Широши намеренно пропустил ехидную реплику Савелия мимо ушей:

— Молоканов, которому в чем, в чем, а в хитрости не откажешь, умудрился обманом ввести Чжао Бину роковой наночип. Я сразу заметил, что он резко изменился и стал неадекватен. Совместными усилиями с Эльзевирой нам удалось этот наночип нейтрализовать.

А как вы поняли, что профессору ввели наночип? — заинтересованно спросил Водоплясов. Он как изобретатель гордился тем, что наночип практически нельзя было обнаружить.

Поверьте, Иннокентий, я ни о чем не догадывался, — Широши был искренен в своем признании.

Тут Водоплясов радостно хмыкнул.

Я, собственно, толком тогда и не знал, что это за штука, наночип, — продолжил Широши, — но неадекватность поведения моего старого знакомого, его немыслимые реакции на мои слова неминуемо привели меня к выводу, что он находится под каким‑то чуждым воздействием. Сначала я подумал, что ему ввели сильные психотропные средства или же он сам стал принимать сильнодействующий наркотик. После того как мы с Эльзевирой над ним поработали, он страшно побледнел и очень обессилел. Пришлось отвезти его домой. На следующее утро мы с ним встретились, и он мне поведал историю своего знакомства с Молокановым, вместе с которым они открыли клинику. Чжао Бин догадывался, что в его клинике по указанию Молоканова над некоторыми, особо отобранными, пациентами проводятся некие загадочные манипуляции. Он сам почти дошел до идеи наночипа, особенно после того, как от него освободился. Я запросил своих ученых, и они подтвердили и потенциальную возможность вашего изобретения, Иннокентий. Теперь следовало добыть доказательства, и тогда ученик Савелия Кузьмича проник в дом Молоканова, а потом на помощь ему явились мы…

Да уж, — вмешался в плавную речь Широши Савелий, — опоздай мы хоть не несколько минут, врятли бы мы так мирно здесь все разговаривали. Но я так до сих пор толком и не понял, к чему стремился Молоканов? Разбогатеть?

На определенной стадии только разбогатеть, — ответил Широши, — но потом ему стало мало богатства, и он возжелал власти. И самое страшное, у него это могло получиться. Массовая вакцинация населения России под видом профилактики атипичной пневмонии, а на деле — введение наночипов дало бы ему неограниченные возможности манипулировать огромными массами людей. Выполнение его амбициозного плана серьезно тормозилось тем, что наладить промышленный выпуск наночипов было не только технически сложно, но и рискованно… Практически все использованные им наночипы изготовлены нашим уважаемым гостем, который работал на Молоканова с утра до утра. Теперь‑то вы понимаете, Савелий Кузьмич, зачем я завожу на остров все эти глубоко мне ненавистные железки? Бесценность головы господина Водоплясова, который единственный на земле знает секрет изготовления наночипа, требует особых мер предосторожности. Разве не так?

Там, в Москве, Бешеный просто помогал Костику найти осторожного и безжалостного убийцу. Ни о каком наночипе оба они и слыхом не слыхивали, но после даже беглого рассказа Широши Савелий понял, что тот, безусловно, прав.

– Как дела на ферме твоего отца?

А значит, ты и вправду настоящий гений, Кеша! — уважительно произнес Бешеный.

– На ферме моего отца?

Не привыкший к комплиментам, скромняга Водоплясов покраснел как рак и пробормотал:

– Да.

— Ну уж, какой я гений, это вы хватили… Я придумал чего‑то, это людям только один вред принесло, а вы меня все хвалите и хвалите…

– Ну… нормально, думаю. В это время года там ничего особо не происходит.

Скромность, конечно, украшает человека, — строго проговорил Широши, — однако же самоуничижение паче гордости. Вы, Иннокентий, должны понять. Что вам грозит страшная опасность, и притом с разных сторон…

– Разве ты не туда ездил?

Кешенька, милый, горе‑то какое, что ж делать‑то нам, ведь убьют нас с тобой, схватят, мучить будут, а потом точно убьют, — заголосила Алевтина и залилась потоками слез, припав к груди Иннокентия.

– Нет. Не совсем.

Тот, явно стыдясь этого спонтанного взрыва эмоций, крепко обхватил ее за плечи и строгим голосом сказал:

– Не совсем?..

— Успокойся, Аля, подумай сама, кто нас на этом острове найдет? Аристарх помер, а где мы, никто не знает. Может, мы в его взорванном доме смерть свою и нашли!

– Ну, то есть нет. Я хотел заехать на ферму, но меня отвлекли.

Именно так все и подумают, — авторитетно поддержал его Савелий. — И потом, нечего зря панику сеять. Феликс Андреевич — человек осторожный и предусмотрительный. Вы теперь под его защитой, да и я не лыком шит.

– И чем же ты занимался?

Казалось, тон Савелия и его слова убедили Алевтину — она перестала голосить и рыдать, только еще немного повсхлипывала. Видно, и в ней глубоко засел страх перед Молокановым, который регулярно угрожал Иннокентию и женщине скорой и жестокой расправой.

– В основном – зверел, – ответил Ман. – И пытался убивать волков.

После эмоционального выплеска Алевтины Широши выглядел немного сконфуженным — он привык иметь дело с сильными, разумными людьми, умеющими управлять своими чувствами, а потому, похоже, реакция простой деревенской бабы была для него в диковинку. Вытирая слезы, устыдившаяся Алевтина убежала в дом.

Испытывающий смутное чувство досады, Савелий обратился к Широши:

Рашид нахмурился, однако не стал расспрашивать дальше.

— Вы бы лучше не темнили, как обычно, по поводу каких‑то неясных, но страшных угроз, исходящих от всесильных противников, а объяснили бы толком, что к чему и почем. А то в результате своими недомолвками девушку до слез довели!

От мимолетной сконфуженности Широши не осталось и следа:

– Ты, как всегда, несерьезен.

— Я давно вам обещал, Савелий Кузьмич, рассказал подробно, кто нам с вами противостоит.

– Что там за цветы? – спросил Ман, меняя тему.

— Обещать‑то обещали, но так ничего и не рассказали! — с очевидной иронией подхватил Савелий.

Раньше у нас были другие неотложные дела, и я не хотел отвлекать ваше внимание, Савелий Кузьмич. Теперь настало время. Я все расскажу вам сегодня вечером после ужина, — строго объявил Широши и внятно добавил. — Разговор у нас будет чисто мужской.

Рашид взглянул на дальний берег водоема:

Понятно, — выдохнул все еще немного смущенный поведением Алевтины Иннокентий.

Не произнеся более ни слова, Широши легко поднялся из низкого плетеного кресла и отправился на причал.

– Фиолетовые?

Чтобы убить время до ужина, Савелий предложил провести небольшую экскурсию по обжитым частям острова. Водоплясов кликнул Алевтину, которая с радостью присоединилась к ним.

Не миновали они, естественно, и вольер с морскими свинками. Водоплясова на кресле закатили внутрь, и Савелий с какой‑то глуповатой и необъяснимой ревностью наблюдал, какой восторг у зверюшек вызвало появление Иннокентия. Они буквально впали в радостную истерику — пища и урча, прыгали вокруг кресла, пытались забраться на колеса, но скатывались вниз и лезли снова. Успокоились они только тогда, когда Савелий посадил их на колени к Иннокентию, где они уютно устроились, преданно глядя на него блестящими глазками–бусинками. На Алевтину, которая спросила Савелия, кусаются ли они, свинки не обратили ни малейшего внимания.

– Да. Как они называются?

Савелий крикнул по–английски проходившему мимо Раму, и скоро темнокожий малый в шортах принес бананы, плоды манго и папайи и преданно любимые свинками простые свежие огурцы. Иннокентий с удовольствием покормил зверюшек, которые после еды доверчиво задремали у него на коленях.

– Садабахар – то есть «вечнозеленые». Потому что у них круглый год весна. Они очень живучие, избавиться от них непросто. По мне, они очень красивые, но растут иногда в самых неприглядных местах… – Он помолчал. – Некоторые называют их «бихайя» – бесстыжие.

В тени на листьях спали два маленьких пушистых комочка. Показывая на них Иннокентию и Алевтине, Савелий сказал:

Одна мысль привела к другой, и Рашид надолго погрузился в раздумья.

— Вон, видите, там детишки их дрыхнут.

– О чем думаешь? – наконец спросил Ман.

— Ой, какие маленькие, какие пушистые, — заверещала Алевтина, хотя вряд ли могла толком их рассмотреть, и вдруг потупившись, тихо сказала:

– О матери, – ответил Рашид и, помолчав еще немного, продолжил: – Я ее очень любил, благослови Господь ее душу. Женщина она была благочестивая и образованная, любила нас с братом всей душой, лишь жалела иногда, что не смогла родить дочку. Может, поэтому… в общем, только она и поддержала мое желание учиться. Хотела, чтобы я выбился в люди и что-то сделал для этого места. – Последние слова Рашид произнес с горечью, почти презрительно. – Но из-за любви к матери я вынужден был связать себя обязательствами… Что же до отца, то ему в этой жизни ничего не нужно, кроме земли и денег. Даже дома я вынужден держать язык за зубами. Бабá при всем его благочестии многое понимает – куда больше, чем кажется на первый взгляд. А отец презирает все, что мне дорого. В последнее время в доме многое поменялось, и мы стали ладить еще хуже.

Ман догадался, что Рашид имеет в виду появление второй жены. А тот пылко и гневливо продолжал:

— Нам бы с тобой, Кешенька, тоже маленького завести.

– Ты только оглядись по сторонам! И вспомни историю. Ничего не меняется. Старики оберегают свою власть и свои убеждения, то есть грешат вовсю, а молодым не оставляют права ни на ошибку, ни на помыслы о каких-либо переменах. Потом, слава богу, они умирают и больше не могут вредить миру. Но к тому времени мы, молодые, стареем – и так по кругу. В соседней деревушке дела обстоят еще хуже. – Рашид показал пальцем на близнеца Дебарии, деревню под названием Сагал. – Там народ еще более благочестивый – и, конечно, зашоренный. Я тебя познакомлю с единственным достойным человеком во всей деревне. Как раз к нему шел, когда увидел, как ты тут испытываешь судьбу, плавая в одиночестве. Ты увидишь, до чего его довели односельчане, – по их мнению, он, разумеется, просто навлек на себя гнев Божий.

Иннокентий строго взглянул на нее:

Ман потрясенно слушал эти речи. До поступления в Брахмпурский университет Рашид получил традиционное религиозное образование, и Ман знал, как тверда его вера в Аллаха и Коран, слово Божие, переданное людям через пророка. Настолько тверда, что Рашид даже не стал прерывать разучивание суры из Корана с Тасним, когда его вызвала к себе Саида-бай. Однако созданный Господом мир, его неустроенность и несправедливость явно возмущали Рашида. Что же до старика, то его Рашид уже упоминал, когда они впервые обходили окрестности, но тогда Ман был не настроен смотреть на разнообразные мучения деревенских жителей.

– Ты всегда так серьезно к этому относился? – спросил Ман.

— Сам черт вас, баб, не поймет! То ты меня хоронишь, то через пять минут детей хочешь. Если со мной что случится, кто вас с дитем кормить‑то будет?

– Отнюдь, – ответил Рашид, криво усмехаясь. – Отнюдь. В юности я думал только о себе и больше всего любил помахать кулаками. Ну да я тебе уже об этом рассказывал, верно? Как и свойственно ребенку, я смотрел по сторонам и подмечал закономерности. Деда моего в округе очень уважали: люди часто приходили к нему за советом, просили разрешать их споры. Порой он делал это при помощи кулаков. И конечно, я пришел к выводу, что человека чтут и уважают именно за крепкие кулаки. Поэтому тоже начал пускать их в ход. – Рашид умолк на минуту, поднял глаза на медресе, а потом продолжал: – В школе я вечно со всеми дрался. Находил себе жертву и избивал. Мог запросто подойти к какому-нибудь мальчишке на дороге или в поле и залепить ему пощечину – просто так, без причины.

Я много детей хочу, штук пять, — словно не слыша ответа Иннокентия, сообщила Алевтина.

Ты вот что Аля, пойди‑ка погуляй, у меня с Савелием мужской разговор будет.

Ман засмеялся:

Алевтина безропотно покинула вольер и направилась к океану. Савелий недоумевал, что за секрет Водоплясов собрался с ним обсуждать. Повертев головой и убедившись, что кроме свинок рядом никого нет и никто их не может услышать, тот вполголоса спросил:

— Ты что‑нибудь знаешь про этого Феликса Андреевича?

– Да, помню, ты рассказывал.

Савелий немного опешил, но потом решил придерживаться правды:

— Хотя мы и общаемся довольно давно, но знаю я о нем не так много. Вроде как он крупный бизнесмен мирового уровня, но с такими закидонами, каких у бизнесменов быть не должно. Человек порядочный, в чем я лично несколько раз убеждался. Случалось, попадали мы с ним в разные лихие переделки, где он себя проявил самым лучшим образом. Несмотря на то что он любит выпендриваться и мы часто спорим, в разведку я бы с ним, не раздумывая, пошел.

– Ничего смешного тут нет, – сказал Рашид. – И моим родителям тоже было не до смеха. Мать почти никогда не поднимала на меня руку – хотя пару раз было дело. Зато отец регулярно меня поколачивал. Бабá – самый уважаемый человек в деревне – очень меня любил и нередко спасал от побоев. Я был его любимчиком. Помню, он не пропускал ни одной молитвы. Поэтому я тоже исправно совершал намазы, хотя учился хуже некуда. После драк отец жаловался на меня деду. Помню, однажды тот в наказание велел мне присесть сто раз, зажав уши. Рядом стояли мои приятели, и я сказал, что не стану этого делать. Может, мне и сошло бы это с рук, но мимо проходил отец, и он был так потрясен моим ослушанием и дерзостью, что прямо при всех ударил меня кулаком по лицу, очень сильно. Я заплакал от боли и стыда, а потом решил убежать из дома. И далеко убежал, между прочим, до манговой рощи за молотильней на краю деревни, но потом кого-то послали вернуть меня домой.

Ты сказал именно то, что я хотел узнать! А тебе я, Савка, сам не знаю почему, верю. — Водоплясов широко улыбнулся.

Ман завороженно слушал, словно то была очередная байка гуппи.

Глава 2

– Это случилось еще до того, как ты сбежал к Медведю? – уточнил он.

СМЕРТЬ АНТИКВАРА

– Да, – ответил Рашид. Осведомленность Мана его немного покоробила. – Потом я начал потихоньку прозревать. Кажется, это случилось в семинарии Варанаси, куда я уехал учиться. Ты наверняка о ней слышал, она знаменита на всю страну и пользуется большим почетом в академических кругах, но это ужасное место. Поначалу меня не принимали из-за плохих оценок, однако я сумел здорово подтянуть учебу: за год вошел в тройку лучших учеников, а в классе у нас было шестьдесят мальчишек. Я даже драться перестал! Из-за условий, в которых мы жили, я заинтересовался политикой и стал организовывать студенческие митинги. Мы боролись с несправедливостью и жестоким обращением в семинарии. Наверное, тогда я впервые заинтересовался реформами, но социалистом еще не стал. Мои бывшие школьные приятели только дивились этим переменам – и, наверное, истовость моих убеждений немного их пугала. Один из них стал дакойтом. Теперь они слушают мои речи о переменах и благоустройстве деревни и считают меня сумасшедшим. Но Аллах знает: здесь есть чем заняться. Вот только времени на нас у Него нет, сколько ни совершай намазы. Что же до законов… – Рашид встал. – Идем. Уже поздно, а мне еще надо кое-кого проведать. Если я не вернусь в Дебарию до захода солнца, придется совершать намаз вместе со старейшинами этой деревни – теми еще ханжами. – Сагал в его глазах явно был рассадником несправедливости и беззакония.

— Вам еще мартини?

– Ладно, – сказал Ман. Ему стало любопытно, кому же Рашид хочет нанести визит. – Возьмешь меня с собой?

Грегор Ангулес вздрогнул, услышав воркующий девичий голосок. Он настолько глубоко задумался, что не был готов к такому внезапному вторжению в свои мысли.

10.14

Блондиночка–стюардесса, юное создание в сине–белой форме компании «Британские авиалинии», весело улыбалась. Грегор непонимающе посмотрел на девушку и нахмурился. Стюардесса мгновенно стерла с лица задорную улыбку и вернула на ее место дежурное вежливое выражение. Ангулес мысленно выругал себя за грубость.

На подходе к хижине старика Рашид немного рассказал Ману о его жизни:

Извините, милая, — Грегор мягко улыбнулся. Разумеется, еще мартини. Белого, со льдом и кусочком лайма.

– Ему лет шестьдесят, он из очень богатой семьи. У него было много детей, но почти все они умерли, кроме двух дочерей, которые сейчас по очереди за ним ухаживают. Он славный человек, никогда никому дурного не делал… И у него много братьев, они все обеспеченные, причем богатство нажили нечестным путем, купаются в деньгах и нарожали детей, а родного брата довели до такой плачевной жизни. – Рашид умолк, затем добавил: – Знаешь, люди судачат, что это проделки джинна. Джинны ведь злые создания, но часто ищут компании добрых людей. В общем…

Если подсчитать, сколько он налетал часов в качестве пассажира всевозможных авиалиний, то получится внушительная цифра со многими нулями. Пожалуй, эта цифра будет близка к той, которую он получит в качестве премиальных от российского правительства за удачно проведенную операцию в Лондоне.

Рашид резко замолчал. По узкой улице им навстречу шел высокий, почтенного вида старик. Они поздоровались: старик доброжелательно, Рашид угрюмо.

Грегор Ангулес, самый известный и самый недоступный московский антиквар, родился в бедной семье понтийского грека, в пропахшем ставридой и мидиями рыбацком поселке неподалеку от Нового Афона, на побережье Черного моря. Его отец целыми днями чинил сети и конопатил длинную лодку, бросая неодобрительные взгляды на сына. Грегор рос не таким, как другие дети. Он любил ходить в школу, мучил учителей вопросами, выходившими далеко за рамки школьного курса, и клянчил у отца деньги на покупку книг. Книги занимали все время Грегора, свободное от помощи отцу. Отец вздыхал, теряясь в догадках: в кого уродился этот парень? В море от него было мало толку.

– Это как раз один из братьев, – несколько мгновений спустя пояснил он Ману, – один из тех, кто обманом лишил его доли семейного состояния. Местные уважают этого проходимца. Когда имам в отъезде, он часто руководит молением в мечети. Мне с ним даже здороваться неприятно.

Как только Грегор окончил школу, он тут же уехал в Москву, забыв даже попрощаться с родителями. На экзаменах в МГУ Грегор произвел форменный фурор, поразив экзаменаторов глубиной познаний, удивительных для юноши его возраста. С блеском закончив факультет истории искусств, Грегор нашел себе тихую работу консультанта в Третьяковской галерее.

Они вошли в тесный двор, и их взору предстало странное зрелище.

Работы было мало, зарплаты хватало разве что на сигареты. Но музейная жизнь не очень интересовала молодого человека. Его привлекали старинные вещи, которые имели особую историю.

Однако антиквариат интересовал его не просто так. Грегор Ангулес желал обладать всеми этими вещами. Он мечтал создать собственную коллекцию, равной которой не было еще в России, а может быть, и в мире. Он мечтал об этом с детства, когда прятался от палящего солнца под дырявой отцовской лодкой, лежа на прохладном песке и листая потрепанный том «Истории искусств», украденный из пункта приема макулатуры.

К колышку в земле неподалеку от кормушки были привязаны два тощих бычка. Козел лежал на чарпое рядом с маленьким ребенком, над красивым лицом которого вились мухи. Забор порос травой; к нему была приставлена метла из веток. Прямо на гостей смотрела серьезным взглядом хорошенькая девочка лет восьми в красной одежде, державшая за крыло дохлую ворону с единственным мутным глазом. Ведро, разбитый глиняный горшок, каменная плита, скалка для измельчения специй и еще несколько предметов смутного предназначения в беспорядке валялись по двору, будто никому не было до них дела.

Судьба коллекционера–антиквара в Москве тяжела и опасна. Грегор научился обманывать, хитрить, выпрашивать, уговаривать и выслеживать. Начав с пары медных самоваров, выигранных в карты в студенческом общежитии и перепроданным богатым японским туристам за бешеные деньги, к шестидесяти пяти годам Ангулес стал владельцем великолепного собрания редкостей, обладать которыми жаждали многие музеи мира.

На крыльце полуразвалившейся двухкомнатной тростниковой хижины стоял продавленный чарпой, а на нем, на грязных лохмотьях в зеленую клетку, лежал старик: худое изнуренное лицо и тело, впалые глаза, седая щетина, торчащие кости. Руки его были скручены артритом и походили на клешни, тонкие иссохшие ноги тоже скрутило. Казалось, ему лет девяносто и он при смерти. Однако говорил он громко и ясно. Заметив гостей, он вопросил (поскольку видел очень плохо):

Но в последнее время что‑то странное происходило с Ангулесом. Он очень изменился. Перестал пополнять коллекцию и даже расстался с некоторыми предметами, безвозмездно передав их в российские музеи. Его близкие лишь пожимали плечами, гадая о причинах такого поведения. А никакого особого секрета и не было.

– Кто? Кто это?

Ангулес просто не захотел быть похожим на тех, кто стремительно разбогател в темные, страшные 1990–е годы, а теперь пытался изо всех сил создать себе репутацию порядочных и честных граждан. Кое‑кто из российских скоробогатеев решил, что проще всего добиться этого, прославившись как коллекционер старинных штучек. Во–первых, прославишься как покровитель искусств. Во–вторых, это еще и хорошее вложение средств, учитывая то, как стремительно растут цены на антиквариат.

Многие из них посещали антикварный салон Ангулеса на Тверской, рядом с гостиницей «Палас», со многими из этих неприятных господ Грегор был знаком лично. Никакой радости это общение ему не доставляло. Российские богатенькие молодчики ни ухом ни рылом не ведали, что такое искусство. Первый вопрос, который они задавали в антикварном салоне, завидев интересный предмет старины: «Сколько стоит?»

– Это я, Рашид, – громко ответил Рашид, зная, что и на ухо старик туговат.

Грегор скучал, постепенно отошел от дел и позволял себе лишь работу по особому заказу российского правительства. Да и то если ему это нравилось.

– Кто?

Расположившись в удобном кресле аэробуса, отпивая мелкими глотками кисло–терпкий мартини, Ангулес вспоминал о том, как ловко он провернул дело, которое казалось невыполнимым.

– Рашид.

Суть дела заключалась в том, что на торги британского аукционного дома «Сотбис» были выставлены две уникальные шашки изумительной работы и со своей историей, из‑за которой стоимость этой пары предметов стремительно возросла. Согласно информации, содержавшейся в иллюстрированном каталоге «Сотбис», разосланном всем потенциальным участникам торгов, эти шашки были преподнесены казачьим сообществом России лично Его Величеству царю Российскому Александру II, в благодарность за все добро, сделанное для родной земли и ее народа.

Стартовая цена шашек, заявленная в каталоге, составляла четыре миллиона долларов, по два за каждую. Одна шашка была предназначена для ношения с парадным мундиром, вторая, более скромная, но от этого не менее ценная — для простого мундира, в котором царь совершал обход караула Зимнего дворца.

– А, здравствуй! Когда приехал?

Мы искренне надеемся, что вы, Грегор, сумеете доказать, что мы, россияне, заинтересованы в возвращении на родину наших национальных святынь. — Такими двусмысленными словами напутствовал Грегора министр культуры Сергей Прыткой.

Ангулес улыбнулся, оценив осторожность министра. У государства не было денег на приобретение этих предметов, но зато присутствие на аукционе уполномоченного представителя России должно было произвести впечатление на прессу и организаторов аукциона.

– Да вот только что, жену в деревню перевез. – Рашиду не хотелось говорить, что из Брахмпура он вернулся довольно давно, а к нему пришел только сейчас.

Вы умеете торговаться, вы знаете местную публику — таких же честных коммерсантов, разбирающихся в искусстве, как вы.

Так говорил министр, пожимая руку Ангулесу. Глаза министра были тоскливы. Прыткой понимал, что никакой надежды на то, что шашки займут положенное им место в Оружейной палате Кремля, не было вовсе.

Старик обдумал его слова и спросил:

Я приложу все усилия, чтобы оправдать ваше доверие и доверие всей страны, — также высокопарно и двусмысленно ответил Грегор.

Ангулес никогда и ни с кем не обсуждал свои планы.

– Кто это с тобой?

Именно поэтому у меня всегда все получается, — в минуту откровения поведал он своей молодой жене Людмиле, собираясь в дорогу.

Ты уверен, что тебе удастся заполучить эти сабли? — недоверчиво спросила жена.

– Один бабý из Брахмпура, – ответил Рашид. – Из хорошей семьи.

Людмила обожала Грегора, но в антикварных делах разбиралась плохо. Ангулес улыбнулся. Он прощал жене незнание таких мелочей, как разница между шашкой и саблей. У Людмилы была масса других достоинств, за что Ангулес ласково называл ее «лучшим экспонатом в моей коллекции редкостей».

Давай‑ка, милая, присядем на дорожку, — предложил Ангулес, — и я тебе кое‑что расскажу о том, что должно произойти на торгах. И произойдет обязательно! Верь мне.

Ман не знал, как отнестись к этому краткому описанию своей персоны, но решил, что «бабý» – уважительное обращение к мужчине в здешних краях.

Людмила нисколько не сомневалась в правоте мужа и лишь кивнула. Она была занята тем, что готовила чай с бергамотом и лимонником.

Старик немного подался вперед, потом со вздохом лег обратно.

Отведав любимый напиток, Грегор продолжил:

— Для участия в торгах необходимо сделать заявку заранее. Список участников торгов не известен никому. — Ангулес, улыбнувшись, продолжил: — Но его знают все.

– Как там в Брахмпуре?

Это как же? — искренне изумилась Людмила.

Таков наш мир, — со значением пояснил Грегор, — мир собирателей антиквариата. Мы знаем друг о друге все. Почему? Да потому что в коллекционировании старинных вещей главное — даже не само обладание этой вещью.

Рашид кивнул Ману.

А что же?

Главное — это напряженный риск, на грани смертельного риска. И самый волнующий момент — это когда ты в самом финале, вдруг, внезапно, извлекаешь из рукава козырного туза и бросаешь его на стол.

– Все еще жарко, – ответил тот, не зная, какого ответа от него ждут.

Людмила непонимающе пожала плечами. Грегор поторопился пояснить.

– Отвернись-ка вон к той стене, – тихо велел Рашид Ману.

Ну, это я образно говорю. Я имею в виду то, что мы, антиквары, знаем друг о друге все, но мечта каждого — получить какую‑то информацию, которая позволит обставить прочих конкурентов. Это очень трудно, даже невозможно. — Грегор встал и, целуя супругу ка прощание, грустно добавил: — Ты должна гордиться своим мужем. Я — творец невозможного. Я могу все!

Ман без вопросов повиновался, но не сразу, поэтому успел краем глаза увидеть хорошенькое светлое лицо молодой женщины в желтом сари, которая поспешно скрылась за квадратным столбом, подпирающим крышу крыльца. На руках она держала того самого ребенка, что спал на чарпое. Из своего импровизированного укрытия женщина, соблюдавшая пурду, присоединилась к разговору. Девочка в красном куда-то забросила ворону и отправилась играть с мамой и братиком за столб.

Не прошло и суток, как Ангулес блестяще доказал правоту своих слов. В Лондоне произошла история почти детективная, даже скорее смахивающая на триллер.

За два часа до начала торгов аукциона «Сотбис» состоялся не очень приметный антикварный аукцион в парадном зале «Шопен» шикарной гостиницы «Виндзор» в самом центре Лондона. На торги была выставлена коллекция лорда Беллфонта, владельца нескольких замков в Шотландии и хозяина половины всех газет Великобритании. Лорд увлекался скупкой старинного оружия и являлся обладателем лучшей коллекции в Европе, уступавшей разве что знаменитому собранию оружейных редкостей семейства Оксов–Сульцбергеров в Америке.

– Это была его младшая дочь, – пояснил Рашид.

Среди прочих предметов значилась «Шашка русской работы, с инкрустациями золотом, чеканкой на темы псовой охоты, середина XIX века». Фото шашки по каким‑то причинам отсутствовало.

– Очень красивая, – ответил Ман. Рашид бросил на него строгий взгляд.

Едва начались торги, как разразился форменный скандал. Заявленная для продажи шашка оказалась с виду родной сестрой той шашки, которая была заявлена в каталоге аукциона «Сотбис». И это при том, что выставленная в «Сотбис» была заявлена как «уникальный экземпляр, единственный в своем роде».

Лорд Беллфонт немедленно снял с торгов принадлежавшую ему шашку, но владельцы аукциона «Сотбис» этого сделать не могли. Устав аукционных торгов, проводящихся уже две сотни лет, никогда не менялся и не позволял снимать предметы с торгов в день продажи.

– Да вы присядьте на чарпой, прогоните козла, – гостеприимно обратилась к ним женщина.

Нетрудно догадаться, что не нашлось желающих торговаться даже по заявленной цене в четыре миллиона. Как ни старался взмыленный аукционер привлечь внимание публики, как ни набивал цену, но снижать ее пришлось. Цена стремительно летела вниз. Аукционист периодически советовался по телефону с неизвестным владельцем шашек. Вероятно, тому не терпелось избавиться от них за любую цену.

И когда Ангулес предложил за обе шашки сто тысяч, торги были прекращены.

– Хорошо, – кивнул Рашид.

Перед отъездом в Лондон он рассказал верной Людмиле, что так и будет, даже расписал детально, час за часом, как будет все происходить. Грегор не боялся утечки информации. Жена — единственный человек, которому он доверял полностью.

— Еще в 1923 году, в Париже, по заказу влиятельной эмигрантской организации, была изготовлена очень хорошая копия одной из шашек. Понадобилось это для того, чтобы продать ее некоему американскому миллионеру, а полученные деньги использовать для покупки оружия, предназначенного на борьбу с советской властью.

С того места, куда они сели, Ман мог то и дело поглядывать украдкой на молодую женщину с детьми, – конечно, делал он это только тогда, когда Рашид отворачивался. Бедный Ман так давно был лишен общения со слабым полом, что теперь его сердце замирало, стоило ему хоть краешком глаза увидеть ее лицо.

И что же из этого вышло? — Людмила сгорала от нетерпения.

Да ничего! — Ангулес довольно потер руки. — Миллионер, несмотря на то, что сам американец, оказался, по–русски говоря, не лыком шит. Он нанял сыщиков парижской полиции «Сюрте», и те мгновенно выявили обман, устроив паре русских эмигрантов допрос с пристрастием в подвале полицейского управления на улице Гобеленов.

– Как он? – спросил Рашид женщину.

А что шашка?

Исчезла, — бросил Грегор и тут же улыбнулся: — но я ее нашел. А дальше — вопрос техники. Полгода назад, через посредников, я пристроил ее лорду Беллфонту, у которого глаз давно замылился от неумеренного потребления шотландского виски, и он с трудом отличал кривой малайский крис от простой русской финки. Я мог бы ему продать кухонный нож под видом сарматского меча. Но я не настолько подл, хотя и антиквар по профессии.

– Ну вы же видите. Худшее впереди. Врачи отказываются его лечить. Муж говорит, надо просто обеспечить ему покой, выполнять его просьбы – больше все равно ничего не поделать. – Голос у нее был бойкий и жизнерадостный.

— Так что же получается?

А получается так: антиквары, которые съедутся в Лондон со всего света, узнают, что существуют не две, а три шашки. Резонно задуматься: может, их не три, а скажем, шесть? Или девять? Поэтому никто и не рискнет приобретать в «Сотбис» кота в мешке.

Они стали обсуждать старика, как будто его здесь не было.

Как Ангулес предсказывал, так и произошло. Вот почему ему удалось приобрести раритеты по такой, прямо скажем, невысокой цене.

Ангулес не остался в накладе. По договоренности с министерством культуры и Администрацией Президента величина его комиссионных прямо зависела от того, насколько низкой окажется стоимость приобретенных на аукционе предметов. Комиссионные оказались весьма и весьма приличными, хотя самого Ангулеса это мало волновало. Его занимала сейчас более важная тема.

Потом тот вдруг вышел из забытья и крикнул:

Тема, которая может оказаться самой важной в его жизни, да и в жизни всей страны.

Несмотря на свое греческое происхождение, Ангулес считал своей родиной Россию и любил ее всем сердцем: ее долгую и трудную историю, людей, настрадавшихся за века рабства и унижений, культуру, равной которой по богатству и тонкости не найдется на всей земле.

– Бабý!

— Уважаемые дамы и господа! Прошу вас застегнуть ремни безопасности!

Тяжелый самолет медленно заходил на посадку, позволив пассажирам полюбоваться огромным пространством нового аэропорта.

– Да? – откликнулся Ман, вероятно, слишком тихо.

Грегор мысленно поблагодарил мэра Москвы Юрия Лужкова за то, что стараниями этого крепкого хозяйственника в знаменитой кепке ранее запущенное и простоватое Домодедово ныне стало прекрасным международным аэропортом — с красивым зданием пассажирского терминала, замечательными взлетно–посадочными полосами и бережно сохраненной лесополосой, зеленой каймой окружившей все это бетонное великолепие.

Ангулес был приятно удивлен, увидев в толпе ожидающих множество знакомых лиц. Его встречали министр культуры с бригадой помощников и заместителей, представитель Администрации Президента, шумная толпа журналистов, личный помощник–референт Ангулеса по имени Фима и еще группа людей с мрачными и тяжелыми лицами — охрана, выделенная правительством и мэрией Москвы для сопровождения ценного груза.

– Что сказать, бабý, я болен уже двадцать два года… И двенадцать из них прикован к постели. Я такой калека, что даже сесть не могу. Скорей бы уж Господь меня забрал. У меня было шесть детей и шесть дочерей… – (Мана потрясла эта формулировка), – а осталось только две дочки. Жена умерла три года назад. Никогда не болей, бабý. Такой судьбы никому не пожелаешь. Я и ем здесь, и сплю, и моюсь, и говорю, и молюсь, и плачу, и испражняюсь. За что Господь так меня покарал?

Грегор променял бы всю эту толпу на одного–единственного, самого дорогого для него человека — его обожаемую молодую жену Людмилу, но…

Несколько часов назад она позвонила ему по мобильному и слегка расстроила:

Ман взглянул на Рашида. Вид у него был сокрушенный, раздавленный.

— Милый, дорогой мой! Мне так неприятно сообщать, что встретить тебя я не смогу.

– Рашид! – вскричал старик.

Ангулес, сидя в кресле аэробуса, нахмурился и непроизвольно сжал трубку мобильного.

– Да, пхупха-джан.

Что это еще за фокусы? Почему ты не можешь меня встретить? В бутике на Тверской распродажа сумочек от «Лагерфельда»? Или, может быть, Ив Сан Лоран решил закрыть дом моделей в Москве и сегодня последний день, когда он принимает заказы на вечерние туалеты?

Все шутишь. — Судя по голосу, Людмила обиделась.

Грегор мысленно выругал себя за неуместный юмор.

– Ее мать, – он кивнул на свою дочку, – заботилась о твоем отце, когда он болел. А сейчас он меня даже не навещает – с тех самых пор, как у тебя появилась мачеха. Раньше, бывало, иду я мимо их дома… двенадцать лет тому назад… а они меня на чай зовут. Потом навещали часто. А теперь только ты и приходишь. Я слышал, Вилайят-сахиб приезжал, но ко мне не зашел.

Я должна поехать к Лиечке. У нее опять проблемы с ее благоверным. Ну, ты понимаешь…

Грегор тяжело вздохнул, поманил пальцем стюардессу и жестом попросил еще бокал мартини.

– Вилайят-сахиб ни к кому не заходит, пхупха-джан.

Лиечка — школьная подруга Людмилы и ее «крест», как говорила она сама. Лия вечно ссорилась со своим мужем Эрастом — средней руки бизнесменом, владевшим на паях несколькими магазинами спортивной одежды. Бизнес шел плохо, главным образом из‑за дурных наклонностей самого Эраста. Он срывал злобу на жене, бывало, что и бил ее. Своим поведением Эраст отвадил всех Лиечкиных подруг. Осталась лишь верная Людмила, которая прибегала к ней по первому сигналу.

– Что ты сказал?

Ангулес терпеть не мог Эраста, и не только из‑за его омерзительного имени. Иногда бизнесмену шел фарт, и тогда он, вырядившись, как в оперу, приходил в салон Ангулеса и скупал все подряд. Другой бы на месте Грегора радовался, но Ангулес с трудом удерживался, чтобы не стукнуть Эраста по модно стриженной макушке массивными каминными часами из мрамора. Бизнесмен демонстрировал удивительное отсутствие вкуса и относился к антиквариату, как к простой мебели.

Так они еще не развелись? — недовольно поинтересовался Ангулес. — Нельзя жить с человеком, который поверх драгоценного наборного паркета требует настелить синтетический ковролин на том основании, что свора его бультерьеров скользит когтями по паркету. А кроме того, он использует походный столик герцога Оранского для игры в преферанс с телохранителями.

– Говорю, он ни к кому не заходит.

Грегор на словах был недоволен, но в душе радовался, что его жена такая отзывчивая и добрая подруга. Подобные черты характера у женщины в наше время — большая редкость.

Дорогой, я постараюсь быть дома как можно раньше. Может быть, я Лиечку с собой привезу. Там видно будет. Ну, пока! Целую своего дорогого муженька.

– Ну да. А отец твой? Ты не обижайся, я ж не тебя ругаю.

Пока, — нехотя согласился Ангулес. — И я тебя целую. Только давай договоримся: лучше ты останься у Лии на ночь, если ее муж будет торчать в казино. Незачем тебе по ночам разъезжать по городу на «Ягуаре», дразнить разных темных личностей.

На том и порешили.

– Конечно-конечно, я понимаю, – сказал Рашид. – Отец не прав. Я не говорю, что он прав. – Он медленно покачал головой и опустил глаза. Потом добавил: – И я не обижаюсь. Надо всегда прямо говорить, что думаешь. Прости, что так вышло. Я всегда готов тебя выслушать. Это правильно.

В VIP–зале аэропорта Ангулес долго выслушивал поздравления от министра и представителя Администрации Президента за удачно проведенную сделку. Правда, никто не называл это сделкой, зато много говорилось о «священном долге перед Родиной», «возвращении национальных святынь» и «возрождении русского духа». Ангулес вежливо выслушал поздравления, переминаясь с ноги на ногу. Ему не терпелось побыстрее покинуть Домодедово — по дороге предстояло совершить одно важное дело.

Однако пришлось повременить с отъездом. Стоило Грегору покинуть VIP–зал, как на него набросилась свора журналистов. Защелкали фотокамеры, на Ангулеса обрушился шквал вопросов. Грегор вздохнул и уделил прессе десять минут, старательно избегая ответа на вопросы, касавшихся щекотливых деталей блестяще проведенной операции.

– Зайди ко мне еще разок перед отъездом… Как у тебя дела в Брахмпуре?

Ангулес доверил своему помощнику Фиме заниматься организационными вопросами передачи ценного груза, который как раз проходил процесс растаможивания. Передав ему сопроводительные документы, Грегор с облегчением вздохнул, когда водитель лимузина захлопнул за ним дверцу, уселся на переднее сиденье, и длинная машина неторопливо покинула пределы аэропорта. Лимузин выделила опять‑таки московская мэрия, предоставив возможность пользоваться автомобилем по своему усмотрению весь день.

Однако в планы Грегора не входило бессмысленно тратить время на праздные поездки и любование природой. Едва лимузин достиг городской черты, Ангулес дал указание водителю, куда ехать. Периодически застревая в пробках, лимузин доплыл до Пречистенки. Здесь Ангулес приказал остановиться и вынул из дорожного кофра черную папку. В темноте автомобильного салона сверкнул изящный серебряный крест, красовавшийся на папке. Антиквар покинул машину и вошел в старинный особняк, над дверями которого красовалось одно–единственное слово, отливавшее дорогой медью: «БАНКЪ». Грегор отсутствовал десять минут, а когда вернулся, папки при нем не было.

– Очень хорошо, – заверил его Рашид, пусть это и не вполне соответствовало истине. – Я даю уроки, на жизнь мне хватает. Я в хорошей форме. Вот, принес тебе гостинец – конфеты.

Дом Ангулеса располагался в самом живописном уголке Истринского водохранилища. Вокруг — на большом расстоянии друг от друга — дома, рощи и поля.

– Конфеты?

– Да, сладости. Передам их ей. – Женщине Рашид сказал: – Они желудку не навредят, легко перевариваются, но больше одной-двух за раз не давайте. – Он вновь обратился к старику: – Ну, я пошел, пхупха-джан.

– Добрый ты человек!

– В Сагале нетрудно заслужить это звание, – заметил Рашид.

Старик посмеялся и наконец выдавил:

– Да уж!

Рашид встал и направился к выходу, Ман пошел за ним.

Дочь старика со сдержанным теплом сказала им вслед:

– То, что вы делаете, возвращает нам веру в добрых людей.

Когда они вышли со двора, Ман услышал, как Рашид пробурчал себе под нос:

– А то, что делают с вами добрые люди, заставляет меня усомниться в Боге.

10.15

Покидая Сагал, они прошли мимо небольшой площади перед мечетью. Там собрались и стояли, беседуя друг с другом, человек десять старейшин, в основном бородатых, включая того мужчину, которого они встретили по дороге к дому старика. Рашид узнал в толпе еще двух его братьев, но в сумерках не разглядел выражения их лиц. А все они, как вскоре выяснилось, смотрели прямо на него и настроены были враждебно. Несколько секунд они молча оглядывали его с ног до головы, и Ман, в белых штанах и сорочке, тоже попал под их внимательный осмотр.

– Пришел, значит, – слегка насмешливым тоном произнес один из старейшин.

– Пришел, – ответил Рашид прохладным тоном, даже не использовав подобающего уважительного обращения к человеку, который с ним заговорил.

– Смотрю, не очень торопился.

– Да, кое-какие дела требуют времени.

– То есть ты сидел и тратил дневное время на пустую болтовню, вместо того чтобы пойти в мечеть и совершить намаз, – сказал другой старейшина (тот, которого они недавно встретили на улице).

Вообще-то так оно и было: Рашид увлекся беседой со стариком и даже не услышал вечерний зов муэдзина.

– Да, – сердито ответил он, – вы совершенно правы.

Рашида вывело из себя, что эти люди накинулись на него без всякой причины, лишь из желания его позлить да понасмешничать. Плевать они хотели, посещает ли он мечеть. «Они просто мне завидуют, – подумал Рашид, – потому что я молод и уже кое-чего добился в жизни. Их пугают мои убеждения – за коммуниста меня приняли. А больше всего их раздражает моя связь с человеком, чье жалкое существование служит им вечным упреком».

Высокий кряжистый мужчина воззрился на Рашида.

– Кого ты с собой привел? – спросил он, указав на Мана. – Может, соблаговолишь нас познакомить? Тогда мы сможем узнать, с кем водит дружбу наш мауляна-сахиб, и сделать выводы.

Из-за оранжевой курты, в которой Ман был в день приезда, по деревне прошел слух, что он индуистский святой.

– Не вижу смысла, – ответил Рашид. – Он мой друг, вот и все. Друзей я знакомлю с друзьями.

Ман хотел сделать шаг вперед и встать рядом с Рашидом, но тот жестом осадил его и велел не лезть на рожон.

– Изволит ли мауляна-сахиб совершить завтра утренний намаз в мечети Дебарии? Как мы поняли, сахиб утром любит поспать подольше и на жертвы идти не готов, – сказал кряжистый.

– Я сам решаю, когда мне совершать намазы! – запальчиво ответил Рашид.

– Вот, значит, какую манеру взял, – сказал еще кто-то.

– Слушайте, – прошипел доведенный до белого каления Рашид, – если кто-то хочет обсудить мои манеры, пусть приходит ко мне домой – там мы поговорим и решим, у кого манеры лучше. Что же касается того, кто живет более праведной жизнью и у кого вера крепче, так это обществу прекрасно известно. Да что обществу! Даже дети знают о сомнительном образе жизни некоторых особо пунктуальных и набожных господ. – Он обвел рукой стоявших полукругом бородачей. – Если б была на свете справедливость, даже суды…

– Слушать надо не общество, не детей и не судей, а одного только Всевышнего! – закричал какой-то старик, грозя Рашиду пальцем.

– С этим утверждением я бы поспорил, – резко возразил ему Рашид.

– Иблис[27] тоже спорил, прежде чем был низвергнут с небес!

– Как и остальные ангелы, – в ярости ответил Рашид, – и вообще все остальные!

– Считаете себя ангелом, мауляна-сахиб? – ядовито спросил его старик.

– А вы считаете меня Иблисом? – заорал Рашид.

Вдруг он понял, что пора заканчивать: спор зашел слишком далеко. Все-таки нельзя так разговаривать со старшими, какими бы ханжами, завистниками и зашоренными ретроградами они ни были. Еще он подумал, как может выглядеть эта сцена в глазах Мана, в каком дурном свете он выставляет перед учеником себя и свою религию.

Детство Грегора прошло в тесном домике его родителей, приютившемся среди десятков таких же домиков, наполненных запахом жареной барабульки, визжащими детьми, матерями, орущими на детей, и отцами семейств, переругивавшимися со своими женами. Поэтому, едва заработав приличные деньги, Грегор тут же сделал самое важное приобретение своей жизни, как он считал: купил дом и участок на берегу искусственного озера — единственный, который можно было законно приобрести в водоохранной зоне. Любые попытки прочих граждан построить здесь жилье заканчивались плачевно: построенные дома сносились, и за счет нарушителей восстанавливался почвенный покров и высаживалась растительность. Ангулес лично сообщал в правительство Московской области о таких безобразиях — и поэтому был навсегда избавлен от соседей.

И опять эта пульсирующая, распирающая боль в голове… Он шагнул вперед – на пути у него стояло несколько человек, – и люди расступились.

Внешне его дом напоминал чистенькие беленые домики зажиточных немецких бауэров–пивоваров: приземистый, основательный, под красной черепичной крышей, с широкими окнами, увитый плющом и ломоносом, обнесенный высокой металлической оградой. Ангулес ненавидел кирпичные заборы, которыми отгородились от мира новорусские богачи. По его мнению, человека, построившего вокруг своего дома глухой трехметровый забор, тянет обратно в материнскую утробу — спрятаться от мира, которого этот субъект страшно боится.

– Уже поздно, – сказал Рашид. – Простите. Нам нужно идти. Что ж, еще увидимся… Тогда и поговорим. – Он прошел сквозь разомкнутый полукруг, Ман двинулся следом.

— Но зачем тогда было родиться на свет, чтобы от него прятаться? — резонно спрашивал Ангулес.

– Похоже, мы и «кхуда хафиз» от него не услышим, – язвительно бросил кто-то им в спину.

Лимузин еще только приближался к воротам, как они распахнулись автоматически: Ангулес всегда с собой носил лазерный пульт от всех замков в доме. Описав широкую дугу вокруг большой клумбы, обнесенной мрамором, лимузин замер у дверей. Здесь уже выстроилась прислуга — семья русских беженцев из Казахстана: отец, мать и двое их взрослых сыновей, которым Ангулес дал кров и заработок.

Тут же, у дверей, Ангулес сообщил прислуге, что не нуждается в них вплоть до вечера завтрашнего дня, и отпустил их. Толкнув двери, он по привычке остановился и глубоко втянул в себя воздух родного дома.

– Да, кхуда хафиз, храни Господь и вас, – сердито пробормотал Рашид, не оборачиваясь.

Здесь все дышало стариной, но не той, пыльной и разваливающейся, а благородным запахом старых, надежных и основательных предметов, вещей, каждая из которых о чем‑то напоминала Ангулесу и была ему дорога. Дух величавой старины витал в доме и навевал мысли о суетности внешнего мира и надежности того мира, что создан собственными руками.

Антиквар принял ванну, переоделся в любимый бархатный халат с поясом в виде витого золоченого шнура и занялся приятным делом: распаковав в спальне чемоданы, начал извлекать подарки для жены. Подарков было много, для самого дорогого существа в мире он не жалел ничего. Драгоценности от ювелирного дома «Братья Ливенброк», сумочки от «Палома Пикассо», наряды от «Кристиан Лакруа» и еще множество приятных и значительных мелочей, вроде хрустальных серег от «Фрэнсис Штайн».

10.16

Все это Грегор аккуратно разложил но всей спальне и даже на жениной половине огромной постели. Покончив с этим, он оглядел коллекцию подарков и удовлетворенно хмыкнул. Она будет довольна. Теперь пора заняться делом.

Последние несколько лет внимание Ангулеса было приковано к интереснейшей исторической загадке, которую он тщетно пытался разрешить. Он был не один — у него имелась масса конкурентов. Но Грегор свято верил в свою звезду и надеялся, что уж ему‑то точно должно повезти.

Хотя Дебарию и Сагал разделяла по меньшей мере миля, слухи и молва распространялись между ними так, как если бы это была одна деревня, то есть моментально. Жители Сагала приносили в Дебарию зерно на прокалку, жители Дебарии ходили на почту в Сагал, дети учились в одном медресе, люди ходили друг к другу в гости или встречались на полях, – словом, две деревни оплели такие прочные путы дружбы и вражды, информации и дезинформации, исторических корней и новых брачных союзов, что из них сформировалась единая сеть для быстрого распространения сплетен.

Его мало интересовало то, что простые люди называют «славой». Ангулес, как и всякий другой опытный антиквар, был чужд огласки и шума. Его бизнес требовал сокровенности и тишины. Еще меньше в новой проблеме его интересовали деньги. Уж этого‑то добра у него было предостаточно. Грегор относился к той редкой породе людей, которые знали точно, сколько им нужно денег и зачем.

В Сагале практически не было индусов высших каст. В Дебарии жило несколько браминов, и они тоже стали частью этой сети, поскольку состояли в добрых отношениях с лучшими мусульманскими семьями (такими, как семья Рашида, например) и иногда заглядывали к ним в гости. Они испытывали особую гордость по поводу того, что внутренняя вражда между членами одного сообщества в их деревне была куда более жестокой и непримиримой, чем вражда между двумя противоборствующими сообществами. В некоторых окрестных деревнях – особенно там, где еще помнили столкновения мусульман и индусов в ходе Раздела Индии[28], – все обстояло иначе.

Все мысли Ангулеса сейчас занимали два слова: «чудотворная икона».

Тем утром Мячик – такое прозвище носил один из землевладельцев-браминов – как раз решил заскочить на чай к отцу Рашида.

Чудо, как известно даже детям, выходит за рамки повседневной жизни, обыденности. Его нельзя ни определить, ни вычислить. Говоря о чудотворных иконах, нужно сразу оговориться: любая икона по сущности своей чудотворна, если у человека хватает веры, чтобы это заметить. Давно известны чтимые в народе иконы, с некоторыми из них происходит чудо мироточения и осветления, а бывает, что иконы плачут слезами и кровью. Вот это и есть сотворенное иконой чудо.

Чудотворные иконы объединяет одно: неизъяснимым путем они откликаются на человеческие просьбы и молитвы; спасают, приходят на помощь и исправляют, когда такое спасение уже кажется не в людской власти. С каждой чудотворной иконой связаны десятки подобных историй. Существует несколько икон, прославившихся своей чудотворной силой по всей России. Чудеса от них продолжают совершаться по сей день.

Ман сидел на чарпое во дворе дома и играл с Мехер. Рядом бродил Моаззам – Мехер то и дело приводила его в восхищение, и тогда он изумленно всплескивал руками над ее головкой. Тут же отирался и голодный Мистер Крекер.

По преданию, за некоторыми иконами издавна закрепилась слава «чудотворных»: иногда по чудесному их обретению, иногда по чудесам и исцелениям, связанным с ними. Некоторые из них были обретены при чудесных обстоятельствах, например Толгская икона Божьей Матери.

На другом чарпое сидели и разговаривали Рашид с отцом – до последнего дошли слухи о размолвке сына со старейшинами Сагала.

Икона Толгской Богоматери, явившаяся, как говорит легенда, ярославскому епископу Прохору в лесах, на берегу Волги, почиталась как чудотворная. Множество чудес, засвидетельствованных очевидцами, записано в монастырских летописях: разрешение неплодства, исцеление глухих, увечных, спасение утопающих, даже воскресение мертвых.

Некоторые чудотворные иконы найдены по видениям и снам.

– Что же, по-твоему, намаз совершать не нужно? – спросил отец.

Летом 1579 года страшный пожар уничтожил большую часть Казани. Две недели спустя девочке по имени Матрона Онучина трижды являлась во сне Пресвятая Дева, настоятельно требуя, чтобы она сообщила Казанскому архиепископу о Ее святом образе, который находится в подвале сгоревшего дома Онучиных. Сначала девочке не поверили, но после новых явлений Богородицы решили все же копать в указанном Ею месте. На метровой глубине был найден образ Пресвятой Богородицы. Это и есть Казанская икона Божией Матери. С последней связан любопытный факт, привлекший в свое время снимание антиквара Грегора Ангулеса.

В том же 1579 году царь Иван Грозный основал в Казани монастырь Пресвятой Богородицы, в который и была помещена обретенная икона. С нее сделали несколько копий, некоторые из них, как и сама изначальная икона, были признаны чудотворными.