— Спасибо… очень приятно знать, что тебя будут помнить. Потому что… — повернулся он опять к Бой-Бабе, которая все еще держала его за руку, — потому что поселенец просил меня это вам всем передать.
Он обвел взглядом блок консервации. Бой-Баба грустно улыбнулась. Зачехленные капсулы, мертвые аппараты, опутанные трубками и проводами. Высоко вверху гудит силовая установка. Только его капсула открыта и посверкивает огоньками сигналов, готовая упокоить его надолго.
— Что передать, Питер, миленький? — Бой-Баба погладила его по складкам сморщенной кожи.
Тадефи стояла над Питером с наркозной маской. Сейчас он вдохнет и через десять секунд временно перестанет существовать. А когда снова придет в себя, то даже не заметит — и очень удивится, — что спал, что прошла вечность.
А если не придет? Если их корабль так и останется вечным призраком в неизученной пустоте космоса — восемь трупов в отсеках и еще один в отработавшей установке консервации?
— Он сказал, что им хорошо, когда их вспоминают… — прошептал Питер. — Вспоминают хорошее… и обо мне… — глаза его наполнились слезами. — Обо мне мало хорошего… но, может быть…
Он с надеждой посмотрел на Бой-Бабу. Та кивнула:
— Мы будем вспоминать о тебе только хорошее, Питер. И о них тоже.
— Питер, готов? — негромко сказала Тадефи. Компьютерщик поднял на нее глаза и кивнул. Марокканка быстрым движением опустила прозрачную маску. Загудел аппарат, подавая наркоз.
Бой-Баба видела лицо больного под маской еще несколько секунд. Потом его дыхание затуманило пластик. Астронавтка встала, хлопнула откидным сиденьем и вышла, ничего не видя перед собой. Весь остаток дня у нее перед глазами стояло лицо засыпающего Питера.
Он улыбался.
Глава 13
— Ну что, ребята, давайте думать, — сказал дядя Фима.
Они собрались в медблоке. Живых принес крысе хлеба и сахара, урвав от собственной пайки. Все кормили и гладили зверька, который в ответ на сюсюканье людей забился в угол клетки и замер. Глазки грызуна смотрели тускло и вяло, и даже хвост сник и волочился по полу клетки.
— Ничего, шелковая шкурка, не скучай, скоро домой побежишь! — Живых взял крысу на руки и стал почесывать ей спинку. — Смотри-ка, пластырь все еще держится! — повернулся он к Тадефи. — Не сковырнула.
Девушка кивнула. Вид у нее был усталый. Она сидела у лабораторного стола с залепленной пластырем рукой.
— Как порез? — спросила Бой-Баба. — Болит еще?
— Там болеть нечему, — ответила Тадефи. — Так, для очистки совести. Все-таки лаборатория, мало ли что… — Она протянула руку и погладила крысу. — Перед тем как уйдем, напомните мне ей пластырь снять. А так вроде никакого эффекта?
Живых помотал головой:
— Крыска сначала побегала-попрыгала: кажется, они действительно повышают активность. А теперь сидит квелая. Теперь понятно, почему у поселенцев тогда на базе постели не заправлены и посуда не мытая.
Дядя Фима сидел молча, наблюдал. До крысы он не дотронулся. Сидел на краешке стола и теребил принесенную с собой стопку бумажных распечаток.
— А где Йос? — неожиданно спросил он.
— В инспекторском отсеке, — отозвался Живых. — Бумажки разбирает — документацию Соцразвития. А что?
— Нет, ничего, — рассеянно ответил охранник. Умолк и задумался о чем-то своем. Наконец, дождавшись, когда остальные замолчали и выжидательно посмотрели на него, дядя Фима тихо заговорил:
— Еще до полета я связался с человеком, за которым был один должок. Он мне подсказал, где можно нарыть инфу про нашего Рашида, — охранник обвел остальных взглядом. — Поэтому вчера я изменил своим принципам и посидел в сети.
Астронавты вразнобой кивнули. Живых опустил крысу обратно в клетку и накрыл полотенцем.
— Так вот, — дядя Фима потянулся к стопке и начал пересматривать бумажки, выискивая что-то. — Наш Рашид Саад действительно родом из Ливана. И его семье действительно принадлежат лучшие в Ливане горные плантации… э-э-э… вам не надо знать, чего. Наследственный наркобарон. Скажем так, в Интерполе ДНК нашего Рашида каждая сыскная собака без микроскопа знает. — Он замолк, вытянул одну из страниц и поднял к ним голову. — Но это еще не все.
Охранник протянул товарищам распечатку. Бой-Баба перегнулась через головы остальных, чтобы получше рассмотреть. Это была ксерокопия статьи, когда-то выкромсанной тупыми ножницами из бумажной газеты или журнала. А меж тем бумажной прессы не издавали уже почти тридцать лет. Заголовок статьи был наполовину срезан, однако слова угадывались — «Блестящий результат». Рядом с ним была фотография, но дядя Фима закрывал изображение широкой ладонью.
— Читать будете? — спросил он.
— А про что тут? — ответил вопросом на вопрос Живых.
Вместо ответа охранник отвел ладонь. Фотография была выцветшая, черно-белая. На ней в углу на кушетке под капельницей лежал человек, укрытый по шею простыней. Из-под простыни тянулись проводочки и трубочки, соединяя человека с аппаратами возле кровати. Больничная занавеска, разгораживающая кровати пациентов, была отдернута, и за ней виднелись другие койки с такими же больными, укрытыми по шею простынями.
Рядом с утыканным проводками человеком, спиной к камере, в белом врачебном халате и шапочке стоял Рашид.
Бой-Баба раскрыла рот от изумления. Даже тридцать лет беспокойной жизни не изменили его. Шевелюра тогда была попышнее, это правда. И талия поуже. Но спина так же самоуверенно-пряма, и руки как колбаски, загребущие.
Живых за ее спиной присвистнул:
— Это ж он тут совсем молодой… на стажировке, наверное, — он потянул листок на себя. — Можно?
Охранник кивнул. Живых быстро пробежал глазами строчки и приподнял бровь.
— Ну что там? — спросила Бой-Баба.
— А вот слушайте, — объявил бывший штурман и принялся читать:
— «Эти последние исследования Общества Социального Развития могут означать прорыв в нашем представлении о медицине. Впервые человек не зависит от капризов природы или генетики. Одна таблетка из рук врачей-революционеров — вот и все, что оказалось нужно подопытным добровольцам, чтобы обеспечить им долгую, активную жизнь».
Тадефи хмыкнула:
— Интересно, где теперь эти добровольцы!
Живых опустил листок.
— А мне интересно, в каких отношениях теперь врач-революционер Рашид со своими бывшими работодателями.
Дядя Фима оглядел всех.
— Интересно, да? Так вот я думаю, что отношения врача Рашида с его работодателями из Общества Соцразвития остались самые задушевные.
Потом все молчали. Переваривали новость.
— Дядь Фим, так вы хотите сказать, что они сами через Рашида присылали сюда наркотики? — спросила Бой-Баба. — И продавали своим же поселенцам, зарабатывая таким образом на новые исследования? А что, с них станется.
Она нахмурилась. Что-то не сходилось.
Живых помотал головой:
— А ты соображаешь, какие деньги делаются на простых аптечных лекарствах? Куда там наркотикам! Наркотики — это Микки Маус по сравнению с обыкновенным аспирином. Не-ет, — Бой-Баба пыталась возразить, но Живых остановил ее движением руки. — У Общества Соцразвития своих денег девать некуда. Они бы не стали мелочиться и приторговывать наркотиками, когда вот такие «лекарства от всего» без рецепта в любой аптеке в тысячи раз больше денег приносят.
Тадефи потянулась за стаканом, налила себе воды, посмотрела на нее и поставила обратно, не выпив.
— Тогда совсем непонятно, зачем было везти сюда таблетки контрабандой, — заметила она. — И тем более непонятно, как этот Рашид вообще попал на корабль.
Дядя Фима взял листок из рук Живых и положил его обратно в стопку.
— А вот об этом хорошо бы расспросить членов экипажа. Мне кажется, что наша пестрая компания подобралась на «Голландце» совсем не случайно.
Они уже собрались расходиться, когда Бой-Баба вспомнила:
— Тадефи — пластырь.
Девушка кивнула и поднялась с места. Живых, приподняв полотенце, взял крысу на руки. Тадефи, с ватным шариком в руках, осторожно отклеила пластырь с розового обритого участка кожи.
И отстранилась.
Ранка на спине крысы была маленькая, но за эти три дня она набухла и увеличилась. И не заживала. Капельки сукровицы сочились из нее и тут же застывали по краям россыпью снежно-белых кристаллов.
Тадефи не сводила глаз с крысы.
— Живых, — наконец выговорила она, — убери ее в клетку. И запри.
Когда щелкнул замок на крысоловке, все замолкли. Никто не двигался.
Затем Тадефи опустилась на откидное сиденье возле лабораторного стола и медленно стала разматывать бинт на своей руке.
* * *
Уже по всему кораблю прогудел сигнал отбоя, а Тадефи с остальными все еще сидели в медотсеке. Девушка плакала, уткнувшись Бой-Бабе в переплетенную ремнями грудь. Та обхватила ее за плечи и укачивала Тадефи, как маленькую. Да та и казалась совсем маленькой в мускулистом объятии Бой-Бабы.
Дядя Фима и Живых сидели рядом и молчали. Охранник изредка вскидывал брови в такт своим мыслям. Рубил стол широкой ладонью, качал головой. Посматривал на хлюпающую носом Тадефи и ничего не говорил.
Живых опустил голову на скрещенные руки и так сидел, уткнувшись носом в стол. Смотрел на Бой-Бабу с марокканкой и молчал. Лицо его под копной черных кудрей было бледно.
— Уходите, — в который раз махнула на них рукой Тадефи. — Вы же заразитесь.
Она попыталась оттолкнуть Бой-Бабу, но та не отодвинулась.
— Да заразились уже, — буркнул в ответ Живых. — Чего теперь-то…
Спать в ту ночь ни у кого не получилось. Бой-Баба вскипятила чайник и сделала всем кофе. Четверо сидели вокруг лабораторного стола с покрытой полотенцем крысиной клеткой. В конце концов Тадефи задремала, положив голову на локоть Живых. Дядя Фима беспокойно раскачивался на откидном сиденье, оглядывая медотсек.
— Что вы ищете? — тихо спросила Бой-Баба.
Тот усмехнулся:
— Если бы я знал! Я был уверен, что Рашид везет наркотики. Но теперь я понимаю, что он вез что-то другое… гораздо хуже. И опасней, — он бросил взгляд на спящую Тадефи. — Но зачем?
Бой-Баба поняла. Повернулась к нему.
— Вы сказали, что Рашид не терял связи со своими бывшими работодателями. С Обществом Социального Развития. То есть получается, что таблетки исходили от них?
Охранник вскинул брови: кто знает?
— Но зачем Обществу заражать своих же поселенцев смертельной болезнью? — возмутилась Бой-Баба. — Если бы конкурентов — я еще могу это понять. Но своих?
Дядя Фима вздохнул:
— Ну вот смотри, — он провел ладонью по столу. — Что такое эти поселенцы? Только правду говори.
Она сказала правду:
— Безработные, бывшие в заключении, наркоманы. И те, кто вообще не способен работать. Такие люди всю жизнь сидят на грошовой социалке: вроде не дураки и не больные, а картонную коробочку вам три часа будут клеить. Понятно, что никто таких ни на какую работу не берет. В тюрьме я их много видела: они потому и попадаются, что даже украсть толком не умеют.
Дядя Фима внимательно смотрел на нее:
— И тебе их жаль?
— Мне? — возмутилась Бой-Баба. — Конечно, мне их жаль! Они такие родились… лентяи не лентяи, а неприспособленные. Несчастливые, — она усмехнулась, вспоминая.
Дядя Фима тяжело вздохнул, глядя перед собой. Руки его опять сжались в кулаки.
— Ну а начальству нашего Рашида их не жаль…
Бой-Баба долго смотрела на него. И тут в памяти всплыло — программа новостей на видике в ночь связи с Землей, жилистый профессор в расстегнутом стерильнике. Он сказал, что не доживет до испытаний на людях, потому что… потому что их запретили.
Бой-Баба облизнула пересохшие губы.
— Дядь Фим, — хрипло выговорила она, — а вы слышали про их программу неограниченного продления жизни?
Охранник развернулся, уставившись на шкафы с медикаментами. Глаза его полыхали. Медленно сжался багровый кулак.
Дядя Фима прошагал через отсек и дернул за ручку крайнего шкафа. Дверца не поддалась, и он рванул изо всех сил. Дверца согнулась и повисла выломанная у него в руках. Охранник отшвырнул ее и принялся выкидывать из шкафа коробки медикаментов.
Живых поднял голову с рук и внимательно наблюдал за тем, что делал охранник. Осторожно вытащил свой локоть из-под щеки Тадефи. Та уронила голову на стол и засопела, изредка судорожно вздыхая, как нарыдавшийся ребенок.
Живых поднялся, пересек отсек и принялся за соседний шкаф. Рвать дверцы с петель у него получалось лучше.
— Что вы ищете? — глухо спросила Бой-Баба.
Охранник развернулся к ней, и она замолкла под его взглядом. Он стоял по колено в коробках и пакетиках, и ей было видно, что в шкафу уже ничего не осталось.
— Я ищу, — сказал он, — доказательства. Чтобы этих так называемых профессоров с их экспериментами еще при жизни отправить в ад.
Бой-Баба потрясла головой, недоумевая. Дядя Фима остановился и подошел к ней.
— Как ты не понимаешь, — сказал он сквозь зубы. — Ты хоть соображаешь, какие это деньги — продление жизни? Неограниченное?
Он потер руки и огляделся. Глаза его сверкали. Он снова повернулся к Бой-Бабе:
— Ты сама сказала, что инспекция по охране здоровья и безопасности им запретила проводить опыты на добровольцах. И что же они сделали, как по-твоему?
Бой-Баба помотала головой. Дядя Фима посмотрел на нее и усмехнулся:
— Они нашли своего старого лаборанта — Рашида. Я не удивлюсь, если именно он тогда стоял за переработкой интенсификаторов в наркотик. Возможно, именно с этой целью тогда и нанялся по молодости в компанию. Не знаю — может, денег ему предложили, а может, и припугнули. А потом, — он победительно посмотрел на Бой-Бабу, — предложили освоить новый рынок сбыта. — Он сделал паузу. — В космосе.
— Зачем? — тупо спросила Бой-Баба.
Охранник кивнул. Знаком подозвал Живых, который в стороне прислушивался к разговору. Тот подошел, вытирая руки о футболку.
— Зачем? — хмыкнул охранник. — А как ты себе это представляешь: ах господа поселенцы, не угодно ли попринимать наши новые таблеточки? Только они в стадии разработки, побочные эффекты не исследованы! И ждать потом, что рано или поздно кто-то из поселенцев стукнет в инспекцию по охране здоровья о несанкционированных опытах на людях?!
Живых нахмурился. Кивнул:
— А если замаскировать это дело под нелегальщину, под наркотики — они же все на базе принимают всякий самопал. А тут является постоянный поставщик, серьезный дядя, товар у него качественный… зацепистый…
Бой-Баба села.
— Вот сволочи!
Она вытерла рукой лоб и огляделась. В лаборатории словно бомба разорвалась. Выломанные дверцы шкафов с медикаментами валялись, полупогребенные под вскрытыми коробками, пригоршнями разорванных блистеров с секс-депрессантами, порошков аспирина, бутылочек с каплями от насморка…
Бой-Баба сощурилась, разглядывая бардак. Что-то ее беспокоило. Чего-то не хватало.
Она взяла охранника за руку.
— Дядь Фим, — мысль в голове формировалась, еще не додуманная, — когда вы тогда дали Тадефи пенал с нанотестером — помните, для Кока?..
Тот кивнул. Бой-Баба напрягла мозги.
— Что вы ей тогда сказали?
Охранник наморщил лоб. Посмотрел на Бой-Бабу. Глаза его просветлели.
— Я ей сказал, что это последний. Потому что больше их в шкафу не было. И сейчас нет.
— А на сколько хватает действия нанотестера?
Дядя Фима кивнул:
— На месяц. То есть…
— Значит, — взмахом руки остановила его Бой-Баба, — если наш рейс был рассчитан на полтора года, то и нанотестеров в медблоке должно быть достаточно на весь срок, причем с запасом. — Она посмотрела ему в глаза. Покачала головой. — Он не мог быть последний, дядь Фим. Их должно быть много.
Охранник поднялся:
— Давай искать.
Легко сказать! Бой-Баба беспомощно оглядела медотсек. Они все уже обыскали.
Позади нее раздался хриплый от слез голосок:
— Я, кажется, знаю, где… то, что вы ищете.
Все повернулись к Тадефи, и под их взглядами девушка снова разревелась. Потом вытерла слезы ладонью и судорожно вздохнула.
— Я не… знала, клянусь вам! Я понятия не имела, что они затевают, — сказала она Бой-Бабе. — А когда все началось… — Тадефи смотрела перед собой, и с ресниц ее капали слезы, — я… я испугалась. Что и меня… как Рашида.
Живых протянул руку и взял Тадефи за мокрую ладошку. Та попыталась выдернуть кисть, но Живых держал крепко. Тадефи подняла глаза на Бой-Бабу и хлюпнула носом.
— Прости меня… пожалуйста.
Бой-Баба погладила ее по голове:
— Да за что тебя прощать-то. Надо думать, как тебя вылечить теперь.
Тадефи мотнула головой:
— Это… не лечится. Нет пока способа.
Живых вздохнул и прислонился к последнему выпотрошенному шкафу.
— Излечимую болезнь чумой не назовут, — пробормотал он.
Тадефи услышала и повернула голову. Посмотрела на Живых. Бой-Бабе от ее жалкого взгляда захотелось самой зареветь.
— Это не чума, — тихо сказала Тадефи.
— Что? — охранник развернулся, в два шага оказался возле нее, схватил Тадефи за плечи. — Что ты сказала?
Тадефи съежилась под его взглядом.
— Это не чума, — она закрыла голову руками и затихла.
Глава 14
Замурованный в медблоке базы лаборант снова начал считать часы и дни. И он, и Мойра знали, что запасов воздушной смеси им вдвоем хватит дней на десять. Лаборант почти перестал есть — а Мойра просто отворачивала голову от дурно пахнущих консервных банок. Профессор нашел в подсобке какие-то старые канистры с давно побуревшей водой, и они пили ее, не думая о вкусе и опасности. Какая уж теперь опасность…
Лаборант пытался послать сигнал бедствия через эметтер, но аварийная экранирующая оболочка медблока, включенная по приказу Контролера, не пропускала сигнал. Да и толку? Ну обратит на его сигнал внимание какой-нибудь любитель на Сумитре или даже на Земле. Пока он поднимет тревогу (при условии, что он поверит лаборанту, — ведь в неправдоподобные скандалы и разборки поселенцев уже никто не хотел ввязываться), пока свяжется со спасателями, пока найдется корабль… Все это займет не десять дней, а десять недель или даже месяцев.
Профессор обнаружил в подсобке лаборатории старый самозарядный приемник и, крутя ручку подзарядки, попробовал настроить его на Троянца. Так он хотя бы мог принимать сообщения с Сумитры. Экран осветился, — и в его блеклом сиянии муж и жена впервые с момента ухода Контролера и его людей увидели лица друг друга.
Так теперь и текли их дни: под серебристое свечение приемника, ненатурально-здоровый смех комедийных фонограмм, чужие прогнозы хорошей погоды, варьете-шоу с наряженными в сверкающие костюмы ведущими и раскачивающейся в ритм старомодных ритмов простодушной публикой.
— На Земле ты терпеть не мог комедии, — прошептала однажды Мойра над кружкой холодной, вонючей воды. Она сидела в постели, и румянец заливал ее щеки. Она даже будто прибавила в весе за эти два дня.
Профессор хмыкнул и, не переставая крутить ручку подзарядки, переключил канал. Тут были новости. Бегущая строка внизу сообщала на пяти языках о менее важных событиях, чем те, о которых в то же время рассказывали журналисты с экрана.
Знакомые очертания небоскребов на экране привлекли его внимание. Лаборант взмахнул рукой — тише! — прибавил звук, придвинулся к экрану. Шло сообщение из штаб-квартиры Общества Социального Развития.
Стоя перед входом в блистающее стеклом и алюминием здание штаб-квартиры, немного в стороне от группы остальных репортеров с камерами, юная журналистка с ярким шарфом поверх пальто радостно рапортовала в микрофон:
— …из неофициальных источников. Руководство Общества Социального Развития отказывается комментировать эту информацию. Но ряд ведущих специалистов компании уже дал представителям прессы понять, что крупнейший прорыв в науке после разработки инсулина и пенициллина уже произошел. Работа лабораторий Общества, направленная на изучение механизмов неограниченного продления жизни, завершена. Общество предоставило в инспекцию по охране здоровья и безопасности граждан всю документацию, касающуюся успешных опытов на добровольцах. Мы можем, — она тряхнула рассыпавшимися по воротнику пальто недлинными соломенными волосами и улыбнулась щедрой улыбкой юности, знающей, что жизнь вечна, — рассчитывать на поступление в продажу первой партии медикамента в течение двух ближайших месяцев.
Лаборант, онемевший, механически крутил ручку подзарядки и смотрел на жену. Она щурилась на экран, не выказывая волнения.
Бросив ручку, Профессор привстал, на ослабевших, подгибающихся ногах перешел к Мойре и сел на стул возле ее кушетки спиной к телевизору. Нагнулся к ней, крепко схватил за плечи.
— Контролер, — прошептал он. — Теперь понятно, что он тут делал. Ну да, — лаборант закивал сам себе, выпустил плечи жены, поднялся и начал расхаживать по отсеку. Она внимательно наблюдала за ним, натянув одеяло до подбородка.
Он обернулся к ней.
— Его назначило Соцразвитие следить за ходом эксперимента. И вот теперь, — Профессор вытер ладонью внезапно вспотевший лоб, — они его прижали, потребовали результатов, и он им доложил, что испытания прошли успешно!
Мойра покачала головой.
— Они не могли этого сделать, — прохрипела она. — Ведь он солгал. Неужели… они не понимают?
Лаборант усмехнулся:
— Не хотят понять. Продление жизни — это большие деньги. Очень большие, деточка… — Он охнул и уставился на экран, где пониже картинки уже бежала строка «Экстренное сообщение», и сокращенная версия слов девушки-журналиста повторялась на пяти языках.
Профессор запустил пальцы в волосы и, раскачиваясь, начал думать.
— Я не удивлюсь, если Контролер собирается линять отсюда, — наконец повернулся он к жене. — Захватит Троянца и отчалит со своими пацанами. Какое ему дело до нас, до Земли!
Мойра удивленно посмотрела на него.
— Но тогда… их нужно — предупредить? — В тускнеющем свете экрана — батареи уже садились — она оглядела помещение лаборатории: задраенные иллюминаторы, выдранные провода и панели управления, засохшую грязь на полу. Сделала неловкое движение и попыталась приподняться.
— Что стоишь, — просипела она, барахтаясь, полусидя в постели, — помоги… мне! Их надо… предупредить! Надо сооб… щить!
Профессор словно прилип к месту. Наконец он бросился к ней, крепко обхватил за плечи и начал уговаривать вернуться в постель. Женщина мотала головой, сопротивляясь.
— Бе… жим! — схватившись за грудь, Мойра зашлась кашлем, согнувшись пополам. Пыталась еще что-то сказать, но слова вылетали склеившиеся, непонятные. Он держал ее из последних сил. — Пусти ме… ня!
Она обмякла у него в руках. Голова запрокинулась. Лаборант осторожно положил жену на кушетку и накрыл одеялом. Потом решительно пересек лабораторию, взял под мышку еще работающий экранчик и вынес его обратно в подсобку.
Там он закрыл дверь, чтобы не волновать Мойру, и несколько раз с размаху саданул экранчиком о стальной край трансформатора.
* * *
— Я у него на практике была, — сказала Тадефи. Они сидели вокруг лабораторного стола — спать никому не хотелось. Клетку с начавшей беспокоиться крысой снова прикрыли полотенцем. — У Рашида большая клиника в Ливане, в центре Баальбека, он там заведовал лабораторией. В виноградном саду… Баальбек — красивый город, самый древний на Земле… С семьей познакомилась. Жена, дочки… очень милые.
— Значит, они его шантажировали, — задумчиво сказал Живых. — Голову даю на отсечение, что наш Рашид и есть тот юный химик, что когда-то спиратил у них формулу и переделал ее в наркотик. Когда у них работал, — показал он на лежащую на столе фотографию.
Дядя Фима ухмыльнулся:
— Представляю, каково было нашему Рашиду променять лабораторию в виноградном саду на медблок нашего «Голландца»! Видно, крепко они его припекли. Поделом вору и мука, — он оглянулся на вход в блок консервации. И поднял свой невыразительный взгляд на Тадефи. — Так значит, пометки в его записной книжке были по-ливански? Сама-то ты там жила, оказывается? Небось немножко понимаешь?
Та покраснела. Опустила голову:
— Понимаю.
— Такого языка ведь нет, — тихо сказал Живых. — Ливанского.
Она кивнула, пряча от него глаза.
— Опа, — сказала Бой-Баба. — А какой есть?
— Арабский, — еле слышно сказала Тадефи. — Письменный язык — это классический арабский. Его все понимают: ливанцы, марокканцы, все. Кто с образованием, конечно.
— И ты понимаешь? — в голосе Бой-Бабы было уважение.
Тадефи опустила голову еще ниже:
— Да.
Дядя Фима поднялся. Просунул руку в задний карман и вытянул оттуда темно-синюю книжицу с золоченым арабским завитком на задней обложке.
— Вот и славненько, — произнес он. — Значит, не надо мне в сеть выходить и знатоков искать. Ведь черт его знает, что он тут понаписал… может, и не надо посторонним этого знать вовсе.
Вскинув глаза на Тадефи, он резким движением толкнул книжечку через стол к девушке и приказал:
— Читай!
* * *
Тадефи водила пальцем по строчкам, справа налево, и шевелила губами.
— Слова-то знакомые, — объяснила она, — а вот произносятся они по-другому. Ведь в арабской письменности нет гласных букв, поэтому все народы произносят те же самые слова по-разному. На ливанском наречии «солнце» — это «шамс», а мы в Марокко говорим «шимс». А в других арабских странах говорят «шомс» или «шумс».
— Но общий-то смысл понять можно? — не выдержал Живых.
Девушка еле заметно улыбнулась ему и кивнула.
Затем Тадефи принялась переводить вслух, переворачивая тонкие страницы с золотым обрезом. Каракули были отрывочными — краткие записи для памяти. Многие из них были перечеркнуты в знак того, что запланированное дело выполнено или отменено. Да и дел своих Рашид не описывал: время и место встречи, название кофейни или ресторана, изредка географические координаты — больше он ничего не упоминал. Иногда краткая характеристика того или иного человека, чаще всего порочащая: подготовка к шантажу.
— Дат здесь нет, — сказала Тадефи, оглядывая страницы.
— Конечно нет, — подтвердил дядя Фима. — И имен, если заметили, тоже. Он не дурак, твой Рашид. Потому и дожил до таких лет. В наркобизнесе это редкость, они к тридцати годам либо завязывают, либо садятся на пожизненное, либо начинают пробовать товар на себе — а это, братцы, самый худший конец для наркодилера.
— А координаты при чем? — спросил Живых.
Дядя Фима взял книжечку у Тадефи из рук и отставил ее подальше от глаз, прищурившись:
— То же самое. Если проверить, я уверен, что это координаты пустынных пляжей на средиземноморском побережье. Испания, насколько я помню земную географию, — он отдал книжицу Тадефи и благодарно кивнул. — Координаты мест, куда он присылал или ему присылали, моторные лодки с товаром.
Тадефи рассеянно кивнула. Она внимательно проглядывала последние страницы.
— Вот тут что-то интересное, — сказала она. — Видно, совсем недавняя запись. После нее больше ничего нет. Я вам переведу.
Запинаясь, она принялась читать вслух:
— «С первого идиота взять нечего. Космонавты бедны, как крысы. Прощупать второго. Этому есть, что терять. Надо будет с ним поговорить. Припугнуть, что я свой человек у его начальства. Сказать, что оно поверит мне, а не ему…»
Тадефи наморщила лоб, вчитываясь:
— «Проклятье! Опять этот диабетик. Нужно быть осторожным. На корабле не так много мест, где можно поговорить спокойно». Все, — она пролистала книжечку и положила ее на стол. — Дальше ничего нет.
Дядя Фима сидел с открытым ртом, соображая.
— Ну вот, — кивнул он своим мыслям. Обвел остальных взглядом. — Теперь ясно, кого он шантажировал. Того, с кем у него общее начальство.
— То есть? — хрипло сказала Бой-Баба.
— Инспектора? — Живых поднял глаза на дядю Фиму. Тот кивнул:
— Наши черепки наконец-то собираются в картинку. Рашид решил его шантажировать, Электрия нашего. Вероятно, поэтому его и убили — и, вероятно, именно Электрий.
— И, — дошло до Бой-Бабы, — вполне возможно, что наш злополучный «диабетик» Кок стал, несмотря на все предосторожности, свидетелем их разговора. Именно это он и хотел рассказать капитану перед смертью. Тогда наш мальчик Электроник и его ухайдакал.
— А потом ухайдакали его самого… — задумчиво произнес Живых.
Охранник задумчиво погладил книжечку.
— Не очень мне все это нравится, братцы… Получается, что на корабле есть еще какой-то второй… он космонавт и «беден, как крыса».
— Ну, это про любого из нас можно сказать! — рассмеялся Живых, но тут же осекся и накрыл своей рукой ладонь печальной Тадефи. Она не отстранилась.
— И получается, братцы, — дядя Фима медленно обвел их взглядом, — что этот самый второй Электрия-то нашего и ухайдакал.
* * *
Сначала они нашли нанотестеры. Тадефи повела их к пустым отключенным капсулам консервации. По ее знаку Живых отсоединил силовой блок от капсулы, в которой спал и погиб Рашид. Когда отодвинули силовой блок, под капсулой обнаружился картонный ящик, заклеенный по швам клейкой серебристой лентой. В нем были уложены рядами коробочки. Живых сорвал с одной картонную обертку. Внутри оказался новенький, крепко закрытый оранжевый пенал нанотестера.
— А ну-ка, — дядя Фима взял у него из рук пенал, с усилием открыл. Поднес Бой-Бабе. — Оно?
На вид было оно самое — инъектор и ампула нанотестера, закрепленные в гнездах пенала. Под ними лежала сложенная инструкция — десять страниц убористым шрифтом на тончайшей бумаге.
Машинально Бой-Баба развернула инструкцию на десяти основных языках планеты. Нашла русский, пробежала. Да, инструкция к нанотестеру. Все правильно.
Перевернула листочек, посмотрела остальные языки. Вот и по-голландски есть, — узнала она отдельные знакомые слова. Хотя с чего бы — ведь голландский уж никак не мировой язык…
Она протянула листочек дяде Фиме.
— Вы ведь по-голландски понимаете? Я слышала, как вы с командой…
Тот кивнул, отставил листочек подальше от глаз и, шевеля губами, стал разбирать мелкий шрифт. Брови его поднимались все выше.
— Ну что там? — не выдержала Бой-Баба.
Охранник опустил листочек. Поднял на нее ошалевшие глаза.
— Бинго! — сказал он. Взял пенал у нее из рук и, напружинившись, сломал надвое.
Под листочками инструкций в двойном дне всех пеналов лежали пакетики с желтоватым, как пудра, порошком.
— Поэтому таблетки и разваливались, — сказал Живых, — что их на месте прессовали. Мешали со всякой дрянью и прессовали. Интересно, какая нужна доза?
Дядя Фима помахал бумажкой с инструкцией.
— Тут все написано. Какая доза, с чем мешать, как принимать. Сообразили, сволочи, что ни одна собака-таможенник по-голландски ни в зуб ногой.
Он повернулся к Тадефи. Долго молчал, прежде чем заговорить.
— Значит, они проводили эксперименты. А ты-то к нам как попала?
Марокканка отсела подальше от остальных и положила перед собой руки, словно защищаясь.
— Я не знала, какие именно эксперименты. Мне Рашид… господин Саад предложил ехать на стажировку. Сказал, надо наблюдать течение процесса у подопытных добровольцев. — Она протянула к товарищам руки. — А еще говорил, что нужно следить за развитием нежелательных побочных эффектов. Я спросила, каких. Он сказал — утомление, сухость кожи, кожные выделения. Ведь это все так и есть! Только он не сказал, что это чума… — Она закрыла лицо руками и замолчала.
— Вот поэтому чума и поражала базы, принадлежащие Соцразвитию, — глухо ответил охранник. — Потому что она — просто побочный эффект эксперимента. И этот эксперимент обещал такой прорыв в науке, такую прибыль, что по сравнению с ним несколько сотен жизней подопытных неудачников — ничто! — Он помедлил. — Особенно если рвать на себе волосы и кричать, что болезнь заразна и неизлечима. После такого призыва ни один проверяющий из инспекции по охране здоровья и безопасности и близко к планете не сунется.
— Тогда Тадефи права, — сказала Бой-Баба. — Это действительно не чума.
Дядя Фима обвел остальных глазами.
— Это означает еще одну вещь, братцы, — тихо сказал он. — Это означает, что она не заразна.
* * *
Яркий свет лезет в лицо, слепит, выволакивает из сна наружу. Тяжелая рука трясет ее за плечо, выпихивает из кровати. Возмущенный голос охранника: «Йос, ты с ума сошел?!» Уже сидя, уже наполовину выдернутая из кровати Бой-Баба разлепила глаз и, прижимая рукой одеяло к колотящемуся сердцу, подняла голову.
В отсеке горел полный свет, а не аварийное освещение. Посреди комнатушки стоял штурман Йос и оглядывался по сторонам. За ним в дверях дядя Фима — босиком, в тренировочных штанах — чесал седую голову и умолял штурмана остановиться. В полутьме коридора белели лица Живых и Тадефи.
Йос обернулся к охраннику, потрясая зажатой в руке бумажкой:
— Помолчи! В кои-то веки я знаю больше тебя с этим мечтателем Майером! — Штурман повернул к Бой-Бабе бледное, начинающее обрастать щетиной лицо. — Вы, милая, можете пустить пыль в глаза этим двум старым идиотам. Но не мне! Поднимайтесь! — от возбуждения Йос даже на «вы» перешел.
— Йос, я тебя уверяю… — начал охранник, но Бой-Баба уже спустила ноги с койки.
— Дайте хоть одеться, — буркнула она. — А потом разбирайтесь.
Хватка у Йоса была знакомая — в тюрьме охранники именно так тебя цапают, чтоб заключенный глубже прочувствовал свою вину. Ну-ну. Выходить он не собирался. Тоже знакомо. Бой-Баба подхватила со стула треники и надела их под одеялом. Влезла в футболку. Пятерней растрепала волосы. Подняла на Йоса усталый взгляд.
— Ну, что там у вас?
Он испытующе посмотрел на нее. Усмехнулся:
— Это мне вас надо спросить, астронавт Бой-Баба, что там у вас. А также с какой целью вы совершили диверсию и погубили своих товарищей? — Штурман выпрямился и смотрел на нее в упор, как будто знал, что услышит в ответ.
Бой-Баба уставилась на него.
— Я погубила товарищей? — Потом до нее дошло. — Это Рашида, что ли?
Дядя Фима в дверях опомнился. Подался вперед:
— Йос, ты что-то не то говоришь. Зачем ей устраивать диверсию? Что она с этого имеет?
Штурман обернулся на него. Глубоко посаженные глаза налиты кровью, как у быка на корриде. Он сейчас не соображает ничего, дошло до Бой-Бабы. Если доказывать свою невиновность — то потом, когда штурман поостынет.
— Я не знаю, что она с этого имеет, — Йос хлестнул бумажкой по краю стола. — Это можно и потом выяснить. Сперва нужно проверить, что астронавт Бой-Баба делала во время недавних несчастных случаев.
— Ну и проверяйте, — забормотала Бой-Баба, накрыв голову подушкой. — Для этого совершенно незачем было вытаскивать меня из постели.
Но охранник уже подошел к Йосу и взял у него из рук листок. Вчитался. Нахмурился. Бросил на Бой-Бабу взгляд из-под лохматых седых бровей.
Та медленно сняла подушку с головы. Положила на кровать.
— Что там, дядь Фим?
Он покачал головой. С листком в руках повернулся в коридор, где стояли Тадефи с Живых:
— У нас тут очень серьезное обвинение.
Потом повернулся к Йосу:
— Можно?
Тот зло усмехнулся и кивнул, а сам уселся на стол, скрестив руки на груди. Дядя Фима подошел к Бой-Бабе и держал листок перед ее глазом, пока она читала. И чем дальше читала, тем выше поднимались ее брови, и тем шире раздвигался рот в улыбке. Дочитав до конца, астронавтка повалилась боком на койку и засмеялась, уставившись на Йоса:
— И вы в это верите? Серьезно?
Листочек был исписан мелким бухгалтерским почерком Электрия Суточкина. Надпись наверху гласила: «Свидетельство».