— Мнѣ бы хотѣлось, мой милый, поиграть съ кѣмъ-нибудь въ пикетъ, сказала миссъ Кроли однажды вечеромъ, когда этотъ заслуженный каммердинеръ явился въ гостиную съ подносомъ и свѣчами, — бѣдняжка Бржггсъ играетъ не лучше какой-нибудь совы — такъ она глупа.

Должно замѣтить, что старая дѣвственница пользовалась всякимъ удобнымъ случаемъ, чтобъ побранить свою кампаньйонку въ присутствіи прислуги.

— Послѣ пикета я всегда сплю гораздо спокойнѣе, заключила миссъ Кроли.

При этомъ леди Дженни раскраснѣлась до крайней верхушки своихъ ушей и до послѣдней оконечности своихъ миньятюрныхъ пальцевъ. Когда Баульсъ оставилъ комнату, и затворилъ за собою дверь, молодая дѣвушка сказала:

— Миссъ Кроли, я умѣю играть въ пикетъ… немножко. Папенька бывало игрывалъ со мною.

— Поцалуйте меня, мой ангелъ, сейчасъ-же поцалуйте, съ восторгомъ вскричала обрадованная старуха.

И въ этомъ живописномъ занятіи съ миссъ Кроли, мистеръ Питтъ засталъ свою невѣсту, когда воротился изъ столовой съ своимъ политическимъ памфлетомъ. Какъ она краснѣла и стыдилась весь этотъ вечеръ, бѣдная леди Дженни!

Читатель ошибется, если подумаетъ, что хитрые затѣи мистера Питта Кроли ускользнули отъ вниманія его возлюбленной родни въ пасторатѣ на «Королевиной усадьбѣ«. Гемпширъ и Суссексъ лежатъ весьма далеко одинъ отъ другаго, и однакожь въ Суссекскомъ графствѣ было у мистриссъ Бьютъ множество друзей, которые извѣщали ее обо всемъ — даже болѣе нежели обо всемъ — что происходило въ брайтонскомъ домѣ миссъ Матильды Кроли. Питтъ ѣздилъ туда чаще и чаще. По цѣлымъ мѣсяцамъ онъ не заглядывалъ въ свой фамильный замокъ, гдѣ несчастный отецъ пировалъ безпросыпу въ обществѣ безпутной семьи буфетчика Горрокса. Успѣхъ мистера Питта озлоблялъ и огорчалъ какъ нельзя больше пасторскую семью, и особенно мистриссъ Бьютъ, понявшую теверъ, въ чемъ состояла неисправимая опрометчивость ея поступковъ. Зачѣмъ она такъ часто оскорбляла компаньйонку Бриггсъ, и вела себя такъ гордо въ отношеніи къ Баульсу и Фиркинъ? Вотъ, когда насталъ чорный денёкъ, во всемъ домѣ миссъ Кроли не оказалось ми одной особы, приверженной къ мистриссъ Бьютъ. Нехорошо, очень нехорошо.

— А во всемъ виновата проклятая ключица, упорно доказывала мистриссъ Бьютъ, не будь она переломлена, я никогда бы не оставила старухи. И кчему было таскаться по полямъ, чтобъ травить этихъ негодныхъ зайцевъ?.. Я тебѣ говорю, Бьютъ.

— Я понял. Тебе, как собаке, надо дать понюхать вещь, ботинки-шматинки…

— Можешь говорить сколько угодно, только зайцы тутъ ни на-волосъ не виноваты, моя милая, отвѣчалъ осужденный супругъ, — ты сама напугала ее, Барбара.

— А чемъ это, если смѣю спросить?

— Какъ чемъ? Дѣло извѣстное. Ты умна, конечно, спора нѣтъ, но характеръ у тебя дьявольскій, и ты просто помѣшалась на этихъ деньгахъ.

— Допустим. Собачьего нюха у меня нет, но… лучше объяснить я не могу. Пусть будет по-твоему, Адиль.

— Помѣшалась! Да ты бы ужь сидѣлъ въ тюрьмѣ давнымъ-давно, еслибъ я не сберегла твоихъ денегь. Бьютъ.

Он налил в рюмки коньяк, залпом выпил свою.

— Ты же за рулем, — напомнил я.

— И сидѣлъ бы, я не спорю, моя милая, отвѣчалъ уклоичивый сожитель, — ты умнѣе меня, я знаю, да только ужь черезчуръ пересаливаешь тамъ, гдѣ нужно было бы подсдобить и подмаслить.

Адиль отмахнулся. Грузно поднялся, посмотрел на меня исподлобья (точно так смотрел когда-то Джамиль) и сказал:

И онъ подсдобилъ себя стаканчикомъ портвейна.

— Не хотел я говорить. Не такие отношения… Но если тебе нужны деньги, то…

— Какого дъявола найдетъ она въ этомъ болванѣ, желалъ бы я знать? продолжалъ достопочтенный Бьютъ Кроли;— вѣдь онъ до сихъ поръ такой молокососъ, что всякая гусыня заклюетъ его и ощиплетъ. Вотъ братъ его, Родонъ; молодецъ такъ молодецъ, хоть ты знаешь, что его давно бы пора на висѣлицу. Я помню, какъ бывало онъ гоняетъ Питта по конюшнѣ съ плетью въ рукахъ, а Питтъ кричитъ изо всей мочи, и бѣжитъ потомъ жаловаться своей матери. Это была потѣха, и мы всѣ покатывались со смѣху. Да мнѣ сдается, что и теперь любой изъ моихъ ребятъ употчиваетъ его одной рукой. Джемсъ еще помнитъ, какъ въ Оксфордѣ дразнили его дѣвчонкой.

— Нет, — отрезал я. — Это исключено.

— Послушай, Барбара, продолжалъ достопочтенный Бьютъ послѣ кратковременной паузы.

Он медленно кивнул и прошлепал в прихожую. Мы простились без рукопожатия.

— Что? сказала Барбара, кусая свои ногти и барабаня на столу.

Неприятный осадок остался от этого визита. Я надеялся, что Адиль понял… понял, что все-таки я не полицейская ищейка… что мои озарения (не хочу называть их ясновидением) чрезвычайно редки и всегда внезапны… Они — как вспышки сверхчувствительной фотокамеры, выхватывающей из вечного потока жизни какие-то предметы, фигуры давно ушедших времен, персонажи забытых перевоплощений. Зачем они являются моему — уже изрядно уставшему — зрению? Мало мне обычных житейских забот — так вот еще и тревоги минувших столетий. Да, я устал от своей беспокойной подкорки. Почему она вдруг выносит на поверхность памяти приземистую фигуру в желтой вязаной шапке из овечьей шерсти, с режущим ненавидящим взглядом, со злобной усмешкой, растянувшей рот от уха до уха?..

— Я думаю, почему бы намъ не отправить Джемса въ Брайтонъ на поклонъ къ этой старухѣ? Вѣдь пожалуй изъ этого что-нибудь и выйдетъ. Джимми, ты знаешь, скоро долженъ будетъ получить ученую степень. Онъ оборвался [1] всего только два раза — что за бѣда? обрывался и я, но все-таки онъ жилъ въ Оксфордѣ и обучался въ университетѣ. Онъ боксируетъ недурно и знакомъ со многими ребятами изъ высшаго круга. Мнѣ случалось видѣть самому, какъ они тамъ разъѣзжаютъ въ праздникъ на лодкахъ, и распѣваютъ серенады. Джимми не послѣдній между ними. Пусть же онъ ѣдетъ къ нашей старухѣ, и задастъ тумака этому Питту Кроли, если тотъ вздумаетъ наскочить на него. Какъ ты думаешь объ этомъ, Барбара?

А лето шло. В июле пала жара, раскалившая каменные ущелья Москвы. Катя захлопотала о том, чтобы отправить Сережу «на природу», но ехать в так называемый летний оздоровительный лагерь в Подмосковье Сережа отказался наотрез.

— Чего тутъ думать! Джемсъ, разумѣется, долженъ ѣхать и увидѣться съ нею, отвѣчала рѣшительнымъ тономъ мистриссъ Бьютъ, и потомъ прибавила со вздохомъ: не мѣшало бы спровадить къ ней хоть одну изъ нашихъ дочерей; но вѣдь та бѣда, что она терпѣть ихъ не можетъ. Надобно же было имъ уродиться такими дурнушками!

— Ну да, — сказал я, — без компьютера что за отдых.

Но эти дурнуршки были впрочемъ совершенно благовоспитанныя дѣвицы, и въ ту пору, когда мать ихъ произносила эти слова, онѣ вызванивали очень бойко самыя трудныя пьесы на фортепьяно, стоявшемъ въ сосѣдней комнатѣ. Музыку вообще знали онѣ хорошо, и притомъ упражнялись каждый день въ исторіи, географіи, на гитарѣ и на пяльцахъ, но кчему всѣ эти таланты пригодны на базарѣ житейской суеты для несчастныхъ дѣвицъ, низкорослыхъ, бѣдныхъ и дурныхъ лицомъ? Вѣчно сидѣть имъ въ дѣвкахъ, думала мистриссъ Бьютъ, если не подвернутся какіе-нибудь молодые баккалавры, будущіе товарищи ея мужа, и эту мысль съ приличнымъ краснорѣчіемъ она выразила мистеру Бьюту, но разговоръ супруговъ обратился на другіе предметы, когда они увидѣли передъ окномъ мистера Джемса. Молодой студентъ выходилъ въ эту минуту изъ конюшни съ трубкою въ зубахъ и въ клеенчатой фуражкѣ на головѣ.

— Ты насмешничаешь, — выпалила Катя, — тебе нет дела до того, что ребенок сидит в духоте и не может окрепнуть после больницы.

— Вечно я во всем виноват, — вздохнул я. — Знаешь что, Катя? Мы с Вадимом хотим поехать на Волгу, понырять в водохранилище. Возьмем Сережу, если он пожелает.

Сказать правду, мистриссъ Бьютъ не ожидала слишкомъ великолѣпныхъ результатовъ отъ посланничества своего сына Джемса, и смотрѣла съ печальными предчувствіями на его отъѣздъ. Самъ молодой человѣкъ вовсе не расчитывалъ на блистательный успѣхъ, когда ему сказали, въ чемъ должна состоять окончательная цѣль его поѣздки, но его утѣшала надежда получить отъ старой тетки значительную долю вещественнаго воспоминанія, что поможетъ ему расплатиться съ нетерпящими отлагательства долгами при началѣ учебнаго семестра въ Оксфордѣ. Поэтому онъ съ удовольствіемъ взялъ себѣ мѣсто въ саутамптонскомъ дилижансѣ, который вечеромъ въ тотъ же день благополучно представилъ его въ Брайтонъ вмѣстѣ съ огромною корзиной, наполненной различными произведеніями сада и фермы, предназначенными въ подарокъ для миссъ Кроли. Кромѣ этихъ произведеній, бульдогъ Таузеръ и чемоданъ были единственными спутниками молодого студента. Принимая въ соображеніе поздній чась ночи, мистеръ Джемсъ не рѣшился тотчасъ же безпокоить свою тётку и, остановившись въ трактирѣ, сдѣлалъ ей визитъ уже на другой день передъ обѣдомъ.

Сережа, сидевший тут же, в кухне, за вечерним чаем, вскинул на меня вопрошающий взгляд.

— Ну да! — воскликнула Катя. — Только нырять ему недоставало.

Джемсъ Кроли, въ ту пору, когда тётка видѣла его въ послѣдній разъ, былъ довольно неуклюжій дѣтина, достигшій того невыгоднаго возраста, когда голосъ безпрестанно мѣняется между пронзительнымъ дискантомъ и нестройнымъ басомъ, когда мальчики подстригаютъ украдкой пушокъ на бородѣ ножницами своихъ сестеръ, и когда видъ молодыхъ женщинъ производитъ на нихъ весьма непріятное ощущеніе застѣнчивости и страха; когда ихъ присутствіе послѣ обѣда пугаетъ и дѣвицъ, перешептывающихся между собою въ гостиной, и свѣтскихъ джентльменовъ; принужденныхъ, по ихъ милости, воздерживаться отъ сантиментальныхъ любезностей и остроумныхъ замѣчаній; когда, послѣ первой бутылки кларета, папеньки говорятъ съ безпокойствомъ: «послушай-ка, мой милый, посмотри ступай, хороша ли погода» — и бѣдный недоросль, скрѣпя сердце, уходитъ до окончанія банкета наслаждаться вечернею погодой. И такъ Джемсъ былъ недорослемъ въ ту пору, когда миссъ Кроли видѣла его на «Королевиной усадьбѣ«; но теперь онъ молодой человѣкъ съ университетскимъ образованіемъ и вышлифованными манерами, которыя пріобрѣтаются воздержною жизнью въ коллегіи и умѣньемъ наживать долги. Онъ кутилъ, учился, обрывался и былъ, что называется, молодецъ на всѣ руки.

— Конечно, это не Кипр, не Анталья. Но все же отдых на воде. А нырять будем мы с Вадимом. Сережа просто поплавает на поверхности. Ты ведь умеешь плавать? — обратился я к мальчику.

— Нечего, нечего, — сказала Катя. — Вы будете нырять, а он…

Словомъ, онъ былъ прекрасный юноша, и такимъ нашла его миссъ Кроли въ первое свиданіе. Благовидная наружность всегда могла служить патентомъ на благосклонность этой леди. Застѣнчивость и неловкость Джемса не уронили его въ глазахъ тётки: она любовалась съ видимымъ удовольствіемъ этими признаками невинности молодого человѣка.

— Я поеду с вами! — выкрикнул Сережа и со стуком поставил чашку на блюдце.

— Я пріѣхалъ сюда дня на два, сказалъ Джемсъ, — повидаться съ однимъ изъ университетскяхъ товарищей, и… и засвидѣтельствовать свое почтеніе вамъ, сударыня. Мои родители кланяются вамъ, и надѣются, что вы совершенно здоровы.

Можно сказать, все свои креативные силы я бросил на тексты Махипати, чтобы ускорить отъезд. Но только в начале августа я кончил переводить и переслал своих маратхов на электронный адрес издательства.

Питтъ былъ въ комнатѣ миссъ Кроли, когда доложили о прибытіи Джемса, и было замѣтно по всему, что это имя произвело не совсѣмъ пріятное впечатлѣніе на дипломата. Его смущеніе настроило старушку на веселый ладъ, и она принялась съ большимъ участіемъ распрашивать о своихъ родственникахъ въ пасторатѣ, которымъ, по ея словамъ, она уже давно собиралась сдѣлать свой личный визитъ. Она хвалила въ глаза молодого человѣка, восхищалась его мужественною красотою и обнаружила искреннее сожалѣніе, что сестры такъ мало похожи на него. Узнавъ, наконецъ, что мистеръ Джемсъ остановился въ гостинницѣ, миссъ Кроли приказала каммердинеру немедленно послать за его вещами.

С Вадимом мы обсудили детали поездки, уточнили маршрут и снаряжение. Жаль, конечно, что Федя не сможет поехать: у него жена была на сносях, в любой день мог произойти демографический взрыв. Он, Федя, был знатным дайвером (и, между прочим, инициатором давней нашей экспедиции на Белое море — ездили туда добывать мидии). Ну да ладно. Поныряем с Вадимом. Как раз у него начинался отпуск, совпавший с разводом, который уже давно назревал в связи, как говорил Вадим, с «психологическим разнообразием характеров». Мы с ним были знакомы еще с детского садика, он и тогда уже отличался независимостью суждений, которая, конечно, возрастала по мере того, как он становился инженером-теплотехником, специалистом по ступенчатым испарениям.

— Какъ это можно! сказала миссъ Кроли. Вы должны были остановиться у меня, мой другъ. Послушай, Баульсъ, прибавила она съ граціозной улыбкой, — ты примешь на себя трудъ расплатиться тамъ за мистера Джемса Кроли.

Я засиделся у Вадима, мы выдули поллитровку, обсудили грядущую поездку и попутно международное положение. Поздним вечером я, сойдя с автобуса, пересекал по диагонали безлюдный сквер, что перед нашим домом, — вдруг навстречу вышли, будто из кустов, двое. Они шли тесно, плечо к плечу, и мне вспомнилась фраза из рассказа О. Генри: «Они были неразлучны, как два кладбищенских вора». «Ты Хомяков?» — спросил один из них хриплым голосом. «Что вам надо?» — сказал я. И получил оглушительный удар в лицо. Я упал, но тут же сумел вскочить и избежал удара ногой. Хмель мгновенно испарился. Я применил прием карате, вывернул руку одному из нападавших, он заорал от боли, а второму я тут же нанес удар ногой в пах…

И она бросила на Питта торжествующій взглядъ, возбудившій страшную зависть въ его сердцѣ. Какъ ни старался онъ заискивать благосклонность своей тётки, она еще ни разу не приглашала его на жительство подъ свою кровлю, а этотъ вѣтрогонъ между-тѣмъ съ перваго свиданья попалъ въ милость.

— Прошу извинить, сэръ, сказалъ Баульсъ, додходя съ низкимъ поклономъ къ господину Джемсу, — въ какую гостинницу нашъ кучеръ долженъ ѣхать за вашими вещами?

7

— О, ѣхать совсѣмъ ненужпо, сказалъ молодой человѣкъ, съ безпокойствомъ повертываясь на стулѣ. Я пойду самъ.

Не знаю, как жить дальше. Такая тоска берет за горло, что я задыхаюсь.

— Куда? спросила миссъ Кроли.

Плюнуть на всё, продать акции, продать недвижимость, взять девчонок и улететь туда, в Мадрид, в Марбелью?..

— Въ трактиръ Тома Крибба, отвѣчалъ Джемсъ, покраснѣвъ до ушей.

Это странно, очень странно, но похоже, что он всё еще ждет меня. Из газет, а скорее, из Интернета узнал об убийстве Джамиля и прислал мне на e-mail соболезнование.

Не хочу о нем думать. Не хочу вспоминать.

Миссъ Кроли захохотала; мистеръ Баульсъ, какъ довѣрепное лицо въ господскомъ домѣ, позволилъ себѣ фыркнуть; дипломатъ только улыбнулся.

Но всё равно думаю. Всё равно, ворочаясь в постели без сна, вспоминаю, как в день открытия конференции, в перерыве, он подошел и сказал по-испански: «Донна Ольга, я Антонио Мартинес. Хотелось бы знать: вы любите Баха?» Его черные глаза смотрели так почтительно, его баритон звучал так призывно… Словом, назавтра, в воскресенье, вместо назначенной поездки в Версаль, я очутилась на органном концерте в соборе Парижской Богоматери. Под высокими сводами, где сгустилась тень, билась, замирала, мощно вступала такая музыка… такая музыка… божественная, иначе и не скажешь… Эти хоралы Баха так и назывались: «Верим в единого Бога…», «Славься, Бог единый, на небесах…», «Моя душа возносит Господа…». Я сидела, потрясенная, рядом с Антонио… мне было так хорошо, возвышенно… Он говорил тихонько: «Здесь бракосочетались Генрих Наваррский и Маргарита Валуа… короновали Наполеона… отпевали де Голля…» Мы вышли из Нотр-Дам в сияющий майский день. По мосту Пон-Нёф прошли на левый берег. «Это самый старый мост в Париже. Тут когда-то были лавки мелких торговцев, предлагали свои услуги зубодёры…» На кэ Вольтер, в доме, где он умер, под красным навесом ресторана, тоже носящего имя Вольтера, мы ели поразительно вкусную рыбу под соусом, запивая белым вином. «Людовик Шестнадцатый был очень добрый, спокойный, — рассказывал Антонио. — Он что-то мастерил, когда ему доложили: „Сир, в Париже восстание, взяли Бастилию!“ — „Ну и что?“ — сказал Людовик».

— Я… я не зналъ лучшаго мѣста, сказалъ Джемсъ, опустивъ глаза въ землю. Я еще никогда не былъ въ Брайтонѣ. Кучеръ сказалъ, что это хорошая гостинница.

Дважды я была в Париже с Джамилем — в туристской и деловой поездках. А в этот раз — три года назад — приехала одна на конференцию по проблемам международного туризма. И в мыслях не было у меня заниматься чем-то помимо этих проблем — тем более что я привезла несколько деловых предложений для западных коллег. И вот… обо всем забыла, старая дура…

И совралъ — не кучеръ, а мистеръ Джемсъ. Дѣло въ томъ, что молодой человѣкъ познакомплся въ саутамптонскомъ дилижанеѣ съ однимъ отчаяннымъ боксёромъ, который ѣхалъ въ Брайтонъ помѣряться своими силами съ извѣстнѣйшимъ бойцомъ. Очарованный бесѣдой господина Тотбери Пета (такъ назывался боксёръ), мистеръ Джемсъ провелъ весьма пріятный вечеръ въ обществѣ этого ученаго мужа и его друзей. стоявшихъ въ трактирѣ Тома Крибба.

«Донна Ольга, а знаете, что означает „Сена“ на галльском языке? Извилистая…» Антонио превосходно знал Париж. И он показал мне его дивные уголки, не входящие в обычные туристические маршруты. Он ухаживал в такой мягкой ненавязчивой манере. «Вы совсем не похожи на своего знаменитого соотечественника», — сказала я ему. «Вы имеете в виду Дон Жуана? Его напористость? — улыбнулся Антонио. — Ну, он был моложе меня. И потом… вряд ли ему попадались такие очаровательные женщины, как вы, донна Ольга…» Ох!.. От таких слов, право, могла голова закружиться…

— Позвольте, я ужь самъ побѣгу и расплачусь, миссъ Кроли, продолжалъ мистеръ Джемсъ. Я никакъ не думалъ безпокоить васъ, сударыня, прибавилъ онъ великодушно.

Последний вечер в Париже был, наверное, лучшим в моей жизни. На Монмартре уличные художники заканчивали рисовать желающих увековечить себя. На ступенях Сакре-Кёр здоровенный негр в желтом балахоне продавал заводных пластмассовых голубей по сорок франков. Мы нашли местечко среди целующихся парочек, вокруг было полно молодежи. «Единственная седая голова тут моя», — усмехнулся Антонио. Еще не зажглись фонари, воздух был наполнен таинственным синим светом раннего вечера. Безумно хотелось любви. Близости хотелось…

Тетка расхохоталась еще больше.

— Ступай же, Баульсъ, сказала она? махнувъ рукою, и принеси мнѣ его счетъ.

Антонио не был мачо, совсем нет. Ни широких плеч, распирающих клетчатый пиджак, ни пылкого оценивающего взгляда. Почему-то он казался мне похожим на Босини из «Саги о Форсайтах». Мы ужинали в ресторане на первой платформе Эйфелевой башни, с шампанским, с мидиями, которые оказались очень вкусными, и телятина с шампиньонами была превосходная. Антонио немного рассказал о себе. Он был (как и Босини) архитектором, но получил в наследство крупную туристическую фирму, она надолго отвлекла его от проектирования особняков на Costa Bravo, на Costa del Sol. Два года назад умерла от рака его жена, с которой он, Антонио, прожил двадцать три года — «почти безоблачных». Своей внешностью я очень похожа на его жену — вот почему его сразу «притянуло с такой неотразимой силой». Так он сказал.

Бѣдная леди, вы не знаете, что дѣлаете. Что вамъ за охота смотрѣть на счетъ молодого студента?

После ужина мы поднялись в лифте на вторую платформу. Вечерние огни Парижа, отраженные в Сене, «извилистой», мне снились впоследствии не то чтобы часто, но — ярко. Облокотясь на барьер, мы долго стояли, не в силах оторваться от огней Парижа. Не в силах оторваться друг от друга. Завтра я улечу — и всё кончится. «Донна Ольга, — сказал Антонио, — я не смогу забыть вас. Если вам понадобится любящий человек, который…» Не дослушав, я закрыла ему рот поцелуем. Наши комнаты были в одном отеле, только на разных этажах. Последнюю ночь в Париже моя комната пустовала…

— У меня тамъ собака… бульдогъ, сударыня, сказалъ Джемсъ, боязливо озираясь вокругъ, какъ провинившійся школьникъ. Я ужь самъ пойду за нею. Собака презлая… искусаетъ икры вашему человѣку.

Невозможно было устоять.

При этомъ описаніи захохотала вся компанія, не исключая миссъ Бриггсъ и леди Дженни, которыя сидѣли безмолвно впродолженіе всѣхъ этихъ перегеворовъ между племянникомъ и теткой. Мистеръ Баульсь молча вышелъ изъ гостиной.

На Рождество, на Пасху, на День России приходили от Антонио коротенькие поздравления на мой служебный электронный адрес. Однажды он пригласил меня, хотя бы на две недели, в Марбелью — там он построил себе виллу. О, как захотелось туда, на Costa del Sol… к теплому морю… под пальмы… обо всем позабыть, кинуться в объятья к любящему человеку… Ведь я всего лишь слабая женщина…

Имѣя въ виду наказать хорошенько своего старшаго племянника, миссъ Кроли продолжала обнаруживать свое благоволеніе къ молодому оксфордскому студенту. Ея ласковость, по обыкновенію, не имѣла никакихъ гранщъ, какъ скоро кто понравился ей съ перваго взгляда. Пригласивъ Питта на обѣдъ, она выѣхала съ младшимъ племянникомъ на гулянье, показывала его повсюду, и мистеръ Джемсъ рисовался въ фамильной коляскѣ миссъ Кроли. Впродолженіе этой прогулки, она разговаривала съ нимъ съ удивительною благосклонностью, и блистала рѣдкою ученостью, дѣлая безпрестанно цитаты изъ итальянскихъ и французскихъ поэтовъ, что въ высшей степени озадачило молодого студента, совершенно не предполагавшаго такой свѣжей эрудиціи въ старой теткѣ. Миссъ Кроли нисколько не сомнѣвалась въ его собственной учености, и была увѣрена, что мистеръ Джемсъ получитъ золотую медаль, и непремѣнно выйдетъ изъ университета старшимъ диспутантомъ [2].

Но я сильная женщина. Волевая. Такой меня считают. Джамиль тоже считал. Наши характеры «притирались» один к другому не просто. Джамиль был, конечно, цивилизованным человеком, но вот эта черта у него, вероятно, сохранилась от восточной ипостаси: ему хотелось, чтобы жена сидела дома. Ну, это было не по мне. Мы жутко спорили. Джамиль кричал, что способен прокормить свою жену и детей (которых еще не было), а я кричала в ответ, что не для того родилась, чтобы торчать у плиты. «Ой-ой, ты уже начинаешь визжать, — пугался (или делал вид, что пугался?) Джамиль. — Ладно, будь по-твоему».

— Ха, ха; ха! откликнулся Джемсъ, ободренный комплиментами миссъ Кроли. Съ чего это вы взяли, миссъ Кроли? Старшій диспутантъ сидитъ за другимъ прилавкомъ.

Он уступал мне обычно. Он был добр ко мне. Когда я «раскрутила» турагентство, купленное на его деньги, Джамиль одобрительно сказал: «Ну ты стала настоящей бизнес-вумен, поздравляю». И дал мне еще денег для дальнейшей раскрутки.

— Что это за другой прилавокъ, мой милый?

Да, он по-доброму относился ко мне, хотя ни по натуре, ни по бизнесу вовсе не был добряком. Ему нравились мои наряды, нравилось появляться со мной, хорошо одетой и хорошо причесанной, в обществе, «в свете». Мы выглядели очень благополучной парой.

— Старшіе диспутанты плодятся въ Кембриджѣ, сударыня, а не въ Оксфордѣ, замѣтилъ ученый юноша тономъ знатока.

Но я знала, что Джамиль мне изменяет. Он летал в Баку навестить отца и обговорить очередные дела с Адилем — там была у него любовница. Когда справляли тридцатипятилетие Джамиля, съехалось много народу, из Баку прилетели гости — среди них была она, миловидная крашеная блондинка с выдающимся задом. (Мне ее показала Надежда, моя всезнающая подруга, по-старому завкадрами, а ныне — завперсоналом в моей фирме.) Наверное, как и все мужики, Джамиль не мог удовлетвориться только одной женщиной. Что мне было делать? Поднимать скандал? Требовать развода? Но ведь это значило круто изменить налаженную жизнь. Девчонок лишить отца… Стать притчей во языцех в обществе… «в свете»… Что ж, я заткнула крик, рвавшийся из уязвленного горла. Ничего не поделаешь, надо соответствовать…

И онъ вѣроятно сообщилъ бы ей интереснѣйшія свѣдѣнія насчетъ университетскихъ обычаевъ Кембриджа и Оксфорда, еслибъ въ эту самую минуту не повстрѣчалась съ ними таратайка, запряженная въ одну лошадь. Въ таратайкѣ сидѣли пріятели машего героя, Тотбери Петъ и четверо другихъ джентльменовъ, съ которыми онъ пировалъ въ трактирѣ Тома Крибба. Увидѣвъ Джемса въ щегольскомъ экипажѣ, они поспѣшили снять свой клеенчатыя фуражки и раскланялись съ нимъ очень учтиво. Это событіе совершенно разстроило молодого человѣка, и ужь во всю дорогу миссъ Кроли не могла отъ него добиться ни да, ни нѣтъ.

Но когда от той же Надежды я узнала, что Джамиль сошелся со Светланой, меня такая ярость охватила, что я набросилась на него («с диким визгом», как потом говорил Джамиль), отхлестала по щекам, чуть глаза не выцарапала. Он, конечно, отрицал: Света для него не более чем свояченица, ну, поцелует ее иногда в щечку, хлопнет по заднице — что тут такого?

По возвращеніи домой онъ нашелъ приготовленную для себя комнату и чемоданъ, принесенный изъ трактира. Мистеръ Баульсъ встрѣтилъ и проводилъ его съ видомъ чрезвычайно задумчивымъ и степеннымъ, но студентъ не обратилъ никакого вниманія на мистера Баульса и не замѣтилъ, что тотъ бросалъ на него сострадательные взоры. Другія мысли, безпокойныя и тяжелыя, роились въ головѣ мистера Джемса. Онъ оплакивалъ свое страшное положеніе среди джентльменскаго дома, наполненнаго старухами, которыя говорятъ по французски, по итальянски, и разсуждаютъ съ нимъ о современныхъ поэтахъ. «Вѣдь этакъ будешь между ними столбъ столбомъ!» думалъ скромный юноша, который не могъ смотрѣть прямо даже на кроткую и нѣжную миссъ Бриггсъ, когда она начинала говорить съ нимъ. Таковъ ли былъ онъ въ обществѣ боксёровъ и на дружескихъ пирушкахъ?

Я и сама не раз видела, как Джамиль, так сказать, по-родственному тискает ее. Да и Афанасий видел, и вряд ли это ему нравилось. Но он помалкивал.

Этот рыжий скалолаз ввязывался в скверные истории. То затевал производство теплиц для подмосковных огородов — и прогорал, Джамилю приходилось погашать его банковскую задолженность. То он, Афанасий, открывал дело по установке металлических дверей в новых домах — и опять терпел неудачу, не выдерживал конкуренции. Бизнес не давался ему, он злился на весь белый свет, злился и на Джамиля, каждый раз вытаскивавшего его из банкротства.

Съ обѣду мистеръ Джемсъ явился въ бѣломъ туго-накрахмаленномъ галстухѣ, и ему досталась честь вести въ столовую миледи Дженни, тогда-какъ Бриггсъ и мистеръ Питтъ шли позади, ведя подъ руки миссъ Кроли съ ея многосложными аппаратами шалей, ридикюлей и подушекъ. Половину своего времени за столомъ, миссъ Бриггсъ обыкновенно употребляла для надзора за комфортомъ больной старушки, и для угощенія ея жирной болонки, которую надлежало кормить жаренымъ цыпленкомъ, разрѣзавъ его правильнымъ образомъ на равныя части. Джемсъ говорилъ не слишкомъ много; но зато усердно подчивалъ дамъ виномъ и еще усерднѣе угощалъ самого себя шампанскимъ, истребивъ большую часть бутылки, которую приказали принести нарочно для него.

Почему Джамиль помогал Афанасию Тимохину? Только ли как родственнику (хотя какие они родственники? Ха!)? По просьбам Светки он, конечно, помогал. Ну а Светка… для меня просто нестерпимой была мысль, что она где-то встречается с Джамилем… что они трахаются…

Когда леди вышла изъ столовой, оставивъ наединѣ двухъ двоюродныхъ братцевъ, мистеръ Питтъ, отставной дипломатъ, поспѣшилъ вступить въ дружелюбныя сношенія съ молодымъ студентомъ. Онъ распрашивалъ съ большимъ участіемъ объ университетскихъ успѣхахъ Джемса, интересовался его планами, его будущею каррьерою, и выразилъ лестную увѣренность, что мистеръ Джемсъ уйдетъ далеко. Чѣмъ больше они говорили, тѣмъ больше мистеръ Питтъ казался откровеннымъ и любезнымъ. Дмемсъ, въ свою очередь одушевленный портвейномъ, расказалъ предупредительному кузену всю подноготную изъ своей жизни отъ каникулъ, проводимыхъ въ родительскомъ домѣ, до веселыхъ пирушекъ въ Оксфордѣ между университетсюми друзьями. Онъ даже сообщилъ по секрету, сколько разъ приходилось ему возиться съ заимодавцами, и сколько было на немъ долговъ, причемъ мистеръ Джемсъ весело наливалъ опорожненные стаканы, быстро переходя отъ портвейна къ мадерѣ, и наоборотъ.

Я знала, давно знала, что Светлана мне завидует. «Ну, — говорила она не раз, — ты у нас везучая. Всё у тебя тик-так». Это дурацкое «тик-так» меня раздражало. «Девочки, умоляю, не ссорьтесь», — просила мама. Но вот уже два года, как мама ушла из этой жизни. С тех пор я перестала бывать там, в Черемушках, на нашей старой квартире.

— Главнѣйшее удовольствіе тетушки Кроли состоитъ въ томъ, сказалъ мистеръ Питтъ, наливая стаканъ своему кузену, что гости могутъ дѣлать въ ея домѣ все что имъ угодно. Домъ ея — domicilium libertatis, Джемсъ, и если вы хотите пріобрѣсть благосклонность миссъ Кроли, я совѣтую вамъ не церемониться. Дѣлайте, что вамъ нравится, и требуйте смѣло всего, что захотите. Я знаю, въ деревнѣ всѣ вы смѣялись надо мной, какъ надъ тори. Миссъ Кроли, какъ видите, терпитъ всякія мнѣнія, хотя сама придерживается совершенно противоположныхъ правилъ. Аристократическая порода въ ея глазахъ ничего не значитъ.

Перед Новым годом это было. Я приехала вечером домой, вышла из машины, сказала Борису, моему водителю и охраннику, чтобы утром, как обычно, подал машину к девяти — и тут увидела припаркованный на той стороне улицы знакомый белый «пежо». Из него вылез Афанасий и направился ко мне.

— Зачѣмъ вы хотите жениться на графской дочери? замѣтилъ Джемсъ.

— Можно я зайду к тебе на полчаса?

— Какъ зачѣмъ? Вспомните, любезный другъ, что бѣдняжка Дженни нисколько не виновата, что родилась дочерью лорда, отвѣчалъ мистеръ Питтъ ласковымъ и вкрадчивымъ тономъ. Происхожденіе, разумѣстся, не могло зависѣть отъ нея. Ктому же, я тори, вы это знаете.

— Зайдите, — говорю.

Он обращался ко мне на «ты», а я к нему на «вы». Не любила я Афанасия и, по правде, побаивалась. Когда он улыбался, растягивая тонкие губы чуть ли не до ушей, мне как-то неуютно становилось.

— О, что касается до этого пункта, я скажу вамъ, Питтъ, что старинная кровь не бездѣлица, мой другъ… да, сэръ, не бездѣлица. Будь вы тори или вигъ, мвѣ это все-равно… мнѣ даже, чортъ васъ побери, но я знаю, что такое быть истиннымъ джентльменомъ, сэръ. Посмотрите на этихъ ребятъ, что плывутъ впереди всѣхъ на водяныхъ скачкахъ, кто они? джентльмены, сэръ, древнѣйшей и чистѣйшей крови. А чья это собака давитъ крысъ съ такою демонскою ловкостію, и выигрываетъ первый призъ? Ну; дѣло извѣстное, сэръ… да что ты сопишь, любезный Баульсъ? Сбѣгай-ка еще за портвейномъ, покуда вотъ я дотягиваю здѣсь эту бутылку. О чемъ, бишь, я говорилъ?

Джамиля, конечно, дома не было, он приезжает поздно. Девчонки в своей комнате смотрели мультики. В гостиной я предложила Афанасию выпить вина или виски — он отказался.

— Оля, — сказал он, стиснув своими ручищами скалолаза подлокотники кресла, — разреши без предисловий.

— Вы, кажется, хотѣли расказать, какъ собаки убиваютъ крысъ, подсказалъ мистеръ Питтъ, наливая новый стаканъ своему кузену.

Я кивнула.

— Джамиль ведет себя неосторожно. Считает, что ему всё можно. — Он улыбнулся своей длинной улыбкой. — В рифму получилось… Мне стало известно, что…

— Эге! такъ вотъ оно куда пошло? Послушайте, Питтъ, любите ли вы охоту? Желаете ли вы видѣть, сэръ, какъ собака убиваетъ крысу? Если желаете, я совѣтую вамъ отправиться со мной къ Тому Кордерою, и тотъ покажетъ вамъ такія штуки, что…

Далее последовало сообщение, что Джамиль хочет приобрести целую сеть супермаркетов в области, скупает акции, и это очень не нравится тамошней управляющей компании.

— Фи, какой же я пентюхъ! вскричалъ Джемсъ, разражаясь залпомъ пронзительнаго смѣха на собственную свою глупость, — какъ-будто вы заботитесь о нашихъ собакахъ или крысахъ? Все вздоръ. Будь я скотина, если вы понимаете разницу между собакой и уткой.

— Они точат зубы на Джамиля, — сказал Афанасий, глядя на меня немигающими желтоватыми глазами. — Там крутые люди. Тем более не любят, когда лезут не наши. Понятно, нет?

— Что значит «не наши»?

— Да, кстати, продолжалъ Питтъ съ возрастающею любезностью, — вотъ новая бутылка.

— А то и значит. Пусть он усилит охрану. Руслан у него разжирел, как кот. Который мышей не ловит. Могу кого-нибудь из своих ребят посоветовать. Вернее будет.

— Джамиль с Русланом не расстанется, — говорю. — Много лет уже они вместе.

— Не о ней шла рѣчь, сказалъ Джемсъ, глотая рубиновую влагу. Вотъ еще не такъ давно, въ прошедшій семестръ, вскорѣ послѣ того, какъ я вылинялъ… то-есть, вылечился отъ кори, сэръ, ха, ха, ха! но вѣдь это презабавная исторія! Сидѣли мы, сэръ, въ погребкѣ, я, то-есть, и Робертъ Рингвудъ, сынъ лорда Сенкбара… такъ вотъ оно, откуда ни возьмись бенберійскій лодочникъ, да и вызываетъ на драку, его или меня, на порцію пунша. Я не могъ. Рука у меня была перевязана… не поднялъ бы и щепки… кобыла, на которой я ѣхалъ, упала со мной въ канаву, и ужь я думалъ, что совсѣмъ переломилъ руку. И выходитъ, сэръ, что я принужденъ былъ спасовать, но Робертъ Рингвудъ снялъ свой сюртукъ, засучилъ рукава, постоялъ минуты три, да и ну тузить его на право и на лѣво. Повихнулся сэръ, да еще какъ!

— Дело ваше. А я предупредил. Свой долг исполнил.

С этими торжественными словами Афанасий поднялся. Я поблагодарила его за предупреждение. Он легкой походкой двинулся к двери, но вдруг остановился — и негромко так, через плечо:

— Вы не пьете, Диемсъ, сказалъ дипломатъ, наливая ему полный стаканъ.

— А Светлана где сейчас, не знаешь случайно?

Я разозлилась, крикнула:

— Э, шутите, любезный другъ, сказалъ Джемсъ, приставляя руку къ своему носу, и поглядывая на кузена своими пьяными глазами, — шутите, старый товаварищъ. Вы хотите свалить меня съ ногъ…. эксперимента ради; но это негодится, сэръ. In vino Veritas, пріятель. Mars, Bacchus, Аpollo virorum — э?.. А нехудо; еслибы тётушка послала этакъ дюжины двѣ этой влаги моему родителю на усадьбу.

— Это ты должен знать!

Впервые сказала ему «ты». С трудом удержалась, чтобы не обложить его матом.

— Что жь? вы можете спросить у ней, продолжалъ Макіавель, а покамѣстъ старайтесь теперь дѣлать лучшее употребленіе изъ своего досуга. Припомните, что сказалъ поэтъ:

Я пересказала Джамилю разговор с Афанасием. Он усмехнулся:

— Тоже мне, предупреждальщик! Ну, сеть паевых супермаркетов выставляет свои акции на продажу. Я их покупаю, почему бы нет? Что, не могу диверсифицировать свои вложения? А насчет угроз… Клянусь, ни одного серьезного бизнесмена нет в России, кому бы не угрожали.



«Nunc vino pellite curas —
Cras ingens iterabimus aequor.»



— А перед уходом, — сказала я, — он спросил, не знаю ли я, где сейчас Светлана. Может быть, ты ответишь на этот…

— Да пошел он к черту! — Джамиль дернул головой как от удара в челюсть. — Опять Светлана! Сто раз говорил, ничего у меня с ней нет. Сколько можно одно и то же…

И кончивъ эту вакхическую цитату, пронзнесенную съ важностью парламентскаго оратора, мистеръ Питтъ проглотилъ нѣсколько капель вина, и поставилъ свою рюмку на столъ съ гремучимъ эфектомъ.

— Но он явно подозревает.

— Пусть подотрется своими подозрениями!

Никогда я не видела Джамиля таким разозлившимся. Никогда таких слов от него не слышала.

Въ пасторатѣ, когда послѣ обѣда откупоривали бутылку портвейна, молодыя леди выпивали только по одной рюмкѣ домашней смородиновки изъ особой бутылки. Мистриссъ Бьютъ наливала для себя одну рюмку портвейна, и честный Джемсъ обыкновенно ограничивался двумя рюмками, потому-что отецъ его всегда начиналъ сердиться, какъ-скоро онъ позволялъ себѣ производить дальнѣйшія нападенія на бутылку. Не желая огорчить мистера Бьюта, молодой человѣкъ утолялъ свою жажду смородиновкой, или уходилъ въ конюшню наслаждаться джиномъ и водою въ обществѣ кучера и своей трубки. Въ Оксфордѣ количество вина не ограничивалось предписанными постановленіями, зато качество было всегда низшаго разряда; но когда количество и качество соединялись вмѣстѣ, какъ теперь, въ домѣ богатой тётки, Джемсъ умѣлъ отдать полную справедливость превосходному напитку, и братецъ Питтъ едва ли имѣлъ нужду распространяться въ убѣдительныхъ доказательствахъ относительно необходимости осушить до дна вторую бутылку, принесенную мистеромъ Баульсомъ.

— Работаю как верблюд! — бушевал он. — А приедешь домой — вместо отдыха подозрения!

Но когда подали кофе, и кузены должны были воротиться къ дамамъ, веселость молодого человѣка вдругъ исчезла, и онъ впалъ въ глубочайшее раздумье. Во весь вечеръ онъ говорилъ толька да или нѣтъ, посматривалъ искоса на леди Дженни, и взаключеніе опрокинулъ одну чашку.

— Успокойся, Джамиль…

— Я бы тоже мог тебя спросить кое о чем! Кто тебе шлет письма из Испании? С праздником поздравляет, приглашает в Марбелью!

Не вдаваясь ни въ какія разсужденія, мистеръ Джемсъ зѣвалъ безпрестанно самымъ плачевнымъ образомъ, и его присутствіе парализировало въ нѣкоторой степени вечернія упражненія женщинъ. Миссъ Кроли и леди Дженни играли въ пикетъ, миссъ Бриггсъ сидѣла за иголкой, и всѣ онѣ чувствовали, что глаза молодого человѣка были устремлены на имхъ съ какимъ-то дикимъ выраженіемъ пьянаго любопытства, отъ котораго становимсь имъ очень неловко.

— Какой онъ молчаливый, робкій и застѣнчивый! сказала миссъ Кроли мистеру Питту.

— Ах вот ты как… Да, у деловых партнеров в Европе принято поздравлять по праздникам, — говорю, а у самой в голове прямо-таки кипит: кто из моих служащих лазит в мой компьютер и докладывает ему?..

— Съ мужчинами онъ разговорчивѣе, чѣмъ съ дамами, сухо отвѣчалъ Макіавель, огорченный вѣроятно тѣмъ, что портвейнъ не развязалъ языка его кузену.

Новый год мы, как обычно, встретили на даче в Купавне. Приехали близкие друзья, три пары. Светлану и Афанасия я не пригласила — не хотела их видеть за своим столом, портить себе настроение. Вообще-то настроение было не из лучших: старый год уходил в историю под знаком разгрома «Юкоса», всполошившего российский бизнес. Пили за то, чтобы наступающий год был спокойным, благоприятным для семейной и деловой жизни.

Внешне всё шло нормально. Работа со своим выверенным ритмом и информационными качелями. Посещение выставок, презентаций и прочих тусовок, на которых надо бывать обязательно: noblesse oblige. Но что-то было не так, как обычно. Женским, что ли, чутьем я ощущала некую нараставшую тревогу, словно разлитую в воздухе. Возможно, у Джамиля что-то не ладилось в делах. Нет, он мне ничего не говорил, он и вообще был довольно скрытный, но — я чувствовала: что-то его тревожит. Всю жизнь он прекрасно спал, а тут — стал просыпаться ночью, вставал и уходил к себе в кабинет. Что делал там? Диссертацию незаконченную листал? Или просто так сидел, думая о чем-то? Не знаю.

Проснувшись съ первыми лучами утренняго солнца, мистеръ Джемсъ принялся за письмо къ своей матери, и представилъ ей блистательный отчетъ о пріемѣ, который сдѣлали ему въ домѣ миссъ Кроли. Но увы! молодой человѣкъ не подозрѣвалъ, какое зло угрожало ему въ этотъ самый день. Случилось въ трактирѣ Тома Крибба обстоятельство мелочное и до такой степени пустое, что мистеръ Джемсъ даже забылъ о немъ. Наканунѣ своего визита къ тёткѣ, молодой человѣкъ, великодушный и щедрый по природѣ, угощалъ въ этомъ трактирѣ мистера Пета и троихъ его друзей, требуя безпрестанно воды и джина, который оказался главнѣйшимъ предметомъ этого утощенія. Впродолженіе вечера, вытребовано было восьмнадцать стакановъ джина по восьми пенсовъ за каждый: такъ по крайней мѣрѣ значилось въ счетѣ, приготовленномъ для господина Джемса Кроли. Вотъ это самое обстоятельство сопровождалось роковыми послѣдствіями для молодого студента. Деньги тутъ не значили ровно ничего, но количество употребленной водки вопіяло сильнѣйшимъ образомъ противъ характера бѣднаго Джемса, когда буфетчикъ Баульсъ, по приказанію своей госпожи, пошелъ расплачиваться за молодаго джентльмена. Трактирщикъ, опасаясь за несостоятельность своего должника, поклялся торжественно, что Джемсъ самъ, собственнымъ ртомъ, безъ всякаго посторонняго участія, выпилъ всѣ эти восьмнадцать стакановъ джина, и что съ него не берутъ лишняго ни одного фарсинга. Заплативъ деньги, Баульсъ, по возвращеніи домой, показалъ трактирный счетъ мистриссъ Фиркинъ, которая пришла въ ужасъ отъ такого страшнаго потребленія водки. Немедленно роковой счетъ былъ представленъ компаньйонкѣ Бриггсъ, завѣдывавшей финансовой частью, и уже отъ нея обо всѣхъ подробностяхъ узнала миссъ Кроли.

Как-то вечером мы сидели в кухне, ужинали, вдруг зазвонил телефон. Джамиль, с нацепленным на вилку кружком поджаренного баклажана (он очень любил баклажаны, называл их по-бакински: «демьянки»), слушал довольно долго. Слушал, мрачнея лицом. Потом сказал, что неясно с гарантиями. Собеседник, наверное, очень настаивал, но Джамиль повторил, что без серьезных гарантий не может принять предложение: он всё понимает, но — «Извини, не могу», — сказал и дал отбой. «Вечно недоволен, — пробормотал он. — Надоел, черт его побери». «Кто звонил?» — спросила я. Он сказал: «Неважно». И занялся «демьянками», запивая крепко заваренным чаем.

Я почти не сомневаюсь, что звонил Афанасий. Наверное, пытался заинтересовать Джамиля очередным проектом, а уж проекты его только одну цель и преследовали: крупное вложение денег. Но Джамиль, раньше помогавший Афанасию, вытаскивавший его из провалов, теперь не хотел выбрасывать в прорву большие деньги.

Если бы мистеръ Джемсъ выпилъ дюжину бутылокъ кларета, старая тётка извинила бы его великодушно. Мистеръ Фоксъ и мистеръ Шериданъ тоже пили кларетъ. Всѣ джентльмены пьотъ кларетъ. Но восьмнадцать стакановъ джина, употребленныхъ съ боксёрами бъ грязной харчевнѣ — нѣтъ! этого преступленія миссъ Кроли не проститъ никогда. Все, казалось, опрокинулось на бѣднаго юношу: онъ пришелъ домой, пропитанный запахомъ кошошни, куда онъ ходилъ навѣстить Тоузера, свою любимую собаку. Встрѣтивъ миссъ Кроли съ ея болонкой, злой бульдогъ чуть не загрызъ кроткую болонку, да и загрызъ бы, еслибъ она съ пронзительнымъ визгомъ не бросилась подъ защиту миссъ Бриггсъ, мѣжду-тѣмъ какъ безжалостный хозяинъ бульдога съ хохотомъ смотрѣлъ на эту поразительную сцену.

Спустя два дня его убили.

Въ этотъ денъ исчезла также и скромность несчастнаго Джемса. Онъ былъ за обѣдомъ необыкновенно живъ, веселъ и забавенъ, и выпустилъ двѣ, три остроумныя шуточки насчетъ мистера Питта Кроли. Сегодня, какъ и вчера, онъ выпилъ огромное количество вина, и храбро отправился въ гостиную забавлять почтенныхъ леди веселыми расказами о похожденіяхь въ Оксфордѣ. Онъ описалъ имъ въ юмористическомъ духѣ атлетическія свойства многихъ знаменитыхъ боксёровъ, и въ довершеніе эффекта, изъявилъ готовность сразиться одинъ-на-одинъ съ мистеромъ Питтомъ, въ перчаткахъ или безъ перчатокъ — все-равно.

Убили, убили моего Джана.

— И ты долженъ гордиться этимъ предложеніемъ, любезный другъ, сказалъ онъ съ громкимъ смѣхомъ, ударивъ своего кузена по плечу. Такихъ молодцовъ, какъ я, немного наберется въ вашемъ околоткѣ. Отецъ мой сказалъ, что онъ будетъ за меня держать закладъ какой угодно. Ха, ха, ха! Ну, сразимся, любезный!

Страшная тоска сдавила мне горло… О, какая тоска…

Говоря это, онъ подмигнулъ на бѣдную миссъ Бриггсъ, и храбро завертѣлъ своимъ кулакомъ надъ головою Питта Кроли.

Но — надо было держаться. Надо соответствовать.

Адиль, прилетевший из Баку, энергично помогает следствию. Поклялся, что убийцы будут найдены, схвачены. Я в это не верю. Почти никогда у нас не находят киллеров, а уж заказчиков — и вовсе никогда.

Быть-можетъ, всѣ эти шутки не совсѣмъ нравились мистеру Питту; однакожь, онъ ничѣмъ не обнаружилъ своей внутренной досады. Остроуміе Джемса истощилось. Когда миссъ Кроли пошла въ свою комнату, онъ схватилъ со стола свѣчу и, остановившись среди гостиной, расшаркнулся передъ старушкой самымъ джентльменскимъ манеромъ, причемъ восхитительная улыбка озарила его лицо. отправившись вслѣдъ за тѣмъ въ свою собственную спальню, онъ съ удовольствіемъ обозрѣлъ всѣ происшествія этого дня, и въ душѣ его водворилась несомнѣиная увѣренность, что старухины денежки перейдутъ въ его собственный карманъ, независимо отъ мистера Бьюта и другихъ членовъ пасторскаго семейства.

Вдруг каким-то образом Олег вычислил одного из убийц. Я давно знаю Олега, очень даже знаю, он всегда был со странностями, его «закидоны» подчас раздражали меня. Непредсказуемые люди не вызывают доверия, я поняла это, когда Олег обрушил мои надежды… мою любовь… да, я любила его, любила… но он был занят только собой, своими вечными фантазиями — он их называл «познанием жизни». Что было делать, я вычеркнула Олега из своей жизни.

Можно было бы подумать, что теперь, съ уходомъ въ спальню, окончились всѣ глупости молодого человѣка; однако-жь, на повѣрку вышло не то. Луна сіяла великолѣпно надъ безбрежнымъ моремъ, и мистеръ Джемсъ, привлеченный къ окну романтической перспективой океана и звѣзднаго неба, расчиталъ весьма основательно, что онъ можетъ наслаждаться этимъ видомъ, куря трубку. Никто, конечно, думалъ онъ, не услышитъ табачнаго запаха, если осторожно отворить окно и выставить свою голову съ трубкой на свѣжій воздухъ. Такъ онъ и сдѣлалъ. Но проникнутый поэтическимъ восторгомъ, бѣдный юноша забылъ, что дверь изъ его спальни была отворена все это время, отчего образовался сквозной вѣтеръ, распространявшійся по всему дому. При содѣйствіи этого вѣтерка, облака табачнаго дыма, сохраняя всю силу благовонной пахучести, немедленно донеслись до ноздрей миссъ Кроли и миссъ Бриггсъ.

Много лет пролетело, прежде чем я увидела его на похоронах Джамиля. Олег выглядел неважно — похудевший, плохо одетый, и его глаза, когда-то вспыхивавшие синим огнем, показались мне погасшими. С ним была Катя, подруга, когда-то привезенная из Испании, из клуба La Costa, где они вместе работали, — милая девочка Катя, которую я устроила на работу в турагентство. Как она, бедная, выдерживает разболтанный характер Олега?

Так вот, когда Адиль рассказал, что Олег вычислил одного из убийц, я была поражена. Он что же — ясновидящий? Как герой какого-то фильма по роману Стивена Кинга?

Съ этой трубкой табаку окончились похожденія нашего героя, и Бьюты Кроли на «Королевнной усадьбѣ«никогда не узнали, сколько тысячь фунтовъ прокурилъ за одинъ разъ ихъ благородный сочленъ. Мистриссъ Фиркинъ бросилась со всѣхъ ногъ къ мистеру Баульсу, который читалъ въ эту минуту громкимъ и торжественнымъ голосомъ «Прозрачное Зерцало», въ назиданіе своего помощника, младшаго буфетчика, состоявшаго подъ его непосредственной командой. Увидѣвъ почтенную ключницу, блѣдную и растрепанную, Баульсъ и его помощникъ подумали съ перваго раза, что въ джентльменскій домъ забрались разбойники, которыхъ ноги мистриссъ Фиркинъ замѣтила, вѣроятно, въ господской спальнѣ подъ кроватью миссъ Кроли. Но узнавъ въ чемъ дѣло, мистеръ Баульсъ въ одно мгновеніе ока перебѣжалъ лѣстницу третьяго этажа и ринулся въ спальню Джемса.

Но еще больше поразило меня то, что этот Величко — охранник из агентства Афанасия Тимохина. Черт побери, господа! Черт побери… У Джамиля было немало завистников, это обычная вещь в бизнесе, всегда завидуют тем, кто более удачлив, предприимчив. Среди них были и такие, которые ненавидели Джамиля за азербайджанское происхождение. Хотя он только по имени-фамилии азербайджанец, даже языка не знает, кроме двух десятков расхожих фраз. Но если к зависти примешана еще и ревность…

— Мистеръ Джемсъ! Мистеръ Джемсъ! закричалъ онъ, задыхаясь отъ ужасной тревоги. Перестаньте курить, сэръ, ради-Бога!

Афанасий, наверное, знал — ну уж точно подозревал, что Светлана сошлась с Джамилем. Не знаю, были ли у него объяснения со Светкой (он и поколотить ее мог, хотя это спорно: она бы не стерпела, ушла бы от него). Но желание отомстить Джамилю наверняка жгло Афанасия. И могло завести далеко…

С самого начала меня оглушила мысль, что заказать убийство Джамиля мог Афанасий. Но я гнала… не допускала… Когда же возник охранник из агентства Афанасия… близкий, видимо, ему человек, тоже бывший скалолаз… Черт побери!

Молодой человѣкъ выпучилъ глаза.

Оперативник угрозыска, допрашивавший меня, спросил прямо: «Мог ли Тимохин заказать своему охраннику Величко вашего мужа?» Я растерялась. Промямлила: «Не знаю…» Этот Мирошников, глядя в упор, ожидал продолжения ответа. И я сказала: «Мог». Трудно было выговорить это короткое слово. Но ведь «мог» не значит «да, заказал». Я сообщила Мирошникову о своем разговоре с Афанасием — о его предупреждении относительно крутых людей из управляющей компании, недовольных тем, что Джамиль скупал акции. Мирошников выслушал и сказал: «Мы работаем с этой компанией, но пока ничего подозрительного не нашли». И задал очередной вопрос: «Могли ли быть у Тимохина мотивы личного характера против вашего мужа?» И опять я ответила: «Могли».

— О, мистеръ Джемсъ! Что вы надѣлали? продолжалъ Баульсъ глубоко-патетическимъ голосомъ, выбрасывая трубку изъ окна. Что вы надѣлали, сэръ? Барыни терпѣть этого не могутъ.

Трудное, трудное шло лето. Жара, стопроцентная влажность. В городе просто нечем дышать. Девчонки сидели на даче с няней, а я моталась из Москвы в Купавну, из Купавны в Москву…

Только что позвонил Адиль: позавчера ночью на Олега напали двое, он еле отбился.

— А имъ какая нужда? сказалъ Джемсъ съ неумѣстнымъ хохотомъ. Я курю для собственнаго удовольствія.

Что означало это нападение? Случайно ли оно?..

И онъ думалъ, что все это дѣло прійметъ шуточный оборотъ; но по-утру на другой день его мысли измѣнились, когда помощникъ Баульса, чистившій сапоги мистера Джемса, принесъ ему полотенцо и теплую воду для бритья. Вмѣстѣ съ полотенцомъ, слуга вручилъ молодому джентльмену записку, написанную рукою миссъ Бриггсъ. Записка была слѣдугощаго содержанія:

8

— Сережа! — окликнул Олег, заглянув в комнату мальчика. — Ты еще не собрался?


«Милостивый государь, тётушка ваша провела чрезвычайно безпокойную ночь; благодаря дерзкому безразсудству, съ какимъ вамъ угодно было осквернить сей домъ облаками табачнаго дыма. Миссъ Кроли поручаетъ мнѣ выразить ея сожалѣніе, что она, по нездоровью, никакъ не можетъ васъ видѣть передъ вашимъ отъѣздомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ она крайне сожалѣетъ, что имѣла неосторожность перемѣстить васъ изъ харчевни, гдѣ, безъ сомнѣнія, вамъ пріятнѣе будетъ провести остальное время пребыванія вашего въ Брайтонѣ.»


— Нет еще, — ответил тот сквозь пальбу с экрана телевизора.

— Завтра в семь утра мы выезжаем. И если ты не будешь готов…

И этимъ кончилось кандидатство Джемса на благосклонность богатой тётки. Въ сущности дѣла, онъ выполнилъ, самъ не зная какъ, свою угрозу сразиться съ мистеромъ Питтомъ. Онъ сразился съ нимъ въ перчаткахъ.

— Я буду готов, — сказал Сережа таким тоном, каким говорят: «Чего пристал?»

* * *

«Ну ясно, — подумал Олег, отступая в глубь прихожей, — ждет, засранец, прихода Кати с работы, чтоб она уложила его вещи. Вот он, результат безудержного мамочкиного попустительства, — растет ярко выраженный эгоист».

Тут прозвенел звонок — отрывисто и, как показалось Олегу, требовательно. Кого еще принесла нелегкая? Мягко ступая босыми ногами, он прошел к двери, отворил и — отпрянул в оглушительном изумлении. Вошла женщина во цвете, как говорится, лет, несколько полная, но прекрасная, с башнеобразной прической, с неясной улыбкой на крупных коралловых губах. Облегающее платье — неяркие голубые цветы на сером фоне — оставляло обнаженными руки от плеч.

Гдѣ же былъ, между-тѣмъ, первый любимецъ старой дѣвственницы, питавшій неизмѣнную преданность къ ея кошельку? Бекки и Родонъ, какъ мы видѣли, соединились послѣ ватерлооской битвы, и проводили съ торжественнымъ великолѣпіемъ зиму 1815 года въ Парижѣ. Ребекка была превосходная хозяйка, и они могли съ большимъ комфортомъ пробавляться, по крайней мѣрѣ одинъ годъ, тѣми денежками, которыя она выручила за двухъ рысаковъ, проданныхъ бѣдному Джою. Не представлялось никакого случая обратить въ наличныя деньги пистолеты Родона, золотой погребецъ и его шинель на собольемъ мѣху. Бекки сдѣлала изъ шинели прекрасную шубу для собственнаго употребленія, и щеголяла въ ней на публичномъ гуляньи въ Булонскомъ лѣсу. Интересно было видѣть восхитительную сцену, открывшуюся между нею и супругомъ, когда они, послѣ побѣды, соединились первый разъ въ Камбрэ, и когда Ребекка принялась выгружать изъ-подъ своей подкладки карманные часики, брильянты, банковые билеты, золотыя цѣпочки и другія бездѣлки, которыя она скрыла такимъ-образомъ, на случай бѣгства изъ бельгійской столицы. Милордъ Тюфто былъ въ очарованіи, и Родонъ Кроли, заливаясь восторженнымъ смѣхомъ, клялся, что супруга его драгоцѣннѣе всѣхъ сокровищь въ мірѣ. Ребекка расказала всѣ подробности своей торговли съ Джоемъ, и при этомъ остроуміе ея доходило до самой крайней степени совершенства.

— Holla, Оля, — пробормотал Олег. — Извини, пожалуйста.

Успѣхъ ея въ Парижѣ былъ замѣчателенъ. Француженки были отъ нея въ восторгѣ и превозносили ее до небесъ. Она говорила на ихъ языкѣ въ совершепствѣ, и вдругъ усвоила ихъ граціозность, живость, ихъ изящныя манеры. Мужъ ея былъ глупъ, но это не бѣда: скучный мужъ въ Парижѣ — лучшая рекомендація для его жены. Родонъ былъ наслѣдникомъ богатой и умнѣйшей миссъ Кроли, которой домъ, въ послѣднюю эмиграцію, былъ открытъ для французскаго дворянства. Всюду и всегда принимали супругу подполковника Родона, и одна знатная Француженка, бывшая въ короткихъ сношеніяхъ съ миссъ Кроли, писала ей между-прочимъ:

Он, конечно, имел в виду свой неподобающий вид: на нем были только шорты, сильно выцветшие от долгого употребления.

— Ехала мимо, — сказала Ольга, — и решила зайти. По старой памяти. Здравствуй.


«Почему бы вамъ, незабвенная миссъ, не пріѣхать къ намъ въ Парижъ, гдѣ теперь мы имѣемъ удовольствіе видѣть вашего племянника и прекрасную племянницу? Свѣтская молодежь безъ ума отъ очаровательной мистриссъ Кроли. Мы всѣ любуемся на ея замѣчательную красоту; и остроуміе прелестной Ребекки живо напоминаетъ намъ несравненную миссъ Кроли. Monsieur imbécile вчера обратилъ на нее вниманіе въ Тюильри, и всѣ наши красавицы завидуютъ ея блистательнымъ успѣхамъ. Еслибъ вы видѣли бѣшенство и досаду какой-то глупой миледи Барикрисъ (ея токъ, тюрбанъ и павлиньи перья красуются на всѣхъ собраніяхъ), когда герцогиня ангулемская, подойдя къ мистриссъ Кроли, какъ вашей protégée и милой дочери, благодарила ее, именемъ Фравціи, за вашу благосклонность ко всѣмъ нашимъ несчастнымъ эмигрантамъ! Она бываетъ во всѣхъ обществахъ, на всѣхъ балахъ — на балахъ, да, но не танцуетъ — и какъ интересна эта юная красавица, окруженная мужчинами, и которая уже скоро должна быть матерью! Какъ умилительно говоритъ она о васъ, о своей матери и покровителъницѣ! Слезы невольно прорываются изъ глазъ, когда слушаешь ее въ эти минуты. О, еслибъ вы знали, какъ она любитъ васъ!.. Но мы всѣ любимъ нашу милую, добрую, незабвенную миссъ Кроли.»


— Да, да… Подожди минутку. Я сейчас…

Олег кинулся к себе в комнату, быстро натянул джинсы и майку с изображением штурвального колеса, поискал взглядом тапки, не нашел и, мысленно чертыхнувшись, позвал Ольгу в комнату. Она вошла всё с той же неясной улыбкой, несколько секунд смотрела на висящую над тахтой старую картину (трехмачтовое судно с массой парусов, упруго надутых ветром) и тихо сказала:

Должно, однакожь, думатъ, что это письмо знатной Парижанки не слишкомъ увеличило благосклонность обожаемой родственницы къ нашей героинѣ. Совсѣмъ напротивъ: старая дѣвственница разсвирѣпѣла до неимовѣрной степени, когда узнала о настоящемъ положеніи Ребекки, и объ этой отчаянной дерзости, съ какой она воспользовалась ея именемъ, чтобы войдти въ высшій парижскій кругъ. Душевное волненіе и физическая слабость не позволили ей самой сочинить для своего корреспондента французское письмо, и она продиктовала миссъ Бриггсъ неистовый отвѣтъ на своемъ собственномъ діалектѣ, отказываясь торжественно отъ мистриссъ Родонъ Кроли, и предостерегая французскую публику на счетъ этой страшной и безстыдной интригантки. Но такъ какъ Madame la comtesse, жившая въ Англіи лѣтъ двадцать назадъ, не понимала теперь ни одного слова, то при встрѣчѣ съ Ребеккой она ограничилась лишь тѣмъ, что увѣдодомила ее въ общихъ выраженіяхъ о полученіи очаровательнало письма отъ миссъ Кроли, наполненнаго, но ея словамъ, самыми лестными отзывами о мистриссъ Родонъ Кроли. Такая радостная вѣсть должна была естественымъ образомъ оживить надежды нашей героини, и Ребекка была убѣждена, что тётушка перемѣнила, наконецъ, свой гнѣвъ на милость.

— Всё как было раньше.

Между тѣмъ, она веселилась на славу, и въ маленькомъ ея салонѣ собирались всякія знаменитости съ противоположныхъ концовъ Европы. Прославленные воины сопровождали ея карету въ Булонскомъ лѣсу, и безпрерывно толпились въ ея театральной ложѣ. Родонъ былъ наверху блаженства. Кредиторы еще не тревожили его въ Парижѣ; онъ игралъ, и ему везло почти всегда. Милордъ Тюфто былъ нѣсколько мраченъ и суровъ. Къ нему, совсѣмъ безъ приглашенія, пожаловала мистриссъ Тюфто, и притомъ десятки сильныхъ львовъ окружали всегда стулъ Ребекки, такъ что къ ея услугамъ являлись дюжины букетовъ, когда она ѣхала въ театръ. Леди Барикрисъ и другія представительницы англійскаго общества терзались страшнѣйшимъ негодованіемъ и завистью при видѣ блистательныхъ успѣховъ Ребекки; но всѣ мужчины были рѣшительно на ея сторонѣ. Ребекка съ удивительною храбростію поражала женщинъ ядовитыми насмѣшками, и онѣ должны были отмалчиваться, или выражатъ свое негодованіе на такомъ языкѣ, котораго никто не понималъ.

— Хочешь сказать — такой же беспорядок? — Олег схватил распятый на тахте гидрокостюм, кинул его на стул возле книжного стеллажа, ногой отпихнул в угол раскрытый чемодан. — Садись, Оля. Мы завтра уезжаем… — Он убрал с тахты и зачехленное ружье для подводной охоты. — Сборы, понимаешь ли… извини…

— Хватит извиняться. — Ольга села на тахту, всмотрелась в лицо Олега. — Ну, ничего. Адиль сказал, что на тебя напали, избили. Решила проведать, как раз проезжала мимо.

Такъ прошла зима 1815-16 года, ознаменованная для Ребекки перспективой безпрерывныхъ удовольствій. Она примѣнилась въ совершенствѣ къ нравамъ и обычаямъ великосвѣтской жизни, какъ-будто предки ея за цѣлыя столѣтія внесли свою фамилію въ аристократическій списокъ. Природные таланты, остроуміе, рѣдкая находчивость и удивительная стойкость характера, доставили ей почетное мѣсто на базарѣ житейской суеты. Весною тысяча восемьсотъ-шестнадцатаго года; въ одной изъ французскихъ газетъ появилось слѣдующее извѣстіе: «28 марта, леди подполковница Кроли благополучно разрѣшилась отъ бремени сыномъ и наслѣдникомъ.»

— Да, спасибо… — У Олега под глазом темнел синяк, угол рта на той же стороне лица был крест-накрест заклеен пластырем. — Не то чтобы избили… я им не дался… но всё же…

Он был явно смущен: такой визит! Спохватился:

Это событіе немедленно было перенесено на столбцы англійскихъ газетъ, и миссъ Бриггсъ прочитала роковыя строки въ назиданіе миссъ Кроли, когда она кушала въ Брайтонѣ свой завтракъ. Вслѣдъ затѣмъ произошелъ окончательный кризисъ въ дѣлахъ знаменитой фамиліи Кроли. Взбѣшенная газетнымъ извѣстіемъ, престарѣлая дѣвственница немедленно послала за Питтомъ, своимъ племянникомъ, и за леди Саутдаунъ. Когда они пришли, миссъ Кроли настоятельно потребовала, чтобы наконецъ приступлено было къ совершенію бракосочетанія, которое такъ долго откладывалось между обѣими фамиліями. Она объявила, что новобрачные получатъ отъ нея въ подарокъ тысячу фунтовъ годоваго дохода при ея жизни, и когда она умретъ, все ея имѣніе, вслѣдствіе законнаго завѣщанія, будетъ примадлежать племяннику и прекрасной ея племянницѣ, леди Дженни Кроли. Мистеръ Уэкси скрѣпилъ духовную старухи; лордъ Саутдаунъ, въ качествѣ посаженнаго отца, вручилъ свою сестру ея жениху; бракосочетаніе совершилъ епископъ aнгликанской церкви — къ великой досадѣ достопочтеннаго Бартоломея Аиронса, котораго совсѣмъ не пригласили на свадьбу.

— Чаю хочешь, Оля? Или, может, выпьешь вина?

— Ничего не хочу. Сядь, пожалуйста. — Она достала из сумочки веер, обмахнулась. — Ужасная жара. Олег, разреши спросить: это нападение — как ты его объясняешь?

Послѣ свадьбы, мистеръ Питтъ, по принятому обычаю, хотѣлъ совершить путешествіе съ своей юной супругой, но привязанность старушки къ леди Джении усилилась до такой степени, что она не хотѣла и слышать о разлукѣ съ новобрачной. Питтъ и его жена принуждены были остаться, и съ этой поры они всегда жили съ миссъ Кроли. Вскорѣ послѣ медоваго мѣсяца, мистеръ Питтъ съ огорченіемъ увидѣлъ, что дальнѣишій путь его жизни отнюдь не будетъ сопровождаемъ тихими и спокойными наслажденіями, такъ-какъ онъ принужденъ былъ, съ одной стороны, подчиняться безконечнымъ капризамъ своей тётки, съ другой — самовластной командѣ своей тещи. Леди Саудаунъ, изъ своего сосѣдняго дома, безпрестанно препровождала строжайшія предписанія, съ которыми въ своихъ поступкахъ, должны были сообразоваться и мистеръ Питтъ, и леди Дженни, и миссъ Кроли, и Бриггсъ, и Фиркинъ, и Баульсъ, и всѣ безъ исключенія. Она безжалостно мучила всю семью и учеными трактатами, и новоизобрѣтенными порошками своитъ модныхъ докторовъ. Она отстранила Кримера, водворила Роджерса, и скоро отняла у миссъ Кроли даже тѣнь какой бы то ни было власти въ ея собственномъ домѣ. Бѣдная старуха присмирѣла, и упала духомъ до такой степени, что не смѣла даже бранить свою робкую компаньйонку. Съ каждымъ днемъ, она больше и больше влюблялась въ свою племянницу, которая теперь служила для нея единственнымъ утѣшеніемъ и отрадой.

— Никак не объясняю.

— Да? Странно. Ты же ясновидящий… Увидел, как Величко, которого никогда не видел… как он строит дом в Подмосковье..

Миръ тебѣ, умная и пошлая, добрая и эгоистическая, тщеславная и великодушная старуха! Больше мы не увидимся съ тобою. Станемъ надѣяться, что кроткая леди Дженни усладитъ послѣдніе твои дни, и спокойно выпроводитъ тебя на вѣчную квартиру отъ шумной борьбы и треволненій на базарѣ житейской суеты.

— Я не ясновидящий. — Олег вспомнил вдруг нужное слово: — Я девиант.

— А что это такое?

— От слова «девиация». То есть отклонение.

ГЛАВА XXXIV

— Отклонение? От чего?

Вдова и мать

— Стрелки компаса, например, от магнитного меридиана. Под воздействием массы судового железа. Поэтому на кораблях девиацию устраняют. То есть вводят поправку.

— Но ты же не стрелка компаса.

— Совершенно верно. Просто человек с отклонением. С отклоняющимся поведением. Знаешь, кто первый назвал меня девиантом? Твой Джамиль.

Извѣстіе о двухъ великихъ битвахъ при Quatre-Bras и Ватерлоо достигло Англіи въ одно и то же время. Военная Газета сначала объявила общій результатъ битвъ, и при этомъ достославномъ объявленіи вся Великобританія затрепетала отъ восторга. Затѣмъ слѣдовали дальнѣйшія подробности, и послѣ краснорѣчиваго описанія побѣдъ, на столбцахъ газеты появился длинный списокъ раненыхъ и убитыхъ. Кто можетъ изобразить тревожныя чувства, съ какими тогда развертывали и читали этотъ окончательный приговоръ судьбы! Побѣдные клики отозвались изъ Фландріи на всѣхъ пунктахъ Трехъ Соединенныхъ Королевствъ, отъ раззолоченыхъ чертоговъ перваго лорда, до послѣдней хижины убогаго фермера; но вообразите, если можете, послѣдующее состояніе британскихъ душъ и сердецъ, когда списки полковыхъ потерь расходились по рукамъ изъ одной хижины въ другую, и всюду приведено было въ извѣстность, живъ или нѣтъ такой-то другъ, родственникъ или знакомый. Если вы примете на себя трудъ развернуть и перелистовать огромныя пачки тогдашнихъ газетъ, вы неизбѣжно почувствуете даже теперь, несмотря на отдаленность времени, сильную тревогу ожиданія и страха, и, быть-можетъ, остановитесь въ раздумьѣ на серединѣ этой исторіи, какъ-будто предчувствуя продолженіе ея сегодня или завтра. Представьте же, на сколько кратъ могли быть сильнѣе и живѣе эти чувства, когда газетные листики только-что выходили изъ типографскихъ станковъ! И если такой интересъ могъ быть ими возбужденъ на великобританской почвѣ, по поводу битвы, гдѣ сражалось всего только двадцать тысячь Англичанъ… подумайте о состояніи Европы за тридцать слишкомъ лѣтъ назадъ, когда цивилизованные народы выставляли на кровавыя поля не тысячи, а мильйоны солдатъ, изъ которыхъ каждый, поражая своего врага, наносилъ въ то же время ужасную рану какому-нибудь невинному созданію, живущему вдалекѣ отъ мѣста битвы!

— Вот как? Это еще когда вы в школе учились?

— Нет, позже. А если точно, то когда мы встретились на Costa del Sol. В отеле — не помнишь?

Одна строка, напечатанная въ этой газетѣ, нанесла страшнѣшній ударъ мистеру Осборну-старшему и всему его почтенному семейству. Молодыя дѣвицы необузданно предавались порывамъ своей грусти. Угрюмый старикъ-отецъ страдалъ безмолвно, сражонный лютою тоской. Судъ Божій совершился надъ непослушнымъ сыномъ, думалъ сначала мистеръ Осборнъ-старшій, но строгость этого приговора пугала его самого, и онъ не смѣлъ признаться, что исполненіе суда послѣдовало слишкомъ скоро за проклятіемъ, которое онъ произнесъ. Повременамъ, паническій страхъ проникалъ до самыхъ костей мистера Осборна, какъ-будто самъ онъ былъ исключительною причиной кары, разразившейся надъ его сыномъ. Что теперь дѣлать? Прежде еще, такъ или иначе, можно было расчитывать на мировую. Жена Джорджа могла умереть; самъ онъ могъ опамятоваться, прійдти къ отцу и сказать: «провинился я передъ тобою: прости, отецъ великодушный!» Но теперь не было никакой надежды впереди. Сынъ стоялъ по другую сторону непроходимой бездны, бросая на отца грустные взоры. Осборнъ помнилъ эти взоры въ одну изъ критическихъ минутъ, когда Джорджъ, томимый пароксизмомъ томительной горячки, лежалъ на болѣзненномъ одрѣ, безъ языка, безъ памяти, безсознательно устремивъ на отца свои тусклые глаза. Великій Боже! Съ какимъ страшнымъ безпокойствомъ несчастный отецъ слѣдилъ въ ту пору за движеніями доктора, не отходившаго отъ постели своего паціента, и какое бремя сокрушительной тоски отлегло отъ его сердца, когда сынъ, послѣ лихорадочнаго кризиса, былъ снова призванъ къ жизни, и когда въ глазахъ его, обращенныхъ на отца, заискрился лучъ человѣческаго сознанія! Но теперь, увы! теперь все погибло, разомъ и навсегда. Нѣтъ болѣе надежды ни на выздоровленіе, ни на примиреніе, и не прійдетъ несчастный сынъ съ повинной головою вымаливать прощеніе у оскорбленнаго отца, и уже ничто не приведетъ въ правильный порядокъ отравленной гнѣвомъ крови мистера Осборна… Трудно, впрочемъ, сказать, чемъ больше мучилось и терзалось сердце гордаго Британца: тѣмъ-ли, что сынъ его отправился на тотъ свѣтъ, не получивъ великодушнаго прощенья, или тѣмъ, что онъ лишился наслажденія увидѣть со временемъ уничиженіе и покорность молодого человѣка.

— Помню, — не сразу ответила Ольга. — Ты стоял передо мной на коленях, и тут вошел Джамиль. Вы чуть не подрались.

Но каковъ бы ни былъ характеръ этихъ ощущеній, мистеръ Осборнъ-старшій, гордый и суровый, не повѣрялъ ихъ никому. Онъ не произнесъ передъ семействомъ имени своего сына, но приказалъ старшей дочери распорядиться, чтобъ всѣ женщины въ его домѣ облеклись въ глубокій трауръ, и чтобъ всѣ слуги, безъ исключенія, носили чорное платье съ крепомъ. Вечернія собранія, обѣды и балы прекратились надолго. Свадьба младшей дочери отложена на неопредѣленное время. Женихъ, правда, не получилъ никакихъ изустныхъ свѣдѣній, но довольно было взглянуть на лицо мистера Осборна, чтобъ не дѣлать ему никакихъ распросовъ на этотъ счетъ. Господинъ Фредерикъ Буллокъ, сметливый, вѣжливый и деликатный, велъ себя такимъ-образомъ, какъ-будто и не думали назначать день свадьбы. Онъ и молодыя дѣвицы перешептывались иногда относительно этого предмета въ гостиной наверху, куда старикъ-отецъ не приходилъ никогда. Мистеръ Осборнъ постоянно сидѣлъ въ своемъ собственномъ кабинетѣ, и съ наступленіемъ общаго траура, окна передней части дома были закрыты наглухо.

— Да. У тебя прекрасная память.

— Просто есть вещи, которые невозможно забыть.

Недѣли черезъ три, послѣ восьмнадцатаго іюня, пришелъ на Россель-Скверъ старинный знакомый мистера Осборна, сэръ Вилльямъ Доббинъ, отецъ майора Доббина, взволнованный и блѣдный. Объявивъ, что ему непремѣнно нужно видѣть мистера Осборла, онъ вошелъ въ его кабинетъ и произнесъ, ради привѣтствія, нѣсколько безсвязныхъ словъ, которыхъ смыслъ остался сфинксовой загадкой и для хозяина, и для гостя. Затѣмъ, послѣ этой прелюдіи, сэръ Вилльямъ Доббинъ вынулъ изъ бумажника письмо, запечатанное большою красною псчатью.

— В том-то и дело, — сказал Олег и потянулся к пачке сигарет, лежавшей на письменном столе. — Можно, я закурю?

— Ты у себя дома.

— Мой сынъ, майоръ Доббинъ, сказалъ альдерменъ нерѣшительнымъ и дрожащимъ голосомъ, прислалъ мнѣ письмо съ однимъ изъ офицеровъ Трильйоннаго полка, прибывшимъ сегодня въ Лондонъ. Въ его конвертѣ есть письмо и къ вамъ, Осборнъ. Вотъ оно.

— Ладно, потерплю, ты же не любишь дыма.

— У тебя тоже хорошая память.

Альдерменъ положилъ письмо на столъ. Минуту или двѣ Осборнъ смотрѣлъ на своего гостя, не говоря ни слова. Испуганный выраженіемъ на лицѣ убитаго горестію старика, сэръ Вилльямъ Доббинъ взялъ шляпу, поклонился и ушелъ.

— Именно в памяти всё и дело. Память о минувшем времени, я думаю, не исчезает. Она заключена в самой земле… в земной поверхности… вернее, в поле Земли… И если подкорка человека, то есть долговременная память, сонастроена с этим полем Земли… Оля, извини. Это вряд ли тебе интересно.

— Очень даже интересно. — Она снова обмахнулась веером. В комнате, залитой солнцем, было жарко. — Ты бы шторы задернул, Олег, — сказала она.

Адресъ былъ написанъ рукою Джорджа. Старикъ хорошо зналъ смѣлый его почеркъ. То было письмо, которое мистеръ Осборнъ-младшій написалъ на зарѣ шестнадцатаго іюня, за нѣсколько минутъ до вѣчной разлуки съ Амеліеи. Большая красная печать изображала фамильный гербъ съ девизомъ: «рах in bello». Гербъ этотъ принадлежалъ собственно старинному джентльменскому дому, съ которымъ старикъ Осборнъ имѣлъ слабость воображать себя въ родствѣ. Рука, подписавшая письмо, уже не будетъ больше держать ни пера, ни шпаги. Самая печать, запечатавшая письмо, была похищена у Джорджа, когда онъ бездыханнымъ лежалъ на полѣ битвы. Отецъ не зналъ этого. Онъ сидѣлъ безмолвно, устремивъ на конвертъ блуждающіе взоры. Ему сдѣлалось почти дурно, когда, наконецъ, онъ рѣшился сломать печать.

— Я люблю, когда жарко. — Олег задернул шторы у окна и снова сел, поджав под стул босые костистые ноги.

— Ну да, ты же у нас девиант. Так что там с подкоркой, если она… Как ты сказал? Сопряжена с памятью Земли?

— У Волошина, — сказал Олег, — есть такие строки:

Случалось ли вамъ ссориться съ другомъ, милымъ для вашего сердца? Если случалось, такъ вы знаете, что письма, полученныя отъ него въ періодъ взаимной любви и довѣренности, становятся для васъ страшнымъ укоромъ. Какой печальный трауръ вы носите въ своей душѣ, когда останавливаетесь на этихъ сильныхъ протестахъ исчахшей привязанности, и какими эпитафіями становятся эти письма на трупѣ умершей любви! Какой жалкій комментарій слышится вамъ въ нихъ на жизнь и суету людскую! У многихъ изъ насъ хранятся, вѣроятно, цѣлые ящики документовъ этого рода, но едва ли кто имѣетъ охоту заглядывать въ нихъ. Это — скелеты въ нашей кладовой: мы хранимъ ихъ, и тщательно избѣгаемъ ихъ. Долго трепеталъ мистеръ Осборнъ передъ письмомъ своего сына.



Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.



— Это красиво звучит, — сказала Ольга, подняв брови, — но… не очень понятно. Как это — трепет жизни всех веков?

Молодой человѣкъ писалъ немного. Гордость не позволила ему излить вполнѣ нѣжныя чувства, которыми въ ту пору было переполнено его сердце. Мистеръ Осборнъ-младшій говорилъ, что, передъ отправленіемъ на великую битву, онъ желалъ сказать своему отцу послѣднее «прости», и вмѣстѣ считалъ священнымъ долгомъ поручить его великодушію свою жену, и, быть-можетъ, младенца, котораго онъ оставляетъ съ ней. Онъ признавался съ сокрушеніемъ сердечнымъ, что въ рукахъ его не было уже большей части материнскаго наслѣдства. Благодарилъ отца за его прежнее великодушіе, и, въ заключеніе, давалъ торжественное обѣщаніе, что, приготовляясь ко всѣмъ возможнымъ случайностямъ на полѣ битвы, онъ будетъ, во всякомъ случаѣ, поступать какъ истинный джентльменъ, достойный имени Джорджа Осборна.

— Не берусь объяснить, потому что я и сам… Ничто не проходит бесследно — вот это я твердо знаю. Наша подкорка насыщена памятью о прошлой жизни, но таит это, так сказать, в запаснике, в потаенных клетках, чтобы не перегружать мозг. Но иногда, в редчайших случаях, в минуту, например, большого душевного подъема, подкорка разворачивает как бы картину из предыдущей жизни… такой сон наяву…

Больше ничего не могъ сказать молодой человѣкъ, ослѣпленный неумѣстною гордостію и чванствомъ. Мистеръ Осборнъ-старшій не видѣлъ поцалуя, которымъ Джорджъ запечатлѣлъ его имя на этомъ письмѣ. Предсмертное посланіе Джорджа выпало изъ рукъ несчастнаго старика. Его сынъ, единственный и все еще любимый, умеръ непрощеннымъ.

— Почему же, — сказала Ольга после небольшой паузы, — почему твоя замечательная подкорка ничего не подсказывает насчет нападения? Кто на тебя напал — грабители, случайно оказавшиеся в сквере, или…

— Нет, не случайные грабители. Они назвали меня по фамилии.

Въ одинъ прекрасный день, мѣсяца черезъ два послѣ этого событія, молодыя дѣвицы Осборнъ, пріѣхавъ въ церковь съ своимъ отцомъ, замѣтили, что старикъ перемѣнилъ свое мѣсто, обыкновенно занимаемое имъ впродолженіе божественной службы. Онъ сѣлъ позади дочерей и безпрестанно смотрѣлъ, черезъ ихъ головы, на противоположную стѣну. Молодыя дѣвицы машинально повернулись къ той сторонѣ, куда обращены были грустные взоры отца, и увидѣли… и увидѣли изящный монументъ на стѣнѣ, изображавшій Британію, плачущую надъ урной. Переломленная шпага и низверженный левъ служили несомнѣннымъ признакомъ, что монументъ былъ воздвигнутъ въ честь скончавтагося воина. Скульпторы того времени истощили всю свою мыслительную силу на изображеніе памятниковъ съ эмблемами этого рода, и лондонская церковь Св. Павла представляетъ цѣлыя сотни подобныхъ аллегорій, дѣйствующихъ равномѣрно на умъ и сердце.

— Ты не думаешь, что это… ну, кто-то боится, что ты и его опознаешь, как опознал Величко?

— Да. Кто-то хочет, чтобы я молчал.

Подъ монументомъ, о которомъ идетъ рѣчь, рѣзецъ художника мастерски изобразилъ фамильный гербъ Осборновъ, и затѣмъ начертана была слѣдующая надпись:

— Кто же это?

Они молча смотрели друг на друга с полминуты, а может, и больше. Потом Олег тихо сказал:


«Сей монументъ воздвигнутъ и посвященъ памяти Георгія Осборна-младшаго, британскаго дворянина и капитана пѣхотнаго Трильйоннаго полка, павшаго на полѣ чести и славы восьмнадцатаго іюня, 1815 года. Онъ сражался за свое отечество въ день достославной побѣды при Ватерлоо, и палъ, съ оружіемъ въ рукахъ, двадцати-восьми лѣтъ отъ рожденія. О, quam est dulce et decorum pro patria mori!»


— Ты знаешь это лучше, чем я.

Взглядъ на печальный памятникъ подѣйствовалъ до такой степени на нервы чувствительныхъ сестрицъ. что миссъ Мери принуждена была оставить церковь. Джентльмены и леди почтительно посторонились передъ плачущими дѣвицами, одѣтыми въ глубокій трауръ, и душевно соболѣзновали объ угрюмомъ старцѣ, сидѣвшемъ противъ монумента, посвященнаго его сыну.

— Что жь теперь? Проститъ ли онъ вдову Джорджа, бѣдную мистриссъ Эмми? разсуждали между собою молодыя дѣвицы, когда прошли первые взрывы ихъ сердечной грусти.

9

Не хочу дурно отзываться обо всем водохранилище, но здесь, в его южной части, нет на дне ничего, заслуживающего внимания. Старые автомобильные покрышки, пластиковые бутылки, тряпье и прочие отходы быта — этого добра навалом.

Много и долго толковали объ этомъ предметѣ всѣ знакомые Осборновъ, которымъ былъ извѣстенъ несчастный разрывъ отца съ сыномъ. Проститъ онъ, или нѣтъ, мистриссъ Джорджъ? Многіе джентльмены на Россель-Скверѣ и въ Сити держали даже огромныя пари до поводу положительлыхъ и отрицательныхъ отвѣтовъ на этотъ интересный вопросъ.

— Нету твоего Китежа, — говорил Вадим. — И не было никогда.

Скоро безпокойства и сомнѣнія сестрицъ возрасли до неимовѣрной степени, когда, въ концѣ осени, дошло до ихъ свѣдѣнія, что папа уѣзжаетъ за границу. Осборнъ никому не объявилъ о своемъ маршрутѣ, но всѣмъ было извѣстно, что путь его лежитъ въ Бельгію, гдѣ покоились бренные останки его сына, и гдѣ до сихъ поръ проживала мистриссъ Джорджъ. Леди Доббинъ и дочери извѣщали подробно Россель-Скверскихъ дѣвицъ о судьбѣ бѣдной Амеліи. Честный капитанъ Доббинъ былъ повышенъ чиномъ вслѣдствіе смерти второго майора въ Трильйонномъ полку: храбрый майоръ Одаудъ, обнаружившій на полѣ битвы удивительное хладнокровіе и мужество, былъ произведенъ въ полковники и получилъ орденъ Бани второй степени.

— Был, — ворчал я в ответ, — но его закидали мусором.