишься…
Не слушая привычную перебранку напарников, Рой шагал вперед, радуясь избавлению от мучений.
Только сейчас он понял, что не узнает местности, — раньше окружающее как-то проходило мимо, не задерживаясь в страдающем мозгу.
— Мы что, на новую делянку идем? — спросил он спорщиков.
— Увидишь, — загадочно ответил старший тройки. — Скоро придем.
И действительно, минут через сорок они вышли к укромной полянке, посреди которой теплился костерок, а вокруг в живописных позах развалилось человек пятнадцать. Бывший солдат тут же вычленил знакомые лица: Копченый, каптер, еще пара авторитетов, смутно знакомых по вчерашнему вечеру, при одной мысли о котором желудок начинал подкатывать к горлу. И еще два лица, увидеть которые здесь он никак не ожидал: давешний попутчик по «купе» передвижной тюрьмы — интендант-растратчик, о котором он уже начинал забывать и…
— Кривой? — удивился он.
— Что, — осклабился уголовник, — не ожидал увидеть?
— Заткнись, — лениво бросил через костер Конченый, прихлебывая что-то из кружки — наверняка свой термоядерный чифир. — А вякать будешь, когда вызовут… Ну что, все, вроде, собрались. — Он аккуратно обтер кружку пучком травы и спрятал в стоящий рядом мешок. Только теперь Рой обратил внимание, что туго набитые вещмешки были у всех без исключения, как и винтовки, причем не то старье, с которым ходили на расчистку, а вполне новое оружие, и даже несколько автоматов. — Ну-ка…
Словно в ответ на его слова где-то далеко бухнул взрыв, потом еще один, тут же, будто лопающаяся ткань, затрещали автоматные очереди, чуть медленнее и басовитее — пулеметные. Снова взрыв.
— Пора, — поднялся Копченый на ноги. — След в след — тут мины кругом!
Вытянувшись длинной цепочкой, каторжники — теперь уже бывшие каторжники — втянулись в лес, сомкнувшийся за ними, как болотная трясина смыкается за канувшим в нее камнем…
ЧАСТЬ 3
БЕГЛЕЦ
Глава 13
Тусклые лучи фонариков едва-едва рассеивают липкую темноту вокруг, порой в круге света оказывается сверкающая каплями воды стена с шустро разбегающимися в панике белесыми подземными букашками, порой — спина впереди идущего, порой — бездонный провал хода. Но чаще всего — залитый стоячей водой пол, усыпанный обвалившимся со свода за десятки лет мусором. С потолка свисают длинные, похожие на мокрое мочало плети корней, и их, оказывается, нужно сторониться. Один из беглецов неосторожно влетел лицом в одну такую «мочалку» и теперь с жалобными стонами бредет в хвосте отряда — единственное, чем ему смогли помочь, это замотать багровое, вздувшееся, словно ошпаренное крутым кипятком, неузнаваемое лицо тоненьким слоем бинта.
Но это не единственная опасность, подстерегающая в темных катакомбах. За час, проведенный под землей, отряд уже лишился двух человек.
Одному на шею свалилось нечто, напоминающее змею, и не успел каторжник рта раскрыть, как мускулистые кольца сжали шею стальными тисками… Он был еще жив, когда рассеченную тесаком Каптера тварь, покрытую шевелящимися, похожими на конскую гриву отростками, удалось отодрать от кожи. Несчастный с испещренным кровоточащими язвами лицом жалобно смотрел на товарищей, но уже не мог говорить… Один из старожилов лагеря, которого так и звали — Старик, — скупо поведал о «гривастых питонах», раньше встречавшихся за Голубой Змеей повсюду, но потом как-то повыведшихся. Этот мутант не только душил жертву — все его тело было покрыто присосками, выделяющими что-то вроде желудочного сока, одновременно парализующего жертву и переваривающего ее заживо. Помочь могло только своевременное вмешательство врача, а его среди беглецов, увы, не было… Отряд ушел вперед, и чуть позже его нагнал один из каторжников, раньше ходивший с жертвой мутанта в одной тройке, а теперь вызвавшийся облегчить страдания бедняги. Никто не спрашивал мрачного уголовника, что произошло там, позади, только груз из вещмешка распределили поровну между остальными.
А второй вещмешок канул вместе со своим владельцем. Здоровенный каторжник, на воле промышлявший разбоем и поэтому не боявшийся ни Мирового Света, ни черта, ни, разумеется, никакого начальства, будь то лагерная охрана или нынешний предводитель Копченый, плюнув на запреты, отошел в сторонку справить малую нужду… Он не издал ни звука, а дна провала, куда с журчанием сбегала вода, не могли достать лучи даже самых сильных фонариков. Обломок кирпича, брошенный туда, тоже исчез без звука, и можно было только гадать, какая бездна скрывается под хрупким от старости слоем бетона на полу туннеля.
— Карстовый провал, — непонятно для остальных обронил Горбатый, отряхивая робу.
После этого Копченый велел оставшимся обвязаться веревкой и дальше двигаться, как скалолазы в сцепке.
— Мне все равно, сколько из вас, мазурики, доберется до конца, — объявил он притихшему «воинству». — Мне важен только груз, который каждый из вас тащит на своих загорбках. И терять его я больше не собираюсь. Тех же, кто решил дезертировать, как этот, — узловатый палец авторитета ткнул в тихо стонущего каторжника с забинтованным лицом, — я даже не прикончу. Просто брошу подыхать здесь. Поняли? Возражения имеются?
Возражений не имелось. Каторжники угрюмо внимали речи вождя, разносящейся под гулкими сводами, будто карканье вороньей стаи, и молчали. По глазам было видно, что многие уже успели пожалеть, что согласились участвовать в этой сомнительной авантюре. Лагерь и расчистка со всеми ее опасностями казались им теперь чуть ли не родным домом, а вожделенный побег на глазах оборачивался темной могилой наподобие провала, в котором сгинул навеки их товарищ. Могилой, из которой нет возврата.
А начиналось все просто здорово…
* * *
Звуки побоища стихли за спиной где-то через два часа пути. Копченый вел отряд быстро, не тратя времени на прощупывание пути на предмет мин и прочих ловушек, должно быть, по известным только ему ориентирам. Судя по всему, маршрут этот был ему давно и хорошо известен, а все возможные неприятности на пути, будь то замаскированные огневые точки, мины или самые коварные из ловушек — газометы, от которых полегло немало каторжников, — устранены загодя. И это при том, что квадраты, по которым двигались беглецы, считались нерасчищенными, и руки лагерного начальства должны были добраться до этих территорий еще не скоро. Чувствовалось, что побег хорошо спланирован и продуман до мелочей — была предусмотрена даже возможная погоня: шедший позади сумрачный тип время от времени отставал, производя на тропе какие-то манипуляции, а потом бегом догонял отряд.
«Ставит растяжки, — догадался Рой, понимавший толк в военном коварстве. — Да, наплачутся охранники, если надумают нас догонять…»
Все это вселяло в беглецов уверенность в благополучном исходе мероприятия, поэтому многие были веселы, переговаривались, словно на загородной прогулке, кто-то даже пытался напевать что-то бравурное. Копченый не препятствовал этому, и вскоре выяснилось почему.
— Нам сюда лезть? — удивился при виде тщательно замаскированного провала в земле здоровяк по кличке Бычара — не зря, наверное, твердят всякие оккультисты о даре предвидения, посещающем многих время от времени. — Да ни за что! Сам лезь, а я как-нибудь по поверхности…
Мнение Бычары разделяло большинство каторжников. Одно дело — топать вот так, с песнями и шуточками, по расчищенной заранее тропе, зная, что преследователей, ежели таковые объявятся, будет слышно загодя, и совсем другое — лезть в разверстую, будто пасть могилы, яму. Тут собрались почти сплошь сорвиголовы, натворившие в своей жизни так много непотребства, что при виде этого входа в загробное царство невольно закрадывалась мысль: а не тороплюсь ли я забраться в ад, прямо в лапы демонам, даже не попытавшись напоследок очиститься от грехов?
— Хочешь по поверхности? — прищурился Копченый, мгновенно став похожим на танк, выбравший цель. — Ступай. Никто тебя не держит. Только там, — он махнул рукой вперед, — начинается страна мутантов.
— Ну и хрен ли? — чвыркнул плевком на траву Бычара. — Мутанты, не мутанты… Тоже люди.
— Бывшие люди. Только уже не люди. Совсем не люди…
— Говорят, они людоеды, — вставил слово кто-то из-за спин столпившихся у провала беглецов. — Человечину очень даже уважают.
— Верно, — кивнул авторитет. — Людей жрут за милую душу. Живьем.
— Свистишь, — недоверчиво протянул уголовник. — Басни это все…
— Хорошо, пусть басни. Ты иди — проверь. А потом нам расскажешь.
— Если будет чем! — хохотнул кто-то.
— Но и не мутанты самое страшное, что ждет впереди, — продолжал Копченый. — Там — радиация. Мы сейчас тут топчемся, а нас пронизывает насквозь. А дальше будет еще больше радиации, потому что там когда-то была столица, и бомбили ее нешуточно. Так что, чем быстрее мы спустимся под землю, тем меньше потом у нас всех будет проблем со здоровьем. Поняли, ханурики?! — повысил он голос.
Толпа безмолвствовала. Было слышно, как кто-то чешет в заросшем затылке.
— Хорошо! — объявил предводитель, отлично понимая смущение подопечных. — Объявляю привал. Оправьтесь, перекусите…
Последнее было встречено гулом одобрения — какой же поход на природу без пикника!
— …попрощайтесь с белым светом — не скоро вы его увидите снова. А некоторые — никогда! Но там, — Копченый ткнул пальцем в зев провала, чернеющий между ветками колючего кустарника, — все равно лучше, чем там, — рука указала в сторону покинутого лагеря. — Там — стенка или петля, могила в любом случае, а темные туннели обычно выводят на свет. Что вас больше привлекает: жизнь без просвета или свет в конце туннеля?
Рой, наконец, смог разглядеть беглецов получше. Обычные каторжники, такие же, как он. Кто-то постарше, посолиднее, кто-то — нет… Ботало, радуясь обилию слушателей, снова завел обычную свою бодягу про женский пол и сразу же завоевал благодарность аудитории — посыпались шуточки, подколки, разные «а вот у меня было…». Горбатый насыщался по обыкновению угрюмо, не глядя на остальных. Авторитеты собрались в сторонке, лениво перебрасываясь негромкими, непонятными фразами — все познания Гаала в «блатном» жаргоне бледнели перед «ботаньем» знатоков, кажущимся непосвященному иностранным языком. Интендант, блестя линзами очков, ел торопливо, постоянно озираясь по сторонам, будто опасаясь, что еду у него вот-вот отнимут. Он отощал, выглядел на двадцать лет старше, чем тогда, в поезде, — чувствовалось, что лагерная жизнь встретила его очень и очень неласково. Нельзя сказать, что Рой сочувствовал вору, наживавшемуся на чужом несчастье, но при виде этой карикатуры на человека у него в душе шевельнулось что-то вроде жалости. Кому-кому, а интенданту дальнейшее пребывание в лагере было равносильно смертному приговору.
И вдруг взгляд молодого человека споткнулся на совершенно не вписывающейся в общую картину фигуре: худой — позвонки выпирают сквозь ткань комбинезона на спине — длиннолицый мужчина с крючковатым носом при еде пользовался не ножом или ложкой, как остальные, а неким гибридом вилки и шпателя, выструганным из дерева. Будто ощутив взгляд Роя, он оглянулся и уставился на него странного разреза глазами. Незнакомец был лыс, как колено, только вдоль щек пушились рыжие бакенбарды.
— Съем твою печень, — гортанно квакнул лысый и снова вернулся к еде.
— Он тоже тебя любит, — улыбнулся Копченый, почему-то не разделивший компанию авторитетов, а присевший рядом с Роем; улыбка на темном уродливом лице казалась противоестественной, как если бы вдруг улыбнулся глиняный горский идол — Знакомься, Капрал, это Туурлан, мой ручной айкр. Туурлан, этого юношу зовут Рой Гаал Пожмите друг другу руки, детки, вам отныне играть в одной песочнице.
Глядя исподлобья, островитянин протянул Рою узкую ледяную ладонь. Кожа его была влажной, словно у утопленника, и Рой ощутил мгновенную гадливость, как если бы ему пришлось взять в руки мерзкую жабу. Хотелось вытереть руку после этого рукопожатия, а еще лучше — вымыть с мылом или протереть спиртом Казалось, что в оскверненной коже уже зазудели, зашевелились зародыши бородавок. Молодой человек понимал, что все это — предубеждение, впитанное с детства, психическая трансформация газетных статей и рассказов взрослых, рисующих жителей Островной Империи безжалостными головорезами, чуждыми всему человеческому.
Разглядывая в газетах и журналах фото смазанных кровавых следов, оставленных «оранжевой заразой» на многострадальной земле Метрополии, Рой раньше и не представлял островитян иначе, чем уродливыми осклизлыми земноводными с бородавчатой оранжевой шкурой, выползающими из моря. У них в школе, у двери в спортзал, висел плакат, на котором был изображен черный орел-гвардеец с очень маленькой головой и могучими мышцами, смело отстригающий гигантскими ножницами голову гнусному оранжевому змею, высунувшемуся из моря. На лезвиях ножниц было, помнится, написано: на одном — «Боевая Гвардия», на другом — «Наша славная армия». Кровожадный морской змей не раз потом являлся к впечатлительному парнишке во сне, высовывая из-под кровати то когтистую перепончатую лапу, то зубастую голову с такими же, как у бритоголового, глазами…
— Познакомились? — Копченый издал сиплый звук, заменяющий ему смех. — Вот и чудненько. Небось, не так представлял себе айкров? — Черные глаза уголовника смотрели пытливо.
Рой хотел сказать, что уже видел айкров в лагере, правда, издали и без подробностей, но вместо этого выпалил:
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
— Знаю… — еще раз ухмыльнулся Копченый. — Я много что знаю… Гай Гаал, бывший капрал Боевой Гвардии, не родственник тебе, случаем?
— Нет… — смешался молодой человек. — У меня не было родственников с таким именем.
— Значит, однофамилец. Служил одно время под моим началом, пока не скурвился… Ты не скурвишься, солдат?
— Никак нет! — Манерой разговора Копченый чем-то напоминал Рою капитана Фогуту, ротмистра Лооса и других офицеров, встретившихся на его пути. — А вы бывший офицер?
— Офицер не бывает бывшим, солдат! Да и солдат — тоже… Но всему свой срок… Пожрали, ублюдки? — гаркнул Копченый.
Ответили нестройно, нехотя — уголовная вольница не привыкла к подобному обращению. Кто-то закурил, кто-то развалился на травке, намереваясь вздремнуть после сытного обеда, кто-то уже успел раскидать карты…
— Не слышу ответа!
На этот раз ответ прозвучал стройнее.
— Тогда подъем! Хватит рассиживаться попусту…
* * *
Ход часто ветвился или, наоборот, сливался с другим, поэтому предусмотрительность Копченого оказалась далеко не лишней: не будь беглецы связаны друг с другом веревкой, неизвестно, скольких бы из них недосчитались в этом подземном лабиринте. Как он сам ориентировался в частом переплетении туннелей (то узких — по одному пройти, царапая плечами стены, то широких, как улицы, — даже с утопленными в бетонный пол ржавыми полосами рельсов), оставалось загадкой. Вероятно, раньше на стенах, вдоль которых тянулись трубы и кабели, были указатели, но теперь лучи фонариков лишь иногда выхватывали отдельные буквы, стрелки или ничего не говорящие непосвященным пиктограммы, скрытые под слоем плесени, известковых натеков и переплетением вездесущих корней. Кто его знает, что должны обозначать четырехлучевая звезда или стилизованный глаз… Если у Копченого и был какой-то план, то в голове. По крайней мере, Рой, шедший через одного от ведущего — вторым шагал ненавистный айкр, — ни разу не видел, чтобы командир (а он теперь воспринимался бывшим солдатом не иначе, чем офицер) хоть раз сверялся с какой-нибудь бумажкой.
Постепенно под ногами перестало хлюпать, а круги света от фонариков выхватывали из темноты не плавающую в стоячих лужах пузырящуюся мерзость, а пыль, испещренную следами крошечных, должно быть, крысиных лапок. Бахрома корней, свисавшая с потолка, стала пожиже, а на стенах впервые удалось прочесть нечто связное. Например: «18-й блок» или «Не курить — огне…»
— Все, командир, не могу больше! — раздался отчаянный возглас. — Сил нет! Давай привал устроим!
— Разговорчики! — бросил через плечо Копченый. — Отдыхать будем, когда я прикажу! Вперед!
— Да пошел ты!..
А потом произошло странное: позади сверкнуло, будто сработали разом сто фотоблицев, пахнуло чем-то необычным, щекочущим обоняние, и тут же сменилось тяжелой вонью паленого мяса и горящей синтетики, а по стенам запрыгали багровые отсветы. Под сводами туннеля заметались крики ужаса.
— Стоять! — заорал предводитель. — Руки по швам! К стенам не прикасаться! Ни к чему не прикасаться!
Туннель озарился красноватым светом, едкий дым щипал глаза, драл горло, вызывая судорожный кашель. А потом дико зашипело, и красное сияние потухло.
— Где-то здесь, — бормотал себе под нос Копченый, пока луч его фонарика, ясно видимый в ядовитом тумане, заполнившем подземный ход, шарил по стенам. — Где-то здесь… Всем стоять на месте!.. — Голос его отдалился.
Кто-то отчаянно кашлял, будто собираясь выплюнуть наружу свои легкие, кто-то бормотал себе что-то под нос нараспев, будто молясь, сзади доносились совсем детские всхлипывания. Отряд роптал, и Рой чувствовал общее напряжение, грозящее прорваться взрывом. Щупальца фонариков шарили по стенам и потолку, ища и не находя выхода. Где-то с явственным металлическим щелчком клацнул снятый предохранитель…
И вдруг по глазам, привыкшим к темноте, ударил яркий свет, сначала показавшийся неземным и заставивший всех без исключения зажмуриться до красных кругов под веками.
«Мировой Свет… — мелькнула у Роя мысль, и он приготовился кануть в небытие или, наоборот, воспарить ввысь бесплотным духом. — Мировой Свет…»
— Живем, братва! — радостно заорал кто-то позади. — Свет, пацаны!..
«Мировой Свет» на этот раз оказался всего лишь реденькой цепочкой запыленных до невозможности плафонов, — они были заделаны в бетонный потолок туннеля, забраны решеткой и едва различимы в слое скопившегося под сводом дыма.
Источник переполоха отыскался тут же: один обгоревший до неузнаваемости авторитет… Теперь уже просто скелет, едва прикрытый обугленной плотью и клочьями грязно-желтой пены, был распят на стене туннеля. По нему все еще с веселым потрескиванием сновали электрические разряды. Другой авторитет, тучный, с багровым апоплексическим лицом, трясся рядом, будто кусок студня, выпучив глаза на погибшего жуткой смертью приятеля и сжимая в дрожащей руке обгоревший обрывок веревки.
— Видели? — протолкался к дымящимся останкам Копченый. — Это всем пример, ублюдки! Не лапайте ничего — тут напряжение такое… Да что говорить — сами видите!
— Откуда? — проблеял кто-то из уголовников. — Подземный ход ведь сто лет как заброшен…
— Не подземный ход, стервецы, — поднял вверх палец командир. — Подземная крепость! Мы находимся в самом сердце Южной подземной крепости. Да, тут лет двадцать никого не было, но в Империи умели строить на века. В нашей великой Империи!
Словно в подтверждение его слов где-то под сводом гулко щелкнуло, загудело, и дым начал быстро рассеиваться. Подземная крепость, созданная руками давно почивших инженеров Империи, продолжала жить своей отдельной от людей жизнью…
Глава 14
На ночевку остановились в большом зале, три стены которого занимал огромный пульт управления, а четвертую — гигантская карта обеих полушарий Саракша. Возможно, когда-то она подсвечивалась с обратной стороны, но сейчас под толстым слоем пыли можно было различить только контуры единственного континента, разбитого на множество больших и малых стран, нанесенные белой краской на листы черного матового стекла.
— Резервный командный пункт, — буркнул Копченый. — Кнопки не нажимать — хрен знает, что с него сейчас можно запустить и куда.
Впрочем, он мог не беспокоиться — посреди пульта мигал экран с надписью красным «Цепь разорвана», а многочисленные лампочки, которые, наверное, должны были гореть при штатной работе, наоборот, не светились. Зато в изобилии имелись кресла операторов там, где эти операторы должны были сидеть, а некоторые валялись на полу среди груд пожелтевших от времени бумаг: каких-то документов, свернутых в трубки длинных распечаток, карт, испещренных разноцветными пометками.
— Костры не разводить, — прикрикнул командир на каторжников, бросившихся было сгребать это хрустящее в руках топливо. — Тут кругом датчики, настроенные на дым, — как учуют, зальет все на хрен пеной из автоматических огнетушителей! Видели, как Шкилета потушило?
— Было бы там что тушить, — прошамкал какой-то старик. — А курить можно?
— Попробуй! — оскалился Копченый под общий хохот.
— Понастроили тут…
За крашеной серой эмалью металлической дверью обнаружился уютный кубрик на полсотни мест, заставленный двухъярусными койками. Ни матрасов, ни постельного белья не обнаружилось, но на скрипучих металлических сетках лежалось не в пример лучше, чем на нарах, и каторжники тут же начали склоку из-за самых удобных мест. Хозяйственный Каптер обнаружил дверь с трафаретной надписью «склад», которую, судя по следам, пытались и взломать, и взорвать, и даже стреляли в нее от бессилия: вмятины от пуль густо усеивали метал с оббитой краской, а пол под ногами был усыпан позеленевшими автоматными гильзами.
И тут показал свое мастерство Кривой, до сих пор державшийся в тени. Бывалый вор, на зависть Рою, для которого, как для бывшего слесаря, замки тоже не должны были представлять особенной проблемы, в два счета расковырял замок отмычкой, согнутой из подобранного тут же куска проволоки.
— Фигня замок, — поднялся он с корточек, пряча свой «суперключ». — Видали и покруче…
За дверью обнаружилось и постельное белье, слежавшееся за годы, и многое другое, включая огромное количество темно-синих комбинезонов с надписью «Командный пункт» на спине, позволивших, наконец, сбросить осточертевшие лагерные робы.
— Ну вот, стали похожи на людей, наконец, — похвалил преобразившихся беглецов предводитель, облачившийся в полковничий китель поверх комбинезона. — Ладно. Всем отдыхать, далеко от лагеря не разбредаться, ничего не трогать. В семь ноль-ноль выступаем, — взглянул он на часы, укрепленные на стене…
Из кубрика давно доносился заливистый храп, а Рою, несмотря на гудящие после долгого перехода ноги, не спалось. Он бродил по командному пункту, подбирая с пола то одну бумагу, то другую и пытаясь вникнуть в приказы и распоряжения, отчеты и перечни. Слова, слова, слова, излитые на бумагу людьми, которых, скорее всего, давно нет в живых, спаянные неистребимым канцелярским духом в длинные зубодробительные периоды. Вроде такого: «На основании циркуляра за номером 376/08-бис, на вверенном мне объекте произведена тотальная инвентаризация…» Карты тоже мало о чем говорили неискушенному взгляду. Разноцветные значки, проставленные от руки на стандартных бледно-зеленых, немых, как канувшие в лету вместе со школьным предметом «саракшеграфия» контурные карты, типографских оттисках, цифро-буквенные коды, короткие, ни о чем не говорящие непосвященному надписи на обороте, красные чернильные штампы «совершенно секретно» и лиловые — «для служебного пользования». Длиннющие, как древние свитки, бледные распечатки содержали вообще полную абракадабру.
Единственным осмысленным, что отыскал бывший капрал среди всего этого бумажного хлама, был хитрый пухленький томик: какой-то роман без титульного листа, аккуратно вклеенный в переплет «Регламента несения дежурства на объектах стратегического назначения». Видимо, операторы коротали ночи за чтением, не рискуя таким образом вызвать начальственного гнева. Между страницами книги была вложена черно-белая пожелтевшая фотокарточка с красивой светловолосой девушкой в купальнике, заразительно хохочущей на берегу не то моря, не то озера. На обороте было надписано аккуратным девичьим почерком: «Любимому Гэлу от Ланы» и проставлена дата четвертьвековой давности. Сейчас эта красавица Лана, если жива, конечно, уже чья-то мать и, возможно, даже бабушка…
Рой бережно положил фотографию на место и засунул книгу поглубже на полку под пультом: негоже ворошить призраки прошлого.
Он долго стоял перед картой Саракша.
«Какой огромной была Империя до войны и что от нее осталось сейчас, — думал он, разглядывая северную оконечность материка — Республика, Хонти, Пандея…»
Вспомнилось, как одно время вошли в моду карты, вычерченные в особой лукавой проекции: Страна Отцов на них была огромной, в разы больше остальной суши, Хонти с Пандеей — крошечными пятнышками, а Архипелаги — стайкой оранжевых инфузорий на периферии.
— Папа, — спрашивал маленький Рой у отца, тогда еще веселого и бодрого, если и пригублявшего горячительное, то только по большим праздникам. — А как такое может быть? Ведь в книжке написано, что площадь нашей страны…
— Наши художники, сынок, еще не то нарисуют. Рисовали же они нашего императора Эррана Последнего столько лет тридцатилетним бодрячком. Только грудь ему постоянно расширяли, чтобы орденов и медалей вошло побольше. А тут страну изобразить больше остальных. Скажи «спасибо», что не на весь материк растянули — с них сбудется!
Последний император действительно за долгие годы своего правления не добился почетного прозвища, как его предшественники. Зато обожал награды и, говорят, был награжден чуть ли не всеми орденами, существовавшими в мире. Августейший коллекционер наград не стал ни Миротворцем, ни Освободителем, ни даже Завоевателем. Он остался в истории Саракша Эрраном Двенадцатым Последним…
— Интересуешься географией? — проскрипел над ухом голос Копченого. — Похвально для капрала. Чего не пошел в школу фельдфебелей?
— Вам идет полковничий мундир, — вместо ответа заметил Рой. — Сидит как влитой.
— Ха! Носил бы сейчас по праву, — одернул темно-синее сукно авторитет. — Правда, не этот, а гвардейский, черный с серебром.
— Вы были полковником?
— Не, дотянул… Присвоили бригадира незадолго до… — он не договорил и махнул рукой. — Но мы еще повоюем, солдат.
— Против кого?
— Против тех, кто устанавливает здесь свои законы. Против подземных тварей, прикидывающихся людьми, — глаза Копченого горели, в углах рта выступила пена. — Ты своими глазами видел одного из этих демонов!
— Но я думал, что он горец… — пролепетал Рой.
— Они такие же горцы, как и мы с тобой! — брызнул слюной авторитет; таким Рой его еще не видел. — Я вот этой рукой влепил в одного из них шесть пуль! — пятерня ткнулась чуть ли не в лицо Гаалу. — И он не только остался жив, он едва не отправил на тот свет меня! Только жажда мести помогла мне тогда выжить… Он сам дьявол, Рой Гаал! Сам дьявол!..
* * *
В семь утра выйти в путь не получилось. Добрая половина беглецов подняла бузу, убеждая подольше остаться в комфортабельном месте, где светло, сухо, тепло и есть где поспать.
— Пошарить в округе, так и жратву найдем, — шумели уголовники, видимо подначенные за ночь двумя оставшимися авторитетами: Стариком и другим, откликавшимся на странное погоняло Полбанки. — Ну и что с того, что четверть века прошло? Склады при старой власти такие закладывали — закачаешься. Ливер там всякий протух, конечно, но консервы, сухари и все такое сто лет храниться могут!
Бедолаге, обожженному ядовитым мочалом, за ночь стало гораздо хуже — лицо превратилось в сплошной сизый волдырь, глаз не было видно под отеками. Еще вчера все считали его лишней обузой и готовы были бросить на произвол судьбы, но сегодня пострадавший выдвигался сторонниками длительной передышки в качестве аргумента: надо, мол, подождать, когда ему станет получше. То, что без квалифицированной помощи ему лучше не станет, отметалось без обсуждения. Мол, отлежится, рассосется…
В процессе спора выяснилось, что часовой, которого Копченый выставил у входа в зал перед сном, бесследно испарился, так и не разбудив сменщика. В другой обстановке это перепугало бы всех — куда может деться человек в подземелье, где, по слухам, обитают упыри и всякая прочая нечисть? Но теперь зачинщики бунта утверждали, что Колесо — тот еще ухарь — просто решил дождаться, пока все уйдут, чтобы обосноваться здесь и жить припеваючи, пока остальные будут погибать в темных туннелях. Мол, на что упырям автомат? Автомат бы они оставили. Автомат, он людям нужен, а упырям он зачем? Они и без автомата отлично себе жили…
В конце концов, Копченый махнул на спорщиков рукой и велел тем, кто согласен идти с ним дальше, отойти в сторонку. Отошло всего трое — Рой, айкр Туурлан и, не без колебаний, Горбатый. Это было поражением.
— Ну и дьявол с вами! — смачно харкнул на пол предводитель. — Обойдемся без них. Придется попотеть, но обойдемся. Набивайте мешки поплотнее.
— А вот тут ты не угадал, — осклабился Полбанки. — Всю поклажу вы оставите здесь.
— Не понял, — Копченый потянулся к кобуре на поясе, но на него смотрело уже несколько винтовочных и автоматных стволов: авторитеты, похоже, времени ночью зря не теряли.
— Так мы тебе разъясним, — добавил Старик. — Ты кинь сюда пушку, Копченый. Оно спокойнее будет. Да и вы, мальцы, тоже положите свои пукалки на пол.
Но навстречу стволам бунтовщиков тоже поднялось три автомата и, чуть помедлив, «герцог» Копченого. Выстрелить первым никто не решался — огневая мощь с обеих сторон была почти равна А той кровавой черты, которая разделяет непримиримых врагов, пока не было. Не пролегла еще черта между людьми, которые несколько часов назад хлебали баланду из одного и того же котла Они все оставались товарищами, если не по сути, то по несчастью, и все еще можно было решить…
Но атмосфера уже накалилась до предела: две группы беглецов стояли, держа друг друга на прицеле не ради шутки — вполне серьезно, и достаточно было кому-то чихнуть, как поднялась бы пальба, скорее всего, не давшая бы шансов выжить никому. Один только слепец в нелепом на фоне остальных красном «клифте» — он единственный не сменил мешковатую на его щуплой фигуре тюремную робу на синий комбинезон оператора — крутил обмотанной бинтами головой, ничего не понимая.
И в разгар этого молчаливого противоборства в зал вбежал Ботало, о котором все позабыли, — приперло беднягу еще до спора, и он тихонько выскользнул в коридор.
— Братва! — заорал с порога вор, бледный, как полотно. — Братва! Глянь там чего!.. А чего это вы? — не сразу разглядел он нацеленное друг на друга оружие. — Чего не поделили-то?
— Заткнись, трепло! — цыкнул на него Полбанки. — Лучше подумай, на чьей ты стороне!
— Я?.. А чего?.. Да бросьте вы! Лучше гляньте чего там!..
Первым отреагировал Копченый.
— Пойдем, глянем, — он щелкнул предохранителем «герцога» и сунул его в кобуру, — что там ты откопал. Склад с тушенкой?
Это простое и естественное движение как-то неожиданно открыло клапан в перегретом котле спора, стравив безвредно всю злость, что копилась с начала побега. Люди облегченно задвигались, опуская оружие, послышались шуточки и обычные подначки. На двух старых воров, застывших с автоматами в руках, смотрели с насмешкой, и они, переглянувшись, тоже решили не перегибать палку. Момент был упущен, бежать за уходящим поездом было глупо…
Прежней дружной командой отряд вывалился в коридор, и только Рой приметил, как, задержавшись в дверях, предводитель недобро зыркнул на зачинщиков, всем видом уже показывающих, что они вовсе ничего и не думали такого затевать. Зыркнул, как будто зарубку оставил. На память.
Возбужденный Ботало привел товарищей к темному узкому ходу, ответвляющемуся от основной «магистрали», хоть тускло, но освещенной. Гаал уже забегал сюда пару раз за ночь по «неотложным» делам, и, судя по тяжелому духу, перебивающему затхлый запах подземелья, далеко не он один. Но сейчас всех волновало не сортирное амбре: неподалеку от входа, привалившись к стене, сидел… человек с автоматом на коленях.
— Что за хрень? — изумился один из каторжников. — Я час назад здесь был, никого не было.
— Может, это Колесо? — Старик осторожно ткнул сидящего стволом автомата в плечо.
Фигура легко, будто сделанная из картона, завалилась на бок, загремел по бетонному полу автомат…
— Скелет!!!
— Что ты несешь? — возмутился Полбанки, вытягивая шею: опытный и осторожный вор — а другому и не дожить было до таких лет — держался за спинами других. — Шкилет вчера на проводах сгорел. Дотла!
— Сам посмотри!
На полу действительно валялся человеческий скелет, которому кто-то для смеха накинул на плечи куртку, а на колени положил автомат.
— Кто это такой веселый, а? — разом осмелел Полбанки. — Шутки шуткуете?
— Какие шутки? — Горбатый вертел в руках автомат. — Это автомат Колеса — я сам ему вчера объяснял, что тут нажимать надо и где.
— И что с того? Сам подложил и прячется где-то!
— Единственное оружие подбросить ради шутки? Что-то не верится…
— А вдруг он и правда — сам Колесо? — тихо спросил кто-то.
Все почувствовали, как холодок пробегает по спине. Разом вспомнились россказни про упырей и прочую нечисть, гнездящуюся в таких вот катакомбах. Уголовники потихонечку попятились из вонючей темноты на свет.
И только один Копченый не потерял присутствия духа. Он присел на корточки, не без труда оторвал у костяка руку и постучал ей об пол. Звук получился четкий, будто стучал он куском дерева.
— Кости-то старые, придурки. Высохли давным-давно. Если бы Колесо даже обглодали дочиста, как этого молодчика, мослы были бы свежими. Глядите сами!
Он поднял череп и с треском хватил его об пол, словно глиняный горшок. Каторжники в ужасе отпрянули, а Ботало, которому один из разлетевшихся по бетону осколков попал на ботинок, даже запрыгал на одной ноге, стараясь стряхнуть легкую как пробка костяшку.
— Ну, положим, у Колеса и при жизни мозгов не было… — пробормотал кто-то, и ответом ему был громкий хохот: все будто хотели утопить в истерическом веселье свой недавний ужас.
— Не было!.. — повторяли воры, утирая выступившие на глазах слезы. — Откуда им там быть?..
— Да и клифт на нем не наш, — указал кто-то на знаки различия, едва различимые на пыльной ткани. — У нас ведь старье сплошь красным было, а новье — синее. А это что?
Мундир и правда был армейский, старого образца, буро-зеленого цвета. Его владелец, похоже, пролежал тут не один десяток лет.
— И все-таки… — покачал головой Горбатый. — Кто это все сделал и куда девался Колесо?
— Я думаю… — начал было Полбанки, как где-то, совсем рядом, раздался жуткий хохот, одновременно похожий и непохожий на человеческий.
Бледные каторжники переглянулись и рванули к пультовой: вопрос оставаться здесь или идти дальше снялся сам собой…
* * *
Светлый туннель остался далеко позади. Растянувшись цепочкой, беглецы снова шарили лучами фонариков по хрустящему под ногами мусору, ежеминутно чертыхаясь и кляня на чем свет стоит и друг друга, и тащащего их неизвестно куда Копченого, и «понастроивших все это» неведомых инженеров. Заверения предводителя, что «осталось совсем немного» и скоро они выйдут из-под земли, вызывали только озлобление, грозящее вылиться в новый бунт. И если большая часть отряда еще не повернула назад, то только потому, что между тем местом, по которому они шли, и относительно спокойной пультовой пролегали километры темного, сулящего неизведанные опасности пути.
Каждый час отряд должен был останавливаться, чтобы перегруппироваться. Замыкающими в цепочке идти никто не хотел: побывавшие там уверяли остальных, что видели тени, крадущиеся по их следу, сверкающие из темноты глаза и даже некие светящиеся объекты, постоянно меняющие форму и прячущиеся, стоило только остановиться на них взглядом. Уже знакомый нечеловеческий хохот, то и дело раздающийся то позади отряда, то впереди, мгновенно выветривал самоуверенность даже у самых отпетых уголовников и заставлял беглецов теснее жаться друг к другу. То и дело кто-нибудь, дойдя до точки кипения, открывал огонь в темноту, и лишь чудом никто до сих пор не был убит или ранен рикошетом — отскакивающие от бетонных стен и пола, металлических труб и люков пули жужжали в опасной близости от людей. И каждый раз стрелявший врал, будто видел в темноте нечто угрожающее, хотя по бегающим глазам читалось, что все это — всего лишь результат страха, от которого нервы людей были на постоянном взводе.
Хуже всего приходилось ослепшему бедняге, которому, естественно, оружия не доверили по вполне понятным соображениям. Если остальные хотя бы чувствовали успокаивающую тяжесть смертоносного металла в руках, то он был лишен и этого «допинга», лишь тоненько подвывая от ужаса в середине колонны и отчаянно вертя замотанной бинтами головой на все триста шестьдесят градусов. Слепец каждый раз верил, что именно вот эта стрельба не была ложной тревогой и клыки и когти чудовищной твари уже нацелены на его беззащитное горло… Порой Рою казалось, что невезучий уголовник уже сошел с ума: он беспрестанно бормотал что-то себе под нос, размахивал руками в перчатках, задевая рядом идущих, и было только вопросом времени, кто из озлобленных, взвинченных людей первым всадит в него пулю…
На миг Рою привиделось в темноте хода лицо матери, она улыбалась и манила его к себе. Он даже потряс головой, чтобы отогнать наваждение.
«Нужно идти вперед, там свет, — стучало в мозгу. — Там больше не будет этой темноты и этого ужаса…»
Уголовники уже не ссорились и не палили во все стороны. Они почти бежали вперед, стремясь обогнать друг друга.
— Не туда! — прохрипел Копченый перед очередной развилкой: связанные одной веревкой беглецы, как стадо, рванулись в один из ходов, волоча его, бешено упирающегося ногами за собой. — Не этот ход! Туда нельзя!
Рой снова увидел перед собой лицо матери и вдруг вспомнил лес, мертвецов в красных тюремных робах, свои галлюцинации…
— Капрал Гаал! — услышал он рык предводителя. — Остановить их любой ценой! Это приказ!
Слова команды будто отрезвили бывшего солдата. Ни слова не говоря, он ухватил за воротники комбинезонов ослепшего беднягу и Горбатого, с силой ударил их друг о друга, приводя в чувство, и уперся изо всех сил. Но все было напрасно: тупо прущие вперед уголовники, будто упряжка взбесившихся коней, легко преодолевала их с бывшим бригадиром усилия, равно как и сопротивление присоединившихся к ним товарищей. Повторялась недавняя история: четверо против всех остальных, и трудно было представить, что может переломить ситуацию. Можно было обрезать веревку, но тогда освободившаяся «упряжка» непременно погибнет. Тягучая одурь снова начала заволакивать сознание, Рой видел, как трясут головами его товарищи, и понимал, что на решение остаются считаные секунды.
И тут он вспомнил слышанную в детстве от дедушки историю. Это произошло с их дальними предками, осваивавшими дикую тогда территорию Великой Степи, которая теперь превратилась в пустыню. Упряжка коней, запряженная в фургон с переселенцами, понесла, и повозка вот-вот могла разбиться. Виной всему был один конь, не ко времени ужаленный оводом, но остальные, пытаясь повиноваться вознице, ничего не могли поделать. До края обрыва оставалось всего ничего, когда пращур Роя спас ситуацию, уложив из своего мушкета взбесившееся животное. Повозка была спасена, а вместе с ней беременная прапрабабка Роя. Одна пуля спасла весь их род.
«Мой род тоже обрывается на мне!..»
Гаал сорвал с плеча автомат, но тут один из уголовников, раньше шедший предпоследним, отпихнул айкра, бегущего рядом, и ударом ножа обрезал веревку. Равновесие почти восстановилось, а грохот очереди, выпущенной Роем в потолок, и посыпавшиеся осколки бетона позволили стряхнуть наваждение остальным.
— Прочь отсюда! — сорванным горлом кричал Копченый, и никто даже не обернулся вслед исчезнувшим в темноте уголовникам.
Капралу представлялось скользкое чудище, ломающее своими щупальцами заманенных им в ловушку людей, трещащие кости и рвущаяся ткань комбинезонов. Он был в одном шаге от того, чтобы тоже перерезать веревку и броситься назад. Не спасти товарищей — так отомстить за них коварной твари…
Он уже нащупал рукоять ножа, когда впереди замаячил тусклый отблеск…
Глава 15
Могучая река плавно несла к близкому океану мутные вздувшиеся воды, местами сплошь сокрытые под сломанными ветвями и прочим мусором — в верховьях, наверное, прошли обильные дожди, растерявшие силу по дороге и добравшиеся сюда, к устью, гнилой обложной моросью. Водяная взвесь пополам с туманом скрадывала противоположный берег и расстилающийся за ним лес. Если глядеть на морщинистую гладь, расплывающуюся в мареве в какой-то полусотне метров, казалось, что весь мир — плоский, как бумажный лист. Или того хуже — как его жалкий обрывок, плавающий в океане белесой мути. Что нет больше огромных городов, бескрайних равнин и высоких гор. Только бесконечное во всех направлениях сырое месиво, похожее на комок раскисшей в луже ваты…
— Может, хватит там мечтать? — раздался из глубин ржавой громадины гулкий дребезжащий голос. — Я дождусь когда-нибудь ключа или мне самому за ним вылезти?
Рой встрепенулся и загромыхал ботинками вниз по металлической лестнице, именуемой трапом.
Подземные приключения завершились к вечеру, а уже в темноте поредевший отряд вышел к реке — одному из многочисленных рукавов Голубой Змеи, на которые она разбивалась перед впадением в океан. Последние десятки метров пришлось буквально прогрызаться через густое переплетение растительности, для которой регулярно удобряемые щедрыми разливами земли были настоящим раем земным. Измотанные донельзя путники повалились кто где стоял, едва оказались под крышей — в каком-то огромном ангаре из проржавевшего до дыр гофрированного металла. Копченый даже кулаками не мог заставить измотанных беглецов подняться, и караулить сон товарищей пришлось поочередно ему самому, Рою и айкру. Хотя последнему Гаал, на месте командира, не доверил бы и вилки, не то что боевого оружия — слишком прочно сидела в памяти многолетняя ненависть к островитянам-головорезам.
А наутро выяснилось, что ангар, заваленный проржавевшим хламом, — часть еще одного осколка Империи: базы военно-морского флота Его Величества, некогда мощнейшего на Саракше. Чего стоил один только дредноут «Эрран Шестой», легший на грунт еще четверть века назад — многотонная фугаска разворотила всю его носовую часть, — и теперь, стараниями неутомимой реки, превратившийся в остров. Ржавые башни главного калибра, в стволах орудий которых легко мог поместиться взрослый человек, диковато смотрелись среди росших на палубе деревьев, а надстройки, облюбованные под гнездовья морскими птицами, напоминали оранжевые стальные утесы. Больше всего Роя поразил огромный имперский флаг, до сих пор тяжело свисающий с мачты мертвого, но так и не побежденного гиганта. Прорезиненной ткани мало что сделалось за пролетевшие над палубой флагмана Западного Флота годы, и из-под грязи и потеков птичьего помета до сих пор проглядывали геральдические звери и Большая Императорская Корона. И Рой не мог удержаться, чтобы не встать вслед за бывшим бригадиром навытяжку, отдавая честь флагу, под которым ему не довелось служить…
Теперь отстиранный дочиста и приведенный в порядок — заштопаны дыры и подрублен разлохматившийся край — штандарт лениво развевался над крупным некогда портом: бродягам, в общем-то, было все равно, что за «тряпка» реет у них над головой. Однако ляпнувший такое вслух Старик заработал в зубы от Копченого и заткнулся — он вообще чувствовал себя не в своей тарелке после гибели Полбанки, — и остальные благоразумно молчали.
Отряд собрался на единственном судне, пригодном для морского перехода, — военном транспорте «Отан Тууку» (никто не смог припомнить эту выдающуюся личность), пришвартованном к грузовому причалу напротив портовых складов, превратившихся в зеленый лабиринт. Давным-давно там что-то горело и взрывалось так, что ни одного здания не уцелело.
Копченый охотно выбрал бы для дальнейшего пути что-нибудь другое — например, эсминец, благо два из четырех еще держались на плаву, — но управлять крупным боевым кораблем с малочисленной необученной командой не стоило и мечтать. Он предпочел бы какое-нибудь иное судно и по другой причине: трюмы «Отана» оказались под завязку набиты крупнокалиберными снарядами, должно быть предназначавшимися для «Эррана Шестого» и других тяжелых кораблей. Слава Мировому Свету, пороховых картузов и детонаторов к ним не было, только сами стальные чушки по полтонны весом, но стоило только представить, сколько взрывчатки находилось в каждой из них, если от взрыва такого снаряда оставалась воронка размером в половину стадиона, как желание шутить с «веселым грузом» пропадало подчистую. Транспорт, вероятно, только начали разгружать: один из трюмов был открыт, над его зевом нависала, скрипя на ветру, стрела портового крана, а на причале, намертво приржавев к рельсам, застыли несколько вагонеток с десятком выгруженных «болванок». Закончить разгрузку не стоило и мечтать: источенный коррозией кран держался на честном слове, и то, что он еще не обрушился, само по себе было чудом. И трюм-то пришлось задраивать с огромным трудом.
Оставалась сущая косметика заставить работать без перебоев капризничающие пока судовые машины и вывести «Отана» в океан. А там рукой подать до не известной пока никому цели путешествия.
— Сушей мы не пройдем, — пресек в зародыше Копченый попытки спутников возражать против опасного и отдающего авантюризмом плана. — Там на десятки километров джунгли, не хуже тех, что вы уже видели. Да к тому же еще несколько притоков Змеи и болота, болота, болота… А дальше начинается пустыня. Много мы сможем унести с собой питьевой воды на горбу? То-то… А на суденышке этом прокатимся с комфортом. Мой айкр, — бывший бригадир хлопнул по плечу невозмутимого Туурлана, — на Архипелагах был офицером и разбирается в мореходстве.
— Не маловато ли одного моряка, а, Копченый?
— Так у нас и не один. Вот, господин Луду, — командир кивнул на зардевшегося интенданта, — тоже окончил в свое время Императорский Военно-Морской Корпус. Вы ведь начали службу моряком?
— Мичманом флота Его Величества… Успел походить на линейном корабле «Эрран Третий» и крейсере «Адмирал Сэбшу».
— Видите, какой послужной список? Неужели нам не хватит двух славных офицеров, чтобы управлять этим корытом? Назначаю вас капитаном, господин Луду!
— А себя кем? — съязвил Старик. — Адмиралом?
— Адмиральские чины присваивались только Его Величеством, — отрезал Копченый. — Мне хватит и моего бригадирства, — он погладил погон кителя, который, как успел заметить Рой, уже был приведен в соответствие с настоящим чином. — А ты, если хочешь, можешь быть хоть генералиссимусом. Присвоим Старику чин генералиссимуса, а, команда?!
Бывшие каторжники захохотали: уж очень не подходил для такого звания старый вор.