— Много будешь знать — скоро состаришься, — важно проговорил он.

Он выбрался из-за ржавого «форда», как гигантский паук, почуявший, что жертва увязла в паутине. Одного взгляда хватило, чтобы понять: здесь с нами разговаривать никто не станет. Здесь нас прибьют.

Прежде чем отнести свою трибуну к Дамасу, он мельком взглянул на Декамбре. Хотел было к нему подойти, но решил отложить это до следующего «выпуска». Надо пойти пропустить стаканчик кальвадоса для храбрости.

Марта при виде бугая не испугалась, наоборот — окрысилась. Схватила камень и без предисловий швырнула мужику в голову. Попала, но вскользь. Бугай взревел и ринулся на нас.



С другой стороны дороги подбирались еще трое — тоже драные, похожие скорее на обезьян, чем на людей.

В двенадцать сорок пять Декамбре торопливо набросал следующий текст, пестрящий сокращениями:

— В стену! — заорал я Марте, которая собралась метнуть еще один камень. — Живо! В стену!

Двенадцать: градоначальники напишут чвод правил, которым нужно чледовать, он будет вичеть на улицах и площадях, чтобы вче знали… многоточие… Повелят убить вчех кошек, дворняг, голубей, кроликов, цыплят и кур. Будут тщательно чледить за чичтотой в домах и на улицах, прикажут опорожнить выгребные ямы, чточные канавы… многоточие… или повелят закидать их печком.

— В стену? — молниеносно обернулась она. В глазах девчонки мелькнул испуг. Не от вида четверых разъяренных голодных мужиков, а от мысли, что ей нужно прыгнуть в это золотое сияние. — Туда? Я… я не хочу… Я боюсь!



Я сшиб девчонку в длинном броске, увлекая за собой вниз по лестнице. Рискуя переломать кости и ей и себе, охая и матерясь.

Мы скатились по ступенькам метра на два, и я кое-как сумел замедлить падение. Остановились.

Я встал, чувствуя, как прихрамываю на левую ногу. Помог подняться обалдевшей, исцарапанной девчонке. Обернулся.

Жосс уже ушел в «Викинг» обедать, когда Декамбре решился к нему подойти. Он вошел в бар, и Бертен поставил перед ним кружку пива на круглой картонной подставке, где на красном фоне красовались два золотых льва Нормандии. Такие подставки были изготовлены по заказу Бертена специально для его заведения. Чтобы объявить время обеда, хозяин ударил кулаком в большую медную пластину, висевшую над стойкой. Каждый день в полдень и вечером он бил в этот гонг, раздавался громоподобный звон, голуби испуганно взлетали с площади, а проголодавшиеся люди спешили к «Викингу». Этим ударом Бертен напоминал всем, что пришло время подкрепиться, и в тоже время отдавал честь своим грозным предкам, о которых было известно всем и каждому. Девичья фамилия его матери была Тутен, а если разобрать этимологию этого слова, становилось ясно как день, что человек с такой фамилией был прямым потомком Тора, скандинавского бога-громовержца. Может, кто и сомневался в этом, как Декамбре, например, однако никому бы не пришло в голову распилить на части генеалогическое древо Бертена, чтобы тем самым разрушить мечту человека, вот уже тридцать лет протиравшего стаканы на парижской мостовой.

Бугай очухался от промаха и уже подбежал к лестнице.

Не уйдем сейчас — порвут.

Причуды хозяина сделали «Викинг» знаменитым на всю округу, и там всегда было полно посетителей.

Я рывком привлек Марту к себе и прошипел ей в ухо:

Высоко держа кружку с пивом, Декамбре подошел к столику, за которым расположился Жосс.

— Сама пойдешь или помочь?

— Могу я с вами поговорить? — спросил он, не позволяя себе сесть.

— Э, Глебушка… — начала она.

Пережевывая мясо, Жосс молча поднял на него свои маленькие голубые глазки. Кто же это проболтался? Бертен? Или Дамас? Неужели Декамбре сейчас пошлет его подальше, чтобы не надеялся на комнату, и все только ради удовольствия объявить, что такому чурбану не место в гостинице с коврами? Если Декамбре собрался оскорбить его, он ему выдаст все, что не стал читать вслух. Жосс жестом пригласил его сесть.

— Ясно. Помогу.

— Я насчет двенадцатого объявления, — начал Декамбре.

Я жестко взял ее за руку и так дернул за собой, что думал, сустав не выдержит.

— Да, — удивился Жосс, — оно странное.

Сустав выдержал. Не выдержали нервы.

Значит, бретонец тоже обратил внимание. Ну что ж, это упрощает дело.

Марта завизжала. Уши заложило мгновенно и наглухо.

— У этого объявления были предшественники, — сказал Декамбре.

Я проволок голосящую и брыкающуюся девчонку до конца лестницы и пинком отправил в ослепительный свет. Перед тем, как исчезнуть в яркой вспышке, эта коза извернулась и умудрилась влепить мне пощечину. Получилось не прицельно, но звонко и обидно.

— Ага. Уже три недели как.

— Ах ты засранка! — выдохнул я и, держась за горящую щеку, бросился следом.

— Я вот думал, храните вы их или нет.

Первозданный свет мгновенно заполнил все вокруг. Он принял меня. Просто, без лишних вопросов, как старого знакомого.

Жосс собрал хлебом соус с тарелки, проглотил его и скрестил руки на груди.

Свет уже знал меня.

— А если и так? — сказал он.

— Я хотел бы их прочесть. Если хотите, — добавил Декамбре, глядя на упрямую физиономию бретонца, — я могу их у вас купить. Все, что у вас есть, и все, которые еще будут.

— Так, значит, это не вы?

— Не я?

— Не вы мне их в урну подбрасываете? Я все думал об этом. Это на вас похоже, эти старинные истории, в которых ничего не поймешь. Но если вы хотите их купить, значит, писали их не вы. Это ясно.

— Сколько вы хотите?

— У меня они не все. Только пять последних.

— Сколько?

— Прочитанное объявление, — сказал Жосс, показывая свою тарелку, — как обглоданная баранья кость: оно ничего не стоит. Я не продаю. Мы, Ле Герны, может, и чурбаны неотесанные, но мы не разбойники.

Жосс заговорщически подмигнул.

— Тогда как? — спросил Декамбре.

Жосс помедлил. Разве можно выторговать комнату в обмен на пять каких-то бумажек?

ГЛАВА 10

— Я слышал, у вас комната освободилась, — пробормотал он.

Зверь

Лицо Декамбре посуровело.

— Спятил?

— У меня уже есть желающие, — ответил он очень тихо. — Я не могу отказать им ради вас.

Я сделал еще один шаг, остановился и открыл глаза. Свет остался за спиной.

— Ладно, — сказал Жосс. — Можете не утруждаться. Эрве Декамбре не хочет, чтобы какой-то мужлан топтал его ковры. Чего бы не сказать напрямик? К вам ведь без рекомендательного письма не сунься, это только Лизбете можно. Рекомендаций мне никто не даст, так что ход к вам мне заказан.

Впереди, за развязкой, маячил Зубовский бульвар, вправо с эстакады убегала Остоженка. А прямо передо мной сидела на растрескавшемся асфальте Марта.

Жосс допил вино и грохнул стаканом об стол. Он внезапно успокоился и пожал плечами. Ле Герны и не таких видали.

— Осёл!

— Ладно уж, — сказал он, снова наполнив стакан. — Оставайтесь со своей комнатой. Я ведь не без понятия. Мы разного поля ягоды, чего там говорить. Можете забрать свои бумажки, если вам плохо спится. Зайдите вечером к Дамасу перед шестичасовым сеансом.

Я молча протянул руку, но она поднялась сама, даже не заметив предложенную помощь.



— Идиот!

— У меня не начинается, — усмехнулся я себе под нос, вспомнив фразочку из той жизни, которой уже никогда не будет.

В назначенный час Декамбре появился в «Ролл-Райдере». Дамас помогал какому-то подростку отрегулировать роликовые коньки, а его сестра, стоявшая за кассой, знаком попросила Декамбре подойти.

— Чего не начинается? — совершенно искренне не поняла Марта. Видимо, ее поколение культивировало уже другие флэш-мультики.

— Господин Декамбре, — тихо сказала она, — не могли бы вы сказать ему, чтобы он надел свитер. Он простудится, у него такие бронхи слабые. Я знаю, вы на него можете повлиять, понятное дело.

— Ничего не начинается, — отмахнулся я.

— Я уже говорил ему, Мари-Бель. До него долго доходит.

— Идиот, — уже спокойнее констатировала Марта.

— Я знаю. — Девушка прикусила губку. — Но может, вы еще попробуете?

Засранка. Как будто у меня было время готовить ее неокрепшую психику к проходу сквозь стену. Или полагалось разрешения спросить?

— Поговорю с ним при первой же возможности, обещаю. Моряк здесь?

Сзади взревело. Протяжно, дико, страшно. Я рефлекторно дернулся в сторону. Что-то ощутимо толкнуло в плечо, и я едва удержался на ногах. Мимо, продолжая орать, пролетел бугай и растянулся на асфальте.

— Он в подсобке. — Мари-Бель показала дверь.

Твою мать! Я отпрыгнул, хватая за руку упирающуюся Марту, и поволок девчонку в сторону. Но тревога оказалась ложной: бугай был один. Компания его осталась где-то там, на набережной, за границей слоя.

Декамбре нагнулся, проходя под колесами висящих велосипедов, пробрался между рядами скейтов и вошел в мастерскую, где от пола до потолка были навалены груды всевозможных роликовых коньков. В уголке скромно разместился Жосс со своей урной.

— Суки! — рявкнул мужик так, словно ему отрезали пальцы по одному. Затем ввинтил еще пару ласковых.

— Я вам там на краю стола положил, — не поворачиваясь, сказал Жосс.

Сегодня день вежливости, не иначе. Я остановился. Девчонка вывернулась, строптиво выдернула руку. Мужик поднялся на колени, но так и не встал. Продолжил орать. Разобрать в его воплях что-то, кроме сквернословия, было невозможно, но в голосе звучало столько боли, отчаяния и страха, что мне сделалось не по себе.

Декамбре собрал листки и быстро просмотрел их.

— Ты предпочла бы с ними остаться? — спросил я тихо.

— А вот еще одна, вечерняя, — прибавил Жосс. — До официального оглашения, так сказать. Псих набирает обороты, теперь по три раза в день кладет.

Марта презрительно фыркнула: мол, хоть бы и так, ты мне не папа, чтоб за меня решать. Правда, вслух ничего не сказала.

Декамбре развернул листок и прочел.

Мужик, наконец, притих. Он больше не орал, только подвывал тихо, как побитая собака. Жалко и испуганно.

— Перво-наперво, чтобы избежать инфекции, идущей от земли, улицы нужно держать в порядке, также и дома, подметая их и убирая вче нечичтоты, как человечьи, так и от животных, а в первую очередь на рынке, где торгуют рыбой, мячом, требухой и где полно гниющих отходов.

— Суки-и-и-и…

— Не знаю, что за зверь такой это мячо, — сказал Жосс, по-прежнему склоняясь над почтой.

Марта шагнула ближе. Я напрягся. Интересно, это любопытство, протест или то и другое вместе взятое?

— Прошу прощения, здесь написано «мясо».

— Эй, дядя, сука только я. Он кобель.

— Послушайте, Декамбре, не хочу быть невежливым, но не суйте нос не в свое дело! Мы, Ле Герны, умеем читать. Никола Ле Герн был глашатаем во времена Второй империи. И не вам учить меня, где «мячо», а где «мясо», черт побери.

Бугай дернулся и завертел головой. Его широко распахнутые глаза слепо таращились по сторонам — взгляд прошел мимо девчонки, даже не задержавшись на ней. Да он же не видит ни черта!

— Ле Герн, эти письма скопированы со старинных текстов семнадцатого века. Автор перепечатывает их буква в букву, пользуясь специальным шрифтом. В те времена буква «с» писалась очень похоже на букву «ч». Так и в дневном послании вовсе не «чвод» «вче», «чледить», «чточные» и «печком».

— Он слепой, — подтвердила мою догадку Марта, отступая назад.

— Какая еще «с»? — громче спросил Жосс и выпрямился.

Мужик попытался подняться, но передумал, так и остался стоять на коленях. Затянул отчаянно, раскачиваясь туда-сюда:

— Там стоит буква «с», Ле Герн. И читать нужно — «свод», «все», «следить», «сточные», «песком» и «мясом». Это старинная буква «с», по форме напоминающая рукописное «ч». Взгляните повнимательнее и увидите, что они отличаются по форме от остальных.

— Суки-и-и…

Жосс выхватил у него из рук листок и вгляделся в буквы.

Бугай, еще несколько минут назад готовый убивать, а теперь стоящий на коленях и ноющий, как обиженный ребенок, выглядел жутковато. Пугала молниеносность, с которой все произошло. Секунда — и человек сломлен. Но как?

— Ну, допустим, — недовольно пробурчал он. — И что дальше?

— Он ведь зрячий был, — пробормотала Марта. — Может, это камень?

— Я сказал это, чтобы вам было удобней читать. Я не хотел вас обидеть.

— Какой камень? — не понял я. Догадка вертелась рядом, казалось, вот-вот уцеплю.

— Ладно. Забирайте свои глупые бумажки и убирайтесь. Читать — моя работа. Я же в ваши дела не лезу.

— Макиавелли, не тупи. Я ему булыжником в башку попала. Может, там центр какой в мозгах повредился?

— Что вы хотите сказать?

Нет, не центр. Я зацепил ускользающую мысль и поглядел на девчонку.

— А то, что я много чего про вас знаю из разных доносов, которые мне подбрасывают. — Жосс указал на кучку «нельзя». — Прапрадедушка меня предупреждал, что у людей куча трухи в голове. Хорошо еще, что я сортирую сначала.

— Ты глаза закрывала?

Декамбре побледнел и подтянул к себе табурет, чтобы сесть.

Марта заморгала часто-часто. Сзади продолжал скулить бугай — он будто и не слышал нас, охваченный горем и страхом. Я мог его понять: в одно мгновение лишиться зрения это должно быть страшно.

— Боже милосердный, — удивился Жосс, — да не переживайте вы так!

— Когда сквозь стену шла, глаза закрывала?

— А эти доносы все еще у вас, Ле Герн?

— Хочешь сказать, его стена ослепила?

— Ну да, я их в брак кидаю. Хотите посмотреть?

Жосс порылся в непрочитанных бумагах и протянул ему два письма.

Я не стал вдаваться в риторику. Хочу сказать? Да нет, не хочу. Сейчас это казалось мне очевидным. А проверить догадку можно только на практике: открыть глаза и шагнуть в стену. Но проверять меня не тянуло.

— Вы правы, всегда лучше знать своих врагов. Предупрежден — значит, вооружен.

— Идем, — сказал я и зашагал вперед к эстакаде.

— Погоди, — окликнула Марта.

Жосс глядел, как Декамбре разворачивает листки. Его руки дрожали, и Жоссу впервые стало немного жаль старого грамотея.

Я остановился, посмотрел на девчонку.

— Не убивайтесь вы так, — повторил он, — урод какой-то пишет. Если б вы знали, что мне читать приходится! Помоям место в помойной яме.

— А этот? — кивнула она на бугая.

— А этот пять минут назад был готов тебя изнасиловать, убить и сожрать.

Декамбре прочел обе записки и со слабой улыбкой положил их себе на колени. Жоссу показалось, что он приходит в себя. Интересно, чего боялся этот аристократ?

Марта поежилась.

— Плести кружева ничуть не позорно, — настаивал Жосс. — Мой вот отец сети плел, а это, в сущности, одно и то же, разве не так?

— Сожрать? Не преувеличивай.

— Так, — сказал Декамбре, возвращая ему листки. — Но лучше об этом молчать. Люди — народ ограниченный.

— Очень ограниченный, — согласился Жосс, снова принимаясь за работу.

Девчонка. Такая самостоятельная, такая находчивая. А ничего еще не поняла. Играет в свои нитки и не понимает, насколько все серьезно. С другой стороны, может, в этом ее счастье?

— Меня мать научила плести кружева. А почему вы не прочли это вслух?

У нее на глазах не забивали человека ломом, не сносили топором башню, не шептали на ухо жарко и бешено «я тридцать лет не трахался, брат…»

— Не люблю дураков, — сказал Жосс.

Я тряхнул головой.

— Но меня вы тоже не любите, Ле Герн.

— В любом случае, этот дядя сделал бы тебе бо-бо. И твои месячные его бы вряд ли остановили.

— Нет. Но и дураков не люблю.

Девчонка открыла рот, хотела что-то ответить, но я не стал слушать. Развернулся и пошел к Зубовскому бульвару. Догонит.

Декамбре встал и направился к выходу. На пороге он обернулся.

Сзади зашлепали шаги. Снова заорал притихший было бугай. Наверное, мужик понял, что остается один, в своей личной темноте.

— Ле Герн, — сказал он, — комната ваша.

Вопил он отчаянно, матерно.

Марта догнала, зашагала рядом. Временами она со смешанным чувством оглядывалась назад.

VI

— Тебе его не жалко? — спросила, наконец.

Около часа дня Адамберг входил в подъезд здания уголовного розыска, когда его остановил незнакомый лейтенант.

Я мотнул головой.

— Лейтенант Морель, комиссар, — представился он. — У вас в кабинете ждет девушка. Она не хочет говорить ни с кем, кроме вас. Некая Мариза Пети. Она уже двадцать минут здесь. Я решил запереть дверь, а то Фавр хотел пойти поддержать ее морально.

— А ты злой, Глебушка.

Адамберг нахмурился. Вчерашняя женщина, которая рассказывала про рисунки на дверях. Ведь он же вроде ее успокоил. Если она повадится ходить каждый день, придется что-то придумывать.

Последняя фраза прозвучала странно. В ней было не то осуждение, не то удивление. Она от меня этого явно не ждала. А чего ждала? Что я возьму слепого озверелого урода, который и в прошлой жизни быдлом был, а теперь и вовсе с катушек сорвался, пожалею, приласкаю и потащу за собой в светлое будущее? Но ведь это же бред…

— Я сделал глупость, комиссар? — спросил Морель.

Я осекся. От этой мысли в груди екнуло. А ведь несколько дней назад я бы пожалел и потащил. Если б Борис позволил. А если бы не позволил, а он не сделал бы этого ни за какие плюшки, я, должно быть, смотрел бы на него так, как сейчас смотрит на меня Марта.

— Нет, Морель. Я сам виноват.

Стоп. К черту самокопание. И без морального аспекта есть о чем подумать. Вот, к примеру, о слепом бугае. Интересно, прозреет, или совсем ослеп? И что именно его ослепило? Вспышка света, или у стены есть какие-то недоступные пониманию свойства? Что он видел, когда вошел с открытыми глазами в свет? И какого черта он вообще туда сунулся? Ведь явно не собирался? На адреналине? Или просто споткнулся неудачно?

Итак, Морель. Высокий, худой брюнет, угреватое лицо, выступающие челюсти, чувствительный. Угри, челюсти, чувствительность — Морель.

— Неуютно идти без нитки, — снова нарушила тишину Марта, сбивая с мысли. — Как-то это непривычно. И вообще, здесь что-то не так.

Адамберг с некоторой опаской вошел к себе в кабинет, кивнул Маризе и сел за стол.

— Ох, комиссар, мне так неудобно снова отнимать у вас время, — начала Мариза.

— Привыкнешь, — не глядя бросил я.

— Одну минуту, — сказал Адамберг, доставая из ящика стола лист бумаги и ручку.

В одном девчонка права: что-то не так. Да я и не сомневался, что так оно и случится. У меня уже было достаточно опыта, чтобы не ждать от нового слоя ничего хорошего. Но что именно здесь сломалось, вывернулось наизнанку — я пока понять не мог.

Таким отвратительным приемом пользовались полицейские и руководители предприятий, чтобы собеседник почувствовал себя мелкой сошкой. Адамберг корил себя за это. Считаешь себя благороднее лейтенанта Ноэля, который лихо застегивает куртку, а сам, оказывается, способен на худшее. Мариза тут же умолкла и потупилась, и в этом явно угадывалась ее привычка сносить несправедливые упреки начальства. Ее можно было назвать хорошенькой, а когда она наклонялась, в разрезе блузки виднелось начало груди. Думаешь, что у тебя ничего общего с бригадиром Фавром, а сам такой же кобель. Адамберг неторопливо вывел на листе бумаги: угри, челюсти, чувствительность, Морель.

Скулеж бугая затих в отдалении. Эстакада приблизилась, нависла темным, побитым временем монстром. Я поднырнул под нее, выскочил на Зубовский… И замер. Вот оно!

— Итак? — сказал он, поднимая голову. — Вам все еще страшно? Вы помните, Мариза, что здесь отдел по расследованию убийств? Если вы чересчур, беспокоитесь, может, вам лучше обратиться к врачу, а не в полицию?

Садовое кольцо, насколько хватало глаз, было совершенно пустым. Ни людей, ни машин. Ничего! Уже обыденных ржавых остовов не виднелось и на развязке, под эстакадой. Но там это не так бросалось в глаза, давая лишь легкое ощущение чего-то непривычного. Здесь же не замечать отсутствие машин было уже невозможно.

— Может быть, — вздохнула она.

Рядом присвистнула Марта.

— Вот и хорошо, — сказал Адамберг, вставая. — Не надо волноваться, от граффити еще никто не умер.

Я оглянулся. На Крымском мосту, за дрожащим золотистым светом, торчали ржавые, побитые автомобили. Высился влетевший в ограждение автобус. Тянулись пустые полосы, огороженные пластиковыми конусами. Бежала по асфальту кишка кабеля.

Он широко распахнул дверь и улыбнулся, чтобы Мариза не стеснялась и уходила.

Все это было там, за стеной. А здесь — пустота. Будто какая-то фея взмахнула волшебной палочкой, превратив весь транспорт в тыквы, которые успешно сгнили за тридцать лет.

— Но я еще не рассказала про другие дома, — сказала она.

— А где все?

Девчонка дала петуха, ее совавшийся голос эхом разнесся по пустому пространству, отражаясь от фасадов мертвых домов. Растительности здесь практически не было. Сквозь трещины в асфальте пробивалась лишь трава.

— Какие дома?

И ни одной машины. И ни единой живой души! Ни собаки, ни крысы, ни голубя, ни человека.

— Про два дома на другом конце Парижа в Восемнадцатом округе.

— Не знаю, — ответил я, лишь бы не добивать испуганную девчонку молчанием.

— И что там случилось?

— Я боюсь, — честно призналась она и придвинулась ко мне.

— Там тоже черные четверки. Они там на всех дверях, а появились гораздо раньше, чем у нас.

Завибрировало.

Адамберг секунду помедлил, потом неторопливо закрыл дверь и указал женщине на стул.

Неожиданно. Не к месту. Между нами.

— Ведь графферы рисуют только в своем квартале, так ведь, комиссар? — робко сказала Мариза, усаживаясь. — То есть я хочу сказать, у них есть своя территория? Разве бывает, чтобы они рисовали на одном доме, а потом то же самое на другом конце Парижа?

Марта шарахнулась. Я не сразу понял, в чем дело, а когда сообразил, внутри все замерло.

— Если только они не живут в разных концах Парижа.

— СМС-ка, СМС-очка, — верещал в кармане дурной механический голос. Тогда, до анабиоза, этот рингтон казался мне забавным и оригинальным.

— Да, но обычно такие компании из одного района, разве не так?

Я запустил руку в карман. Непослушные, подрагивающие пальцы подцепили телефон.

Адамберг промолчал, потом достал блокнот.

— СМС-сообщение! — закончил восторженный вопль мобильник и замер в руке.

— Откуда вы об этом узнали?

— Я вожу своего сына к фониатру. У него нарушение речи. Пока он у врача, я жду в кафе внизу. Я листала газету, знаете, в которой печатают новости округа, а потом про политику. И про эти рисунки была целая статья. В одном доме на улице Пуле все двери этими четверками изрисованы.

Не понимая, не зная, чему верить и что думать, я с замиранием сердца откинул крышку и ткнул в непрочитанное сообщение.

Мариза помолчала.

— Я вам принесла вырезку, — продолжила она, кладя бумажку на стол. — Чтобы вы убедились, что я ничего не выдумала. То есть чтобы вы не подумали, что я хочу привлечь к себе внимание или что-нибудь в этом роде.

Экран осветился.

Пока Адамберг читал статью, молодая женщина поднялась, чтобы уйти. Он мельком взглянул на пустую корзину для бумаг.

«Вам звонили: „Мама“, последний вызов был в…»

— Погодите, — сказал он. — Давайте начнем сначала. Запишем ваше имя, адрес, нарисуем эту четверку и все остальное.

Не глядя на время и дату, я ткнул в кнопку вызова. На какое чудо я надеялся? Это было невозможно, как тот сон о не сложившемся прошлом. Это было похоже на помешательство. Это было…

— Но я вам уже вчера все сказала, — смущенно ответила Мариза.

Телефон плямкнул сбоем и замолчал.

На дисплее безжалостно маячил пустой столбик сети. И надпись: «Только SOS».

Только SOS!

Я захлопнул раскладушку, едва не до хруста сжал телефон в кулаке и бессильно опустился на корточки. В левое колено стрельнуло болью, но я не обратил на это внимания.

Мне звонила мама. Звонила из прошлой жизни.

Может быть, она звонила из самолета перед взлетом.

Может быть, уже после взлета, когда вырубился пилот, и стали отключаться сидящие рядом. Ведь могла же она заснуть чуть позже?

Может быть, она не звонила мне вовсе. А невероятно изменившаяся реальность издевалась надо мной доступными ей средствами.

На макушку легла тонкая девичья ладонь. Хрупкая, ласковая, нежная. В этом прикосновении я почувствовал задушенный страх и желание утешить. Сильное желание сильного человека который где-то внутри слаб и беззащитен, но никогда не покажет этого.

Захотелось схватить эту ладошку, ладошку Эли, поцеловать. Выхватить из нее искру, которая добавит сил, заставит справиться с приступом отчаяния, позволит подняться и идти дальше.

Я схватился за ее руку, как утопающий хватается за соломинку.

Развернулся…

Эли не было. Рядом стояла Марта.

— Что случилось, Макиавелли?

В голосе девчонки был придавленный страх, который она не показала бы сейчас никому. А еще было желание утешить. Чисто женское желание. Не строптивой девчонки, требующей к себе взрослого отношения и оттого часто ведущей себя как ребенок, а взрослой женщины, знающей или чувствующей, что нужно находящемуся рядом мужчине.

— Ничего, — ответил я. Встал.

Горло свело. Слово прозвучало сипло. Я откашлялся.

— Ничего. Мама звонила.

— Ты же говорил, что она…

Я покачал головой и бездумно пошел вперед по Зубовскому бульвару. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось.

Марта тихо зашагала рядом.

Мир вокруг опустел. Нет, Зубовский не умер, но жизни здесь не было. Никакой, даже той ветхой, что осталась за спиной и светом. Не смерть, но пустота. Точно как в душе.

Правда, у меня еще теплилась надежда, что впереди ждет Эля. А что ждало впереди этот опустошенный фрагмент реальности?

Садовое изгибалось. Перекресток на Зубовской площади тоже был пуст, как пустовал и Смоленский бульвар за ним. Ничего и никого. Только асфальт, скудная растительность, дома и небо.

В кармане знакомо завибрировало.

— СМС-ка! СМС-очка!

— Да заткни ты его, — поморщилась Марта.

Я выудил телефон из кармана, ткнул в сообщение.

«Вам звонили…»

Не читая дальше, я вышел в меню. Не хочу знать, кто мне звонил. Какой в этом смысл, если я все равно ничего, совсем ничего уже не могу сделать. Отключив звук, я сунул телефон обратно в карман. Пусть вибрирует, главное чтобы не орал.

— Извини, — перехватив мой взгляд, тихо сказала Марта. — Он на самом деле на нервы действует.

Я попытался улыбнуться и только теперь понял, насколько был напряжен. Хорошо, должно быть, рожу перекосило, раз девчонка решила извиниться. Я представил, как моя зверская физиономия выглядит со стороны, и вяло усмехнулся.

— Я не сержусь.

— Слушай, а вопрос можно?

Девчонка была на удивление вменяема и спокойна. Не иначе жалеть меня вздумала. Только б в душу не лезла, а то ведь сорвусь.

— Попробуй, — предложил я.

— Как думаешь, а тот дядька чего видел, когда сквозь стену шел? Или он сразу ослеп?

Кажется, я переоценил порыв попутчицы, и жалеть она меня не собиралась. От этого, с одной стороны, стало легче, с другой — сделалось обидно. Что ж я, даже жалости не заслуживаю?

— У него бы и спросила.

— Спросила бы. Только один орал как резаный и не склонен был разговаривать, а второй очень торопился.

— Я и сейчас тороплюсь.

— Ты не ответил.

Я пожал плечами.

— Откуда мне знать. Я глаза всегда закрывал. Видел только очень яркий свет.

— Лучше, если мы снова все запишем. Так будет надежнее, вы понимаете?

— Так мой дедушка рассказывал, — задумчиво проговорила Марта, и я отметил, что дедушка, в отличие от предков, не вызывает у нее раздражения.

— Что рассказывал? — не понял я.

— Когда он перенес клиническую смерть, его потом спрашивали, что он видел. Знаешь, как обычно рассказывают про трубу, тоннели, коридоры, в конце которых свет и родственнички стоят помершие… Дед ничего такого не гнал. Только сказал: «я видел очень яркий свет».

Она повернулась ко мне и посмотрела очень серьезно.

— Слушай, Макиавелли, а может, мы все на хрен умерли?

— Ну, ладно, — сказала Мариза и снова покорно села.

Мысль стегнула будто хлыстом.

И тут же хлестнуло еще раз.



— Стойте!

Я резко обернулся на голос. От Пречистенки в нашу сторону двигались трое. Впереди шел невысокий, интеллигентного вида мужчина лет сорока с аккуратной, коротко стриженой бородой. Одет он был просто. И одежду, судя по всему, с момента пробуждения не менял. Впрочем, она довольно сносно сохранилась.

Когда она ушла, Адамберг решил пройтись. Неподвижное сидение на стуле он мог выдержать не больше часа. Ужин в ресторане, поход в кино, на концерт, долгие вечера, с удовольствием проведенные в глубоком кресле, всегда кончались тем, что у него начинало ныть все тело. И ему сразу хотелось выйти пройтись или хотя бы встать, и тогда он прерывал беседу, сбегал из кино или с концерта. Он не мог без движения, и в этом были свои хорошие стороны. Это помогало ему понять то, что другие называли лихорадочным возбуждением, нетерпением, суетой, то, чего он никогда не чувствовал в другое время. Но как только он вставал и начинал ходить, нетерпение быстро проходило, он снова становился прежним — медлительным, спокойным и непоколебимым. Он вернулся в уголовный розыск, и хотя толком ни о чем не размышлял во время прогулки, у него появилось ощущение, что эти четверки не были ни шуткой подростков, ни творчеством графферов, ни чьей-то нелепой местью. От этих цифр исходило что-то неприятное, веяло смутной тревогой.