– А моя пуля, которая царапнула того сукина сына?! У пего с уха капала кровь, как с освежеванного поросенка. Боже правый, и почему я не всадил ему заряд в брюхо, неужто и тогда все свалили бы на тиф?!

Джарид забормотал, лицо его стало красным от ярости.

– Не кипятись, Атилио, – сказал Рауль. – История уже написана.

— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Ты один из моих гвардейцев.

– Какая, к дьяволу, еще история, – сказал Пушок.

Эри продолжал рассматривать покрытое облаками небо.

Рауль пожал плечами.

Инспектор молчал, зная, что найдутся ораторы красноречивее его. Первым взял слово доктор Рестелли, воплощение сдержанности и благоразумия; за ним выступил сеньор Трехо, яростный защитит; справедливости и порядка; дон Гало лишь поддерживал выступающих остроумными и уместными замечаниями. На первых порах Лопес, подстрекаемый гневными возгласами Атилио, а также меткими и колкими репликами Рауля, пытался возражать, обвиняя ораторов в трусости. Но потом ему вдруг стало противно, и, потеряв всякое желание говорить, он повернулся ко всем спиной и отошел в дальний угол. За бунтовщиками, стоявшими молчаливой группой, сдержанно наблюдали полицейские. Партия миротворцев закончила выступления при одобрительной поддержке дам и меланхолично улыбавшегося инспектора.

— Ты лишен двухмесячного жалования, — выкрикнул Джарид дрожащим голосом. — Понижен в звании и отправлен чистить нужники до следующего распоряжения. Если ты заговоришь со мной снова, я вырежу твой язык.

Бэйрд дрожал на холодном ветру. Эри был лучшим из остатков их мятежной армии. Остальные гвардейцы потупившись смотрели себе под ноги.

XLV

С высоты «Малькольм» походил па спичку, плавающую в большом тазу. Поспешив запять место у окошка, Фелипе равнодушно посмотрел на пего. Океан, уже не такой огромный и вздыбленный, напоминал тусклую ровную пластину. Фелипе закурил и огляделся вокруг; спинки кресел были удивительно низкими. Другой самолет слева от них, казалось, не летел, а парил па месте. Там находился багаж пассажиров и, возможно… Поднимаясь па самолет, Фелипе смотрел во все глаза, стараясь увидеть тюк, завернутый в простыню пли в брезент, скорее всего, в брезент. Так ничего и не увидев, он предположил, что тюк, наверное, погрузили в другой самолет.

Эри посмотрел на лорда и улыбнулся. Он не сказал ни слова, но этого и не требовалось. Каждый кусок металла в лагере стал мягким как сало. Собственный нож Джарида лежал на столе перекрученный и искореженный, он растянулся, когда Джарид вынимал его из ножен. Куртка Джарида была на распашку, потому как пуговицы у нее были серебряные.

– В общем, – сказала Беба, усаживаясь между матерью п Фелипе, – можно было себе представить, что все именно так и кончится. Мне это не правилось с самого начала.

— Джарид… — сказал Кайрам. У молодого лорда из младшего дома, верного Саранду, было худощавое лицо и пухлые губы. — Ты действительно думаешь… действительно думаешь, что это дело рук Айз Седай? Они испортили весь металл в лагере?

– Все могло бы кончиться прекрасно, – сказала сеньора Трехо, – если бы не этот тиф и… если бы не тиф.

– Так или иначе, а вышло надувательство, – сказала Беба. – Теперь придется объяснять всем подружкам, представляешь.

— Конечно, — рявкнул Джарид. — Кто еще это мог быть? Не говорите мне, что верите в эти походные байки. Последняя Битва? Чушь. — Он посмотрел на стол. Там, развёрнутая и прижатая камнями по углам, лежала карта Андора.

– Ну что же, доченька, и объяснишь. Ты прекрасно знаешь, что надо говорить.

Бэйрд вернулся к камням. Щелк, щелк, щелк. Сланец и гранит. Пришлось потрудиться, чтобы найти подходящие куски каждого из них, но дедуля научил Бэйрда распознавать нужные камни. Старик чувствовал себя преданным, когда отец Бэйрда ушел, чтобы стать мясником в городе, вместо того, чтобы продолжить семейное дело.

– Напрасно ты думаешь, что Мария-Луиса и Мече поверят в такую басню…

Мягкий, гладкий сланец. Шершавый, заостренный гранит. Да, кое-что в мире оставалось твердым. Совсем немного вещей. В эти дни вы на многое не могли положиться. Когда-то непоколебимые лорды стали податливыми как… как металл. небеса клубились мраком и храбрые мужчины, мужчины на которых долгое время равнялся Бэйрд, дрожали и хныкали по ночам.

Сеньора Трехо секунду смотрела па дочь, потом перепела взгляд па супруга, пристроившегося в другом конце самолета, где было только два сиденья. Сеньор Трехо, который все слышал, жестом успокоил ее. В Буэнос-Айресе они уговорят детей не болтать лишнего, возможно, пошлют их па месяц в Кордову, в именье тетушки Флориты. Дети быстро все забывают, к тому же они еще несовершеннолетние и их слова не могут иметь юридических последствий. Не стоит раньше времени беспокоиться.

— Я обеспокоен, Джарид, — сказал Дэвис. Старый лорд Дэвис был как никто приближен к Джариду. — Мы не видели никого днями. Ни фермеров, ни королевских солдат. Что-то случилось. Что-то страшное.

— Она разогнала людей, — рявкнул Джарид. — Она готовится к атаке.

Фелипе продолжал смотреть па «Малькольм», пока он не исчез из виду где-то внизу; осталась лишь беспредельная, наводящая скуку водная гладь, над которой они будут лететь четыре часа, пока не доберутся до Буэнос-Айреса. Вообще-то лететь было не так уж плохо, в конце концов, это его первое воздушное путешествие, и у него будет что порассказать ребятам. А какое лицо скорчила мамаша перед взлетом, как старалась скрыть свой страх Беба… Женщины несносны, паникуют по любому поводу. Да, че, что поделаешь, заварилась такая каша, что в конце концов всех запихнули в самолет и отправили домой. Убили там одного и… Но ему, наверное, не поверят; Ордоньес, как всегда, посмотрит на него пренебрежительно: «Об атом давно уже было бы известно, малец! На что, по-твоему, газеты?» Да, об убийстве лучше не распространяться. Но Ордоньес, а может, и сам Альфиери спросят, как прошло путешествие. Ну, про это уже легче: бассейн, одна рыжуха в бикини, прихватил под водой, малютка все жалась, а вдруг узнают, я, мол, стесняюсь; да что ты, детка, никто ничего не узнает, давай приходи, немного развлечемся. Сперва не хотела, перепугалась, по сам знаешь, как бывает, как только уложил ее по форме, зажмурила глазки и позволила раздеть себя в постели. Ох и девка, рассказать невозможно…

— Я думаю, она игнорирует нас, Джарид, — сказал Кайрам, глядя в небо. Там все также бурлили облака. Казалось прошли месяцы с тех пор как Бэйрд видел чистое небо. — Из-за чего ей волноваться? Наши люди голодают. Еда продолжает портиться. Знаки…

Он развалился в кресле, прикрыл глаза. Ты только послушай, что было… Целый день, че, и не хотела, чтобы я уходил, настоящая пиявочка, не знал, как и отделаться… Да, рыжая, а там, скорее, русая. Ясное дело, мне тоже было любопытно, ну говорю тебе, скорее, русая.

— Она пытается изнурить нас, — сказал Джарид, выпячивая глаза от усердия. — Это работа Айз Седай.

Отворилась дверь кабины пилота, и высунулся инспектор, довольный и вроде даже помолодевший.

– Превосходная погода, сеньоры. Через три с половиной часа будем в Пуэрто-Нуово. Ведомство полагает, что после того, как будут выполнены формальности, о которых мы с вами говорили, вы, вероятно, пожелаете как можно скорей отправиться домой. Чтобы не терять зря времени, всем будут предоставлены такси: багаж вы получите, как только приземлимся.

Вдруг лагерь погрузился в безмолвие. Тишина, нарушаемая лишь камнями Бэйрда. Мясником он никогда не чувствовал себя на своем месте, но в страже своего лорда он нашел дом. Резать коров или резать людей. Два чертовски похожих занятия. Его беспокоило как легко он переключился с одного на другое.

Оп сел в первое кресло, рядом с шофером дона Гало, который читал номер «Рохо и Негро». Нора, забившаяся в кресло у окошка, вздохнула.

– Никак не могу убедить себя, – сказала она. – Это выше моих сил. Вчера еще нам было так хороню, а теперь…

Щелк, щелк, щелк.

– Кому ты это говоришь, – пробурчал Лусио.

Эри обернулся. Джарид с подозрением следил за гвардейцем. Казалось, он готов выкрикнуть более суровое наказание.

– Странно, ты же сам сначала так интересовался этой кормой… Чем они были так озабочены, объясни мне? Не понимаю, по виду такие добрые сеньоры, такие симпатичные.

– Шайка налетчиков, – сказал Лусио. – Других я не знал, а вот Медрано, клянусь, поразил меня порядком. По тому, как обстоят сейчас дела в Буэнос-Айресе, эта заваруха может навредить нам всем. А если кто донесет начальству, меня могут не повысить, а то еще похуже… Ведь, в конце концов, это была государственная лотерея, но об этом все забыли. Только думали, как бы устроить скандал да покрасоваться.

«Он же не всегда был таким, ведь так? — подумал Бэйрд. — Он хотел трон для свой жены, но какой лорд не хотел?» Трудно было не обращать внимание на имя. Семья Бэйрда с почтением служила семье Саранда на протяжении поколений.

– Не знаю, – сказала Нора, посмотрев на него и тут же опустив глаза. – Ты, конечно, прав, но когда заболел сын этой сеньоры…

Эри двинулся прочь от поста командующего.

– Ну и что? Вон, гляди, он преспокойно уплетает себе конфеты! Какая же это болезнь, скажи па милость? А эти скандалисты только и искали повода, чтобы заварить кашу и показать себя героями. Думаешь, я не понял это с самого начала и не пытался их остановить? Но они бряцали оружием, выпендривались, корчили из себя… Вот помяни мое слово, если только об этом узнают в Буэнос-Айресе…

— Куда это ты направился? — Закричал Джарид.

– Я думаю, никто не узнает, – робко сказала Нора.

Эри поднял руку к плечу и оторвал знак гвардейца дома Саранд. Он отбросил его в сторону и вышел из света факелов, направляясь в ночь на встречу северным ветрам.

– Увидим. К счастью, некоторые думают так же, как я, а пас большинство.

Большинство мужчин в лагере не спали. Они сидели вокруг костров, нуждаясь в их тепле и свете. Несколько человек пытались варить в глиняных горшках куски травы, листья или полоски кожи — все что можно съесть.

– Придется подписать это заявление.

Они поднялись посмотреть как уходит Эри.

– Конечно, придется. Инспектор все уладит. Может, я зря волнуюсь, в конце концов, кто поверит их россказням.

— Дезертир, — сплюнул Джарид. — После всего через что мы прошли он бросил нас. Просто из-за того, что стало тяжело.

– Да, но сеньор Лопес и Пресутти так рассердились…

— Люди голодают, Джарид, — повторил Дэйвис.

– Тут они свою роль сыграют до конца, – сказал Лусио, – по вот увидишь, в Буэнос-Айресе о них никто и не услышит. Что ты па меня так смотришь?

— Я в курсе. Спасибо большое, что сообщаешь мне о проблемах при каждом твоем проклятом вдохе. — Джарид потер бровь дрожащей ладонью, затем хлопнул ее по карте. — Мы должны ударить по одному из городов; нам от нее не укрыться, не теперь, когда она знает, где мы находимся. Беломостье. Мы захватим его и пополним запасы. Должно быть, ее Айз Седай ослаблены после того трюка, что они провернули этой ночью, иначе они бы уже напали.

– Я?

– Да, ты.

Бэйрд прищурился, глядя в темноту. Люди вставали, поднимая посохи и дубинки. Некоторые шли без оружия. Они собирали спальные мешки, пристраивали тюки с одеждой на плечи. Затем уходили из лагеря. Их безмолвный поход был похож на движения призраков. Не бренчали доспехи, не звякали застёжки на броне. Металл стал беззвучным. Будто у него забрали душу.

– Что ты, Лусио, я просто так па тебя посмотрела.

— Илэйн не отважится бросить на нас все свои силы, — сказал Джарид, возможно убеждая самого себя. — В Кэймлине должна быть разруха. Все эти наемники, о которых ты, Шив, докладывал. Возможно, там бунт. Эления, разумеется, будет действовать против Илэйн. Беломостье. Да, Беломостье было бы идеально.

– Нет, ты смотрела так, будто я соврал или еще что.

– Да нет же, Лусио.

— Ты видишь, мы возьмем его и разрежем королевство надвое. Мы пополним там войска, загоним людей из западного Андора под наши знамена. Пойдем в… как называется то место? Двуречье. Мы наверняка найдем там подходящих парней. — Джарид фыркнул. — Я слышал, они десятилетия не видели лорда. Дай мне четыре месяца и у меня будет армия с которой придеться считаться. Достаточная, чтобы она рискнула ударить по нам вместе со своими ведьмами.

– Но ты как-то странно на меня посмотрела. Неужели ты не понимаешь, что я прав?

Бэйрд держал камень в свете факелов. Секрет хорошего наконечника в том, чтобы начать работать с края и продвигаться к середине. Он мелом нарисовал на камне нужный контур и сколол все вокруг. После этого надо сменить удары на осторожные щелчки, откалывающие маленькие кусочки.

– Конечно, понимаю, – ответила Нора, избегая его взгляда. Разумеется, Лусио был прав. Иначе бы он так сильно не рассердился. Ведь Лусио всегда был такой веселый; и она постарается, чтобы он забыл об этих днях и снова стал, как прежде, веселым. Неужели и в Буэнос-Айресе он останется таким же мрачным и решится на что-нибудь, она не знала, на что именно, ну, например, разлюбит ее, бросит, хотя это немыслимо – бросить ее теперь, когда она дала ему самое большое доказательство своей любви, согрешила ради него. Не верилось, что через три часа они окажутся в самом центре города, и сейчас она должна была узнать, что он думает делать дальше; если она вернется домой, сестра псе поймет, а вот мама… Она представила, как входит в столовую, как мама смотрит на нее и становится все бледнее и бледнее. «Где ты пропадала три дня? Гулящая! – крикнет мама. – Это так тебя воспитали монахини? Гулящая, проститутка, шлюха!» Сестра попытается защитить ее, по как объяснить матери, где она была эти три дня. Пет, домой возвращаться невозможно, она позвонит сестре, чтобы та встретила ее и Лусио… А если Лусио?… Ведь он так рассвирепел… Если он не захочет жениться сейчас же, если начнет оттягивать свадьбу и опять закрутит с девицами из своей конторы, особенно с этой Бетти, если снова начнет гулять со своими дружками…

Он закончил одну сторону раньше, теперь и вторая была почти готова. Он почти слышал шепот дедули: «Мы — камень, Бэйрд. Неважно, что говорит твой отец. В сущности своей мы камень».

Лусио смотрел па океан поверх Нориного плеча. Он словно ждал, чтобы она заговорила первой. Нора повернулась к нему, поцеловала в щеку, в нос, в губы. Лусио не ответил на ее поцелуи, по она заметила, что он улыбнулся, когда она снова поцеловала его в щеку.

– Красавец мой, – сказала Нора так нежно, как только могла. – Как я тебя люблю. Я так счастлива с тобой, чувствую себя такой уверенной, спокойной под твоей защитой.

Солдаты продолжали покидать лагерь. Странно, но они почти не разговаривали. Наконец, Джарид, заметил. Он выпрямился, схватил один из факелов и поднял его над головой.

Целуя его, она старалась рассмотреть выражение его лица и наконец увидела, что Лусио улыбается. Она собрала все свои силы, чтобы начать разговор о Буэнос-Айресе.

— Куда вы идете? Охотиться? Мы неделями не видели дичи. Наверное пошли ставить силки?



Никто не ответил.

– Нет, нет, довольно конфет. Вчера вечером ты чуть не умер, а теперь хочешь, чтобы у тебя расстроился желудок.-

— Может быть, они что-то увидели, — пробормотал Джарид. — Или думают, что видели. Я запрещаю болтать о духах и прочей чепухе — это ведьмы вызывают видения, чтобы сбить нас с толку. Это… да, именно в этом всё дело.

– Да я только две штучки съел, – ответил Хорхе и, сделав обиженное лицо, позволил укутать себя в дорожный плед. – Че, как плавно летит самолет. Персио, как, по-твоему, могли бы мы на нем долететь до пашей планеты?

Неподалеку раздался шорох. Кайрам копался в его упавшей палатке. Он достал небольшой сверток.

– Нет, – ответил Персио. – В стратосфере мы превратились бы в пыль.

— Кайрам? — Сказал Джарид..

Закрыв глаза, Клаудиа кладет голову на неудобную спинку кресла. Ее злит то, что она рассердилась на Хорхе. «Вчера вечером ты чуть не умер…» Такое нельзя говорить ребенку, но в глубине души она сознает, что эта фраза относилась не к нему, что она слишком преувеличивает вину Хорхе. Бедняжка, глупо с ее стороны взваливать па пего то, о чем он и понятия не имеет. Она снова укутала его, пощупала лоб и стала искать сигареты. В креслах по ту сторону прохода Лопес и Паула, играя, переплетали пальцы, мерялись силой. Прислонившись к окошку, окутанный клубами табачного дыма, дремал Рауль. Образы сновидения уже замелькали перед ним, но вдруг oн проснулся и в двадцати сантиметрах от себя увидел затылок доктора Рестелли и мощный загривок сеньора Трехо. Рауль мог бы почти дословно воспроизвести их разговор, хотя шум в самолете не позволял расслышать ни единого слова. Они, наверное, обмениваются визитными карточками и договариваются о встрече, чтобы убедиться, что все идет нормально и никто из бунтовщиков (к счастью, усмиренных инспектором п собственной глупостью) не осмеливается выступить в левой прессе, готовой облить их всех грязью. Судя по возбужденным жестам доктора Рестелли, он, по-видимому, настаивал на том, что слова нарушителей порядка ничем не подтвердились. «Во всяком случае, хороший адвокат доказал бы это полностью, – подумал Рауль, посмеиваясь. – Кто признает, кто поверит, что па таком судне у команды было огнестрельное оружие и что липиды не прикончили пас, едва мы открыли по ним стрельбу на корме. Где доказательства наших слов? Медрано, конечно. Но нам подсунут ловко сфабрикованный некролог в три строчки».

Кайрам посмотрел на лорда Джарида, опустил глаза и начал привязывать к поясу кошель. Затем остановился, засмеялся и вытряхнул содержимое. Золотые монеты слились внутри в единый комок, словно свиные уши в банке. Кайрам сунул этот комок в карман. Он порылся в кошеле и достал кольцо. Кроваво-красный камень в центре был все еще хорош.

– Че Карлос…

— Пожалуй, в эти дни его не хватит, чтобы купить яблок, — пробормотал он.

– Минуточку, – ответил Лопес. – Смотри, как она выворачивает мне руку.

— Я требую объяснений, — прорычал Джарид. — Это твоих рук дело? — Он махнул рукой в сторону уходящих солдат — Ты поднял мятеж, не так ли?

– Ущипни ее, это самое лучшее средство, сразу отпустит. Знаешь, я тут думал, а может, старички и правы. У тебя с собой револьвер?

– Нет, должно быть, on у Атилио, – ответил Лопес удивленно.

— Я тут ни при чём, — смущенно ответил Кайрам — И дело не в Вас. Про…Простите.

– Сомневаюсь. Когда я укладывал чемоданы, кольт со всеми патронами куда-то исчез. Так как он был чужой, я не особенно встревожился. Давай спросим у Атилио, по я уверен, что у пего тоже свистнули пушку. Да, вот что еще мне пришло в голову: ты с Медрано ходил в парикмахерскую. Верно?

Кайрам вышел из света факелов. Бэйрд был удивлен. Лорд Кайрам и лорд Джарид были друзьями с детства.

– В парикмахерскую? Погоди, да ведь это было вчера. Неужели это действительно было вчера? У меня ощущение, будто это было так давно. Да, конечно, мы ходили вместе.

Следующим ушёл лорд Дэйвис, бросившись вдогонку за Кайрамом. Возможно, он хочет попытаться остановить молодого лорда? Нет, он зашагал рядом с Кайрамом, и они растворились в темноте.

– Я все ломаю себе голову, – сказал Рауль, – почему вы не расспросили парикмахера насчет кормы? Уверен, что вы даже не подума ли это сделать.

— За это я объявлю на вас охоту! — Закричал Джарид им в след пронзительным голосом. — Я стану консортом Королевы! Ни один человек не даст ни крова, ни помощи вам или членам ваших Домов на протяжении десяти поколений!

– А ведь верно, – сказал Лопес, обескураженный. – Мы так мило болтали. Медрано был такой остроумный, такой… И представь себе, эти подлые циники утверждают, будто все случилось иначе…

Бэйрд снова посмотрел на камень в своей руке. Остался один штрих — шлифовка. Чтобы быть смертоносным, хорошему наконечнику необходима шлифовка. Он достал другой кусок гранита, отобранный для этой цели, и принялся осторожно водить им по поверхности сланца.

– Но вернемся к нашему парикмахеру, – сказал Рауль. – Тебя не удивляет, что пока мы искали проход на корму…

«Похоже, я помню это лучше, чем ожидал», — подумал он, пока лорд Джарид продолжал сыпать угрозами.

Почти их не слушая, Паула смотрела то па одного, то па другого и с удивлением спрашивала себя, как долго они будут обсуждать эту тему. Мужчины любят совершать открытия в прошлом; а ее интересует будущее, если вообще что-то интересует. Каким будет Ямайка Джон в Буэнос-Айресе? Не таким, конечно, как па пароходе, и не таким, как сейчас; в городе все они переменятся, к ним вернется то, что они оставили вместе с галстуком пли записной книжкой, когда садились на пароход. В конце концов, Лопес всего-навсего преподаватель, простой учитель, который обязан вставать в половине восьмого, чтобы в девять сорок пять или в одиннадцать пятнадцать объяснять причастия и глаголы. «Какой кошмар! – подумала она. – Но еще хуже будет, когда он увидит в городе меня: хуже не придумаешь». Ну и что? Сейчас им так хорошо сидеть, сплетя руки, глупо смотреть в глаза друг другу, показывать друг дружке язык пли спрашивать у Рауля, не кажется ли ему, что они идеальная пара.

Было что-то мощное в изготовлении наконечника. Простое действие, казалось, отодвинуло мрак. В последнее время над Бэйрдом и над остальным лагерем нависла тень. Словно… словно он не мог выйти на свет, как ни пытался. Он просыпался каждое утро с чувством как будто кто-то любимый умер вчера.



Это отчаянье могло раздавить тебя. Но изготовление чего-нибудь, неважно чего, наносило ответный удар. Это был один из способов бросить вызов… ему. Тому, о ком не говорили вслух. О котором каждый знал, что это его работа — не важно, что говорил лорд Джарид.

Атилио первым увидел трубы, башни, небоскребы и, сияя радостью, обежал весь самолет. Па протяжении всего полета он страшно скучал, сидя между Нелли и доньей Роситой, к тому же пришлось ухаживать за Неллиной матерью, на которую качка подействовала странным образом: она горько плакала и предавалась сбивчивым семейным воспоминаниям.

Бэйрд встал. Позднее он хотел бы отшлифовать еще, но на самом деле наконечник выглядел хорошо. Он поднял деревянное древко копья. Металлическое острие отвалилось, когда лагерь поразило проклятье — и закрепил новый наконечник на месте, точно так же, как учил его дедуля много лет назад.

– Гляди, гляди! Мы уже над рекой, вон там Авельянедский мост! Надо же, подумать только: чтобы уехать, потратили три дня, а возвратились в два счета!

Остальные гвардейцы наблюдали за ним.

– Вот они достижения техники, – сказала донья Росита, посматривавшая па своего сына со страхом и недоверием. – Как прилетим, надо будет позвонить отцу, пускай приезжает за нами па своем грузовичке.

— Нам понадобятся ещё, — сказал Морир. — Если ты не против.

– Да что вы, сеньора, ведь инспектор сказал, что всем предоставят такси, – возразила Нелли. – Ради бога, Атилио, сядь, не мельтеши у меня перед глазами. Ой, кажется, самолет сейчас па бок повалится, правда, правда!

Бэйрд кивнул.

– Как в той картине, где все погибли, – сказала донья Росита.

— По дороге мы можем остановиться на склоне холма, где я нашел тот кусок сланца.

Джарид наконец перестал кричать, его глаза расширились в свете факелов.

Пушок презрительно хмыкнул, но все же уселся в свое кресло. Ему было очень трудно усидеть па месте, тем более что его так и подмывало что-то совершить. Он сам не знал, что именно, но энергия бурлила г, нем, и он лишь ждал сигнала Лопеса и Рауля. Но Лопес и Рауль молча курили, и Атилио почувствовал себя разочарованным. Выходит, старичье и фараоны возьмут верх, это же стыд и позор; конечно, будь жив Медрано, такого бы никогда не случилось.

— Отставить. Вы моя личная гвардия. Вы не можете мне перечить!

– Ну что ты никак не успокоишься, – сказала донья Росита. – Можно подумать, тебе мало вчерашних зверств. Посмотри на Нелли. Ты бы должен провалиться сквозь землю при виде, как она страдает, бедняжка. Я никогда не видала, чтобы она столько плакала. Ах, донья Пепа, дети – это тяжкий крест, уж поверьте. И как нам хорошо было в нашей каюте, вся из полированного дерева, и какой забавный этот сеньор Порриньо; надо же было этим бешеным ввязываться в такое дело.

Джарид с жаждой убийства в глазах бросился на Бэйрда, но Морир и Россе схватили лорда сзади. Россе был в ужасе от собственного неповиновения, но лорда все-равно не отпустил.

– Помолчите, мама, – попросил Пушок, откусывая заусенец.

– Твоя мама права, – робко заметила Нелли. – Неужто ты не видишь, как они тебя обманули, эти твои друзья; прав был инспектор. Наговорили тебе всякого вздора, а ты, конечно…

Бэйрд захватил ещё кое-какие вещи, лежащие рядом с его постелью. После этого он кивнул остальным, и они отправились вместе — восемь человек из личной гвардии лорда Джарида тащили визжащего лорда собственной персоной через остатки лагеря. Они проходили мимо дымящихся костровищ и упавших палаток, брошенных людьми, которые в ещё больших количествах тянулись во тьму, направляясь на север. Навстречу ветру.

Пушок подскочил, словно в него воткнули булавку.

– Ты взаправду хочешь, чтобы я повел тебя к алтарю или пет? – завопил он. – Сколько раз я должен объяснять тебе, что там произошло, размазня ты этакая!

На краю лагеря Бэйрд выбрал хорошее крепкое дерево. Он махнул остальным, они взяли захваченную им верёвку и привязали лорда Джарида к дереву. Тот что-то бессвязно бормотал, пока Морир не заткнул ему рот платком.

Нелли расплакалась, но никто не обратил на нее внимания: рокотали моторы, все пассажиры слишком устали. Расстроенный и мучимый раскаянием, Пушок пристально рассматривал Буэнос-Айрес. Он был уже близко, самолет заходил на посадку; виднелись трубы электрической компании, порт; все мелькало и проносилось мимо, качаясь в туманном дыму и мареве полуденного зноя. «Ох, и пиццу закажем мы с Умберто и Русито, – подумал он. – Вот чего действительно не было на пароходе, это уж точно».

Бэйрд подошёл ближе и пристроил ему на сгиб руки бурдюк с водой.



– Пожалуйста, сеньора, – сказал, безупречно вежливый полицейский офицер.

— Не дергайтесь слишком сильно, иначе вы можете уронить его, милорд. Вам, думаю, удастся выплюнуть кляп, он не слишком туго вставлен, и наклонить бурдюк ко рту, чтобы напиться. Вот, я вытащу затычку.

Сеньора Трехо с любезной улыбкой взяла ручку и подписалась на листе, где уже стояло десять-одиннадцать подписей.

Взгляд Джарида, направленный на Бэйрда, был чернее тучи.

– Вы, сеньор, – сказал офицер.

— Дело не в вас, мой Лорд, — сказал Бэйрд, — Вы всегда хорошо относились к моей семье. Но сейчас мы не можем позволить вам следовать за нами и создавать трудности. Есть кое-что, что мы должны сделать, а вы всем препятствуете. Может быть, кто-нибудь должен был сказать это раньше. Теперь, дело сделано. Иногда ты оставляешь мясо висеть слишком долго, и тогда портится вся туша.

– Я это не подпишу, – ответил Лопес.

Бэйрд окликнул остальных, кто побежал собирать пожитки. Он отвел Росса к залежам сланца на поверхности и объяснил, как найти хороший камень для копья.

– Я тоже, – сказал Рауль.

Бэйрд повернулся к вырывающемуся Лорду Джариду.

– Очень хорошо, сеньоры. А вы, сеньора?

– Нет, я не подпишу, – сказала Клаудиа.

— Это не ведьмы, мой Лорд. Это не Илейн…Полагаю, я должен называть ее Королевой. Забавно думать о таком прелестном молодом создании, как о королеве. Я бы лучше покачал её у себя на коленях в гостинице, чем кланяться ей, но Андору понадобится правитель, за которым он пойдет в Последнюю битву, и это — не ваша жена. Мне жаль.

– Я тоже, – сказала Паула, посылая офицеру одну из самых своих очаровательных улыбок.

Джарид обвис в путах, гнев как-будто вытек из него. Теперь он плакал. Странно было это наблюдать.

Офицер обернулся к инспектору и что-то сказал. Инспектор показал ему список, в котором значились имя, профессия и адрес каждого пассажира. Офицер достал красный карандаш и подчеркнул несколько фамилий.

— Всем, кого втретим — если встретим — я скажу, где вас найти, — пообещал Бэйрд, — и что, возможно, у вас с собой пара драгоценных камней. Может, кто-нибудь да придет. Может быть. — И, поколебавшись, добавил:

– Сеньоры, вы можете покинуть порт, как только пожелаете, – сказал он, щелкнув каблуками. – Такси и багаж дожидаются вас во дворе.

Клаудиа и Персио вышли, ведя за руки Хорхе. Влажная густая жара, поднимавшаяся с реки, и запахи порта ударили Клаудии в лицо, и она невольно подняла руку. Да, улица Хуана

— Зря вы встали у нас на пути. Кажется, все уже знают, что грядет, кроме вас. Дракон возродился, старые узы порваны, со старыми клятвами покончено… и пусть меня повесят, но я не позволю Андору отправиться на Последнюю Битву без меня.

Баутисты Альберди, к семисотым номерам. Стоя у такси, она попрощалась с Паулой и Лопесом, махнула рукой Раулю. Да, телефон есть в справочнике: на Левбаума.

Бейрд ушёл в ночь, держа на плече своё новое копьё. «Так или иначе, у меня есть клятва древнее той, что я принёс вашей семье. Клятва, которую не может отменить даже Дракон собственной персоной.» Это была клятва земле. Камни были в его крови, и его кровь была в камнях Андора.

Лопес обещал Хорхе обязательно навестить его и подарить калейдоскоп, о котором Хорхе мечтал. Такси уехало, увозя с собой b Персио, словно погруженного в сон.

Бэйрд собрал остальных, и они зашагали на север. Позади них, в ночи, в одиночестве захныкал их лорд, когда через лагерь потянулись призраки.

– Ну, вот видите, нас отпустили, – сказал Рауль. – Последят за нами некоторое время, а потом… Они прекрасно знают, что делают. Разумеется, рассчитывают на нас. Я, например, первый спрошу себя, что я должен делать и когда. И столько раз буду задавать себе этот вопрос, что в конце концов… Ну как, поедем в одном такси, несравненная парочка?

– Конечно, – сказала Паула. – Вели положить сюда твой багаж.

Подбежал Атилио с мокрым от пота лицом. До боли, с силой стиснул руку Паулы, звонко хлопнул по плечу Лопеса, сжал пятерню Рауля. Кирпичного цвета пиджак снова возвращал его к тому, что его ожидало.

– Нам надо будет встретиться, – сказал Пушок восторженно. – Дайте мне карандашик, я черкну вам свой адрес. Придете как-нибудь в воскресенье, угощу вас таким жарким! Старик будет безумно рад с вами познакомиться.

– Ну, разумеется, – сказал Рауль, уверенный, что они никогда больше не увидятся.

Пушок смотрел на него, сияющий и взволнованный. Он снова хлопнул Лопеса по плечу и записал все телефоны и адреса. Нелли громко позвала его, и он ушел, печальный, быть может поняв пли почувствовав то, чего до сих пор не понимал.

Из такси они видели, как разъезжалась партия миротворцев, как шофер посадил дона Гало в большую синюю машину. Несколько зевак наблюдали эту сцепу, по больше было полицейских, чем прохожих.

Стиснутая с двух сторон Лопесом и Раулем, Паула спросила, куда они поедут. Лопес выжидательно промолчал, Рауль тоже не торопился отвечать, с веселой насмешкой глядя на них.

– Для начала мы могли бы пропустить по рюмочке, – сказал наконец Лопес.

– Отличная идея, – поддержала Паула, которую мучила жажда.

Шофер, молодой, улыбчивый парень, обернулся, ожидая распоряжений.

– Ну что ж, – сказал Лопес. – Поехали в «Лондон», угол Перу и Авениды.

ОТ АВТОРА


Этот роман был начат в надежде воздвигнуть своего рода ширму, которая отделила бы меня от чрезмерной любезности пассажиров третьего класса на «Клоде Бернаре» (туда) и «Конт Гранд» (обратно). Вполне возможно, что читатель возьмет его в руки с тем же намерением: ведь книга по-прежнему остается единственным убежищем в нашем доме, где мы можем чувствовать себя спокойно, и мне представляется вполне уместным подчеркнуть столь родственную близость в искусстве уединяться.

Мне также хотелось бы сказать читателю, возможно, в свое оправдание, что, создавая роман, я не руководствовался аллегорическими ни тем более этическими мотивами. И если к концу романа какой-нибудь персонаж начинает смутно различать самого себя, а другой подозревать, что прочно установленный порядок принуждает его к существованию, то это всего лишь игра житейской диалектики, которую каждый может наблюдать вокруг себя или в зеркале ванной, отнюдь не придавая ей трансцендентного значения.

Монологи Персио смутили некоторых моих друзей, привыкших к незамысловатым развлечениям. На и недоумение я могу лишь ответить, что монологи эти были мне навязаны на протяжении всего романа, и именно в том порядке, в котором они появляются, как некое предвидение того, что замышлялось или должно было случиться на борту «Малькольма». Язык Персио наводит на мысль о ином измерении или, выражаясь менее скованно, поражает иные цели. Игрок в «жабу» иногда после четырех удачных попаданий битой дает промах, но это не причина для того, чтобы… Вот именно, не причина. И возможно, как раз поэтому пятая бита завершает партию в какой-то другой, неведомой игре, и Персио вправе пробормотать стихи некоего испанского анонима: «Никто битой не почал. Только я один попал».

И наконец, я подозреваю, что эта книга вызовет недовольство тех читателей, которые привыкли поддерживать своих любимых романистов, понимая под поддержкой желание и едва ли не приказ, чтобы романисты эти следовали давно проторенной дорогой и не смели ступить ни шагу в сторону. Первым таким недовольным оказался я сам, потому что начал писать, отталкиваясь от основного действия, которое диктовало мне совсем иное; затем, к моему великому удивлению и радости, все вдруг смешалось и мне пришлось следовать за повествованием, став первым свидетелем событий, которые совершенно неожиданно для меня произошли на борту парохода компании «Маджента стар». Кто мог бы, например, сказать, что Пушок, вначале не слишком меня привлекавший, так возвысится к концу романа? Уже не говоря о том, что произошло с Лусио, ведь сначала я хотел, чтобы Лусио… Ах, оставим их всех в покое, подобное уже случалось с Сервантесом и продолжает случаться со всеми, кто пишет без определенного плана, оставляя двери раскрытыми настежь для свежего воздуха и даже для чистого света космических пространств, как не преминул бы заметить доктор Рестелли.