Мне очень больно наблюдать за этим. Нет, это больше, чем просто боль, это мучительно. Парад скелетов – это призрачная страна моего великого успеха, прекрасная замена бронзе, ушедшей в частные коллекции, музеи и галереи. Я потратил на него тысячи часов. Тысячи! Я должен был собрать вместе все кости, придать каждому скелету позу, наиболее характерную для его хозяина. Я блестяще сделал это от начала до конца. Вандерсоны являются тому блестящим примером. Я смотрю на сваленные у стены скелеты и вижу кичливую Джун, ленивого Веселого Роджера и их хныкающего сыночка...

Красота парада скелетов вдохновляла меня каждый раз, когда я подыскивал новые объекты. Я всегда мог представить себе, как они будут выглядеть лишенными плоти, как их одежды будут свисать с костей, а их пустые глазницы взирать на меня. Не так трудно себе представить. Я срезал так много плоти, вынул столько глаз, что стал мастером невообразимого искусства. Иногда я чувствовал в пленниках страстное желание поскорее занять место в параде скелетов. Интимное чувство. А теперь все это так бесцеремонно выбрасывается. Я обрек свою коллекцию на такой постыдный конец, ни больше ни меньше. И от этого мне очень больно. Больно, как никогда.

Но парад скелетов должен исчезнуть. Весь парад. Для суда это просто кошмар, ключи ко всем семьям.

Последние в ряду Вандерсоны. Я заставил Пустозвона оттащить их в шахту, приказав носить по одному. Они очень хрупкие, и я не мог доверить их трясущимся рукам Шлюхи, я не мог даже подумать о том, что она по небрежности разобьет кого-нибудь. Они должны быть тоже уничтожены, но только не ее грязными руками.

Я только сейчас понял, что неравнодушен к Вандерсонам. Я буду жалеть о том, что не отлил их в бронзе. Но что мне жаль больше всего, так это потери Бриллиантовой девочки. Даже сейчас, когда она украла мой джип, предала мое доверие, я с любовью думаю о ней. Надеюсь, что в один прекрасный день я снова столкнусь с ней. Может, это сентиментально, а может, и нет. Представлю Бриллиантовую девочку в двадцать или в двадцать один год. Мы все еще в расцвете сил, прогуливаемся, держась за руки, по солнечному морскому берегу. Мы смотрим на тела загорающих. На матерей, отцов и детей. Наблюдаем, как малыши играют в песочек, за их улыбками, за их безмятежным выражением лиц. По строению глаз, рук и ног подбираем семьи для наших скульптур, для того, чтобы добавить укусы на твердый резиновый шарик.

Как я уже сказал, может, это и сентиментально, но принесло неимоверное удовлетворение. Даже утешение. Представить себе, как мы вдвоем свяжем наши жизни так же тесно, как летние побеги жимолости прилипают к забору.

По моей команде Пустозвон бросает в шахту Джун, Веселого Роджера и сынишку. Последние из парада скелетов. Затем я заставляю его бросить туда же и их слепки. Мы прислушиваемся к странному дребезжащему звуку, поднимающемуся из глубины. Альгинат разбился и рассыпался среди скелетов. Его осколки сыграли на костях, как на ксилофоне.

Осталось еще одно дело, очень важное для меня. Я хочу, чтобы Пустозвон и Шлюха перенесли из подвала в литейку стол из нержавеющей стали. Время у нас есть. Может, Пустозвон и не умнее дрозофилы, но работник он хороший. Ему еще предстоит уйма дел. И кроме того, я просто не могу себе представить, что Ее Светлость уже сумела выбраться из пустыни. Только не в том состоянии, в котором она находится. Но в течение ближайших часа-двух она сможет добрести до шоссе и остановить машину, чтобы доехать до города. Что тогда предпримет шериф? Ему позвонит среди ночи туповатый дежурный и скажет, что пропавшая девочка только что вошла в двери и рассказывает странную историю о том, что самый талантливый в мире скульптор засадил ее в клетку, да еще душил народ какой-то зеленой замазкой.

Конечно, он отреагирует. Но сначала он приедет к себе в контору и будет долго и упорно ее допрашивать, пока не убедится, что она не провела всю неделю, обедая с бандой бродячих индейцев.

Затем он разбудит своих помощничков, и они обдумают план действий. Ему придется тщательно продумать свои ходы, и кто его за это осудит? Только не я. Это провинция Америки. Ты никогда не сможешь сказать заранее, на что наткнешься.

Единственное, что он не сделает, так это не бросится сюда среди ночи. Ему потребуется час или два, чтобы допросить девушку и поднять и проинструктировать своих людей, а потом около часа на то, чтобы оцепить район. Все это даст мне времени больше, чем достаточно. Намного больше, чем осталось жить Шлюхе от прессы.

Так что я не собираюсь отказываться от удовольствий. Полицейские будут долго биться в мои двери, прежде чем я сдамся.



Она так устала, что еле ходит. Неспособна помогать Пустозвону, которому приходится практически одному тащить стол вниз по лестнице. Надо сделать ей укол метамфетамина. В таком состоянии от нее не получишь никакого удовольствия.

Как только они принесли стол в литейку, я вытер его. Я и для нее тоже запасся полотенцем. Они ведь оба взмокли, как губки, но полотенце использовать я собираюсь именно на ней. Его работа почти что сделана. Все, что ему осталось, так это привязать ее к столу. А затем она уставится на него, умоляя глазами о помощи. Я такого уже насмотрелся и знаю, чего ожидать. Вот тогда застрелю его в затылок. Первый шок для ее нервной системы, и по сравнению с тем, что ее будет ожидать в дальнейшем, самый мягкий.

Но сначала она должна снять мокрую одежду и вытереться полотенцем. Она нужна мне сухая. Хотя Шлюхи никогда не бывают по-настоящему сухими, когда напуганы. Их ладони и брови влажные, грязные. Да, грязные. Все, что я видел у себя в подвале, подтверждает этот факт. Это урок, который мне не терпится пройти еще раз.

Глава тридцать вторая

Штасслер приказал Лорен «обнажиться». Он сказал это тихо и мягко, как врач, готовящий ее к медицинскому осмотру, а не убийца, вынашивающий смертоносные планы.

Дрожь от ног быстро поднялась к животу и груди. Руки взметнулись вверх. Лорен вновь заглянула в лицо смерти. У нее появилось жгучее желание умолять его оставить их в живых, но она не нашла в себе сил что-либо произнести. Ее остановили не спазмы в горле, а страх, что слова, любые слова спровоцируют его на стрельбу.

Она в последний раз огляделась, увидела молоток, клещи, инструменты, но все вне пределов досягаемости.

– Снимай это, – ровным голосом приказал он, словно понятие «обнажись» требовало разъяснения.

Она подчинилась, но делала все медленно, надеясь, что вот-вот темнота за окном взорвется красными, синими и янтарными огнями. Прибудет автомобиль с людьми шерифа, и весь этот ужас моментально закончится.

Штасслер поднял руку, чтобы ударить Лорен пистолетом. Она съежилась и одним движением поспешно стянула промокшие брюки. Затем она стянула через голову свою промокшую футболку и оглянулась на Рая. Потом Штасслер указал пистолетом на ее трусики и лифчик. Он разглядывал ее голое тело с улыбкой, но без похоти. В этих глазах не было никакой похоти, ни одна искорка не нарушала твердости взгляда и жестокости. Когда он уставился на ее прозрачные от дождя трусики, его глаза были подернуты мрачной пленкой, в них не чувствовалось жизни. Вялый и безжизненный взгляд.

Она стянула трусики и положила их поверх футболки и брюк. Затем она расстегнула лифчик и положила его туда же. Покончив с этим, она связала одежду в аккуратный узелок.

Штасслер кивнул, словно одобрял ее любовь к порядку. Вероятно, он впервые за все время обнаружил в ней что-то, на его взгляд, положительное, привычку, от которой она не могла отказаться даже в такой момент.

Когда она встала рядом с лежащим у ног узелком одежды, ее нагота показалась скульптору болезненной. Лорен била дрожь, но не от холода, а от обжигающего потока жара, исходившего от плавильной печи и тигля. Желтоватое мерцание освещало соленые капельки, которые собирались у нее на лице, руках, груди и капали на пол. Ей показалось, что вокруг набирается лужа, и ей бы очень хотелось, чтобы это был ров с водой, магическое кольцо воды, которое моментально погасит и огонь, и все страхи.

Штасслер бросил ей тряпку, которая когда-то была полотенцем, и приказал вытереться. Она начала вытираться, но не из-за желания подчиниться, а чтобы остановить дрожь, которая ее раздражала. После того, как она вытерла ноги, он отобрал тряпку и отшвырнул ее в сторону. После этого он приказал Лорен лечь на стол из нержавеющей стали, и все мысли о рве с водой или волшебстве капитулировали перед твердой блестящей поверхностью с ее ужасным набором ремней.

– Не надо делать этого, – попросил Рай.

– А ты, – повернулся к нему Штасслер с жестоким спокойствием, – если скажешь еще хоть одно слово, то твоя рука окажется вон там, – он бросил быстрый взгляд в сторону мерцающего тигля, стоящего в двух метрах от него.

– Зачем вы хотите это сделать? – наконец-то обрела дар речи Лорен. Она говорила без всякой надежды на ответ, но с убийственным пониманием, что расплавленный металл предназначен для нее. Такая кончина обещает душераздирающую боль. Раскаленный металл прожжет плоть до самого сердца.

Ни за что на свете она не ляжет на этот стол. Лучше уж пусть ее задушат, зарежут, пристрелят, чем допустить, чтобы он что-то делал с ней и с жидкой бронзой, нагретой до температуры две тысячи сто градусов.

Штасслер проигнорировал ее вопрос и махнул пистолетом в сторону стола.

– Нет, – объявила она бесцветно и еще раз повторила то же самое для себя.

Он прицелился ей в ногу. Лорен ожидала, что он рассердится, может, даже ударит ее, начнет кричать, даст выход бушевавшему внутри него гневу. Но он ничего этого не сделал, ровно как и не проявил никаких эмоций. Ничего. Он просто выстрелил. Это она завизжала, когда боль разорвала ей бедро, горячим потоком охватила все тело. У нее было такое ощущение, что она схватилась за электрический провод и не может его выпустить.

Литейку затянула пороховая дымка. В ушах у Лорен зазвенело, когда она, хромая, подошла к столу и повисла на его краю. На ее ноге горела ранка размером в десять центов. Как такая маленькая ранка может доставлять такую ужасную боль?

Штасслер повернулся к Раю, который, яростно жестикулируя, что-то кричал. Лорен была уверена, что он выстрелит и в него тоже, и на этот раз будет стрелять, чтобы убить. Несмотря на боль, она схватила свой узел с одеждой, большой мокрый ком и швырнула его в белый горячий тигель.

Рай увидел это и метнулся к стальному столу. В этот удивительный момент он, очевидно, вспомнил о ее предупреждении по поводу воды, когда он хотел войти с бутылкой в университетскую литейку.

Штасслер увернулся, а Рай опрокинул стол набок и повис на его задранном вверх краю. Лорен стащила его на пол за импровизированный барьер как раз в тот момент, когда тигель взорвался.

Ужасный БУМ! потряс литейку. Шипящие, трещащие обломки, как трассирующие пули, носились вокруг них. Брызги раскаленной бронзы полетели в потолок, на стены, столы, полки. А затем взорвался первый баллон ацетиленовой горелки, аргон, углекислый газ и кислород. БУУУМ-БУУУМ-БУУУМ. Высокие стальные баллоны превратились в смертоносные ракеты. Они прошивали стены, словно те были сделаны из гофрированной бумаги.

Наковальня врезалась в стол с такой силой, что он уехал от Лорен и Рая, и тем пришлось подтянуть его обратно как раз в тот момент, когда справа от них начала рушиться кирпичная стена. Несколькими секундами позже начал разваливаться потолок. Каждый кусок увлекал за собой новый.

Все это очень напоминало землетрясение. Падали опорные балки, вокруг трещали стены. Три толстых деревянных столба упали на край стола, образуя треугольное укрытие, в то время как потолок продолжал рушиться. Начали загораться инструменты, верстаки и обломки.

Сильное шипение прорвалось сквозь звуки пламени.

– Что это такое, – прошептала Лорен, все еще больше боясь Штасслера, чем обрушивающихся стен и потолка, дыма и пламени. Рай попробовал встать на колени, чтобы выглянуть за край стола, но Лорен затащила его обратно.

– Отливки! – закричала она, уже не задумываясь о других угрозах. – Те, что в шахте! Которые он проверял.

Шипящий, трескучий звук продолжался пять секунд, десять, в то время как Рай закрывал ее своим телом. Лорен чувствовала его колючую щеку рядом со своей. Его лицо было прижато к полу, в то время как она следила за тем, что происходит.

Она вздрогнула от вида окровавленной бронзовой руки, схватившейся за стол, крепко сжавшей край. А потом она увидела поднимающуюся голову Штасслера. Его глаза уставились на нее, лицо было обожжено расплавленным металлом. Металл покрыл его щеку и губы, сжег пол-лица. На его виске зияла дыра, и она заметила торчащую над ухом кость.

Все его жуткие раны были вызваны непомерной температурой расплавленной бронзы, которая образовала кровавые завитки и пятна, темно-красные пятна, казавшиеся замерзшими, несмотря на дымящийся металл.

Рот Штасслера, превратившийся от внезапной выплавки в рваный овал, издал вопль, который она не смогла разобрать. Его другая рука появилась над столом. В ней все еще был пистолет. Он нацелил пистолет прямо ей в лицо. Лорен остолбенела. Она видела, как он кивнул, и хотя его рот не мог шевелиться, а глаза потемнели от боли, тем не менее Штасслер улыбался. Она была в этом уверена, улыбался, а его палец медленно тянулся к курку. Лорен закрыла глаза, не желая, чтобы последней картиной в ее жизни было изуродованное лицо этого убийцы.

От взрыва у нее чуть не лопнули барабанные перепонки.

Лорен испугалась, что в нее снова выстрелили, в ушах был тот же болезненный звон. Только когда она открыла глаза, то поняла, что мощный взрыв разнес остатки литейки. От взрыва упала последняя кирпичная стена, а осколки разлетелись на сотню метров.

Земля под ними гудела, словно гром, который несколько часов назад преследовал ее. Она почувствовала, что взорвалась главная шахта, и испугалась, что земля у нее под ногами может в любой момент разверзнуться и поглотить их.

Камни, земля, кирпичи и осколки стекол посыпались на их убогое укрытие. А потом с изумлением Лорен обнаружила, что дождь продолжает идти. Только теперь вода стала теплой.

Рука Штасслера все еще сжимала край стола, но головы у него не было. Ее снесло взрывом, и то, что она увидела, она запомнит на всю оставшуюся жизнь. Из шеи скульптора бил фонтан крови. Только тут она поняла, что теплые капли, падавшие ей на лицо, вовсе не дождь, а кровь.

Она судорожно начала вытираться, совсем забыв про боль, затем увидела, как труп Штасслера сполз на землю. После разрушительного взрыва это падение казалось неуклюжим и медленным. Но его пальцы продолжали цепляться за стол, и теперь она поняла почему: когда он схватился за стол, его руки залила расплавленная бронза. Теперь он оказался навеки приварен к столу, на котором истязал свои жертвы.

Рай сдвинул балки, образовывавшие их убежище, их убогий треугольник жизни, и они увидели, что все стены рухнули. Там, где всего лишь несколько минут назад стояла топка, из провала в полу вырывалось пламя. Вокруг было еще несколько очагов пожара поменьше. Пламя, которое, казалось, насмехается над хилым дождичком, освещало развалины страшным красным светом.

– Я хочу уйти отсюда, – пробормотала Лорен дрожащим голосом.

Рай положил руку ей на спину, как бы стараясь приободрить ее, но она чувствовала, что его пальцы тоже дрожат, понимала, что и он напуган происходящим.

У них под ногами снова раздался грохот, задрожала земля, и их тряхнуло. Снова Лорен показалась, что вся земля хочет проглотить их. В десяти метрах от них, там, где был вход в шахту, поглотившую многие тела мужчин, женщин и детей, земля извергла большое облако черного дыма.

Через несколько секунд облако проплыло над Лорен и Раем, и они закашлялись. Он подал ей руку, и она, опираясь на здоровую ногу, поднялась. Она была голой, окровавленная, покрытая грязью и копотью. Боль в бедре стала уже не такой резкой, но оставалась сильной. Лорен попробовала ее успокоить, взявшись рукой за больное место. Но это не помогло.

С помощью Рая она заковыляла к его машине, не замечая, что по ее грязному лицу текут слезы. Все ее внимание было обращено под ноги, так как идти им приходилось по обломкам, обходить балки, кирпичи и искореженные обугленные баллоны.

– Мы выберемся отсюда, – шептал Рай. – Все будет хорошо.

Ей очень хотелось верить ему, и, может быть, так оно и было бы, если бы она не подняла глаза и не увидела голову Штасслера всего в метре от них.

Лорен упала на руки Рая и впервые закричала. Это был мучительный крик, который, наверное, был слышен на несколько километров. Боль в горле родила еще большую боль. Пальцы Лорен скребли по спине журналиста, а она, глядя в небо, продолжала выть, пока у нее не пропал голос.

Даже теперь она не смогла избежать Эшли Штасслера. Взрывом ему снесло часть черепа, и несколько длинных и острых, как вязальные спицы, костей воткнулись в его обнаженный мозг.

Когда ее нос заполнил запах его обгорелой плоти, она схватилась за живот и прежде чем поняла, что происходит, Рай схватил ее на руки и понес прочь. Ей показалось, что она услышала стон, вздох, и хотя она знала, что он не может исходить от Штасслера, все равно не чувствовала себя в безопасности. Здесь произошло так много смертей, что трудно сказать, откуда родился этот призрачный звук...

Глава тридцать третья

Керри ударила кулаком по приборной панели автомобиля.

– Остановись!

Она бы с удовольствием ударила Бриллиантовую девочку, но это было бы безумием, так как машина мчалась со скоростью девяносто пять километров в час по мокрой от дождя дороге, содрогаясь под порывами ветра.

– Прекрати пытаться выскочить, – холодно ответила Бриллиантовая девочка. – Тогда, может быть, я и остановлюсь.

Керри хотела открыть дверь и выскочить в ту же секунду, как увидела, кто сидит за рулем, но Бриллиантовая девочка накинула на нее ремень безопасности, защелкнула его и вдавила в пол педаль газа, начав сумасшедшую гонку со скоростью девяносто километров в час. Керри уперлась ногами в коврик и убедила себя, что побег на данный момент не только невозможен, но и, несомненно, смертелен.

Но она не сдавалась. Полчаса спустя, когда Бриллиантовая девочка сбавила скорость, Керри снова попробовала открыть дверцу.

Бриллиантовая девочка взглянула на нее, покачала головой, словно говоря, что Керри безнадежна, и вновь понеслась со скоростью от девяноста до ста километров в час.

Керри закричала, чтобы та остановила эту проклятую машину и выпустила ее, но на это она получила ответ, от которого ей захотелось ударить в приборную доску не кулаком, а головой. Бриллиантовая девочка посмотрела на нее все тем же отсутствующим взглядом и сказала, что Керри на самом деле сама не хочет уходить от нее.

– Тебе же было хорошо со мной. Могу поспорить, что тебе до этого ни разу так хорошо не было.

Бриллиантовая девочка снизила скорость, но только для того, чтобы развернуть машину на сто восемьдесят градусов через все четыре дорожные полосы.

– Хорошо? Хорошо! – Керри заехала локтем в дверцу машины так, что набила себе синяк, но ей было все равно. – Мне вовсе не было хорошо. Мы сидели в проклятой клетке. Мне пришлось наблюдать, как убивали трех человек. Твою собственную мать! Твоего брата. Твоего отца. Что тут, черт подери, хорошего?

– Я вовсе не хотела, чтобы произошло такое, но пудрить мозги Эшли – великолепно!

Керри моргнула не раз и не два, а целых три раза. Она не могла поверить в то, что услышала сейчас. Она даже подумала, что если уши и подвели ее, то глаза не могут. Ну, конечно же, это просто галлюцинация. Но нет, Бриллиантовая девочка оставалась там же, где и была, за рулем, и слова, которые она говорила, были реальны, как дождь.

– А теперь ты пудришь мозги мне? Так? Признайся. Признайся, что ты просто пудришь мне мозги.

Бриллиантовая девочка взглянула на нее и положила руку ей на колено.

– Как ты смеешь! – Керри оттолкнула ее. – И не смей думать об этом. Это было представление, помнишь? Чтобы заманить его в клетку. Ты... ты... – от бешенства и пугающего самообладания Бриллиантовой девочки Керри начала заикаться. – ...ты и сейчас занимаешься тем же самым. Ты пудришь мне мозги. Ты делала это тогда и делаешь это сейчас.

– Если уж хочешь знать правду, то и тебе, и Эшли.

– Чушь! Я просто старалась помочь тебе вытащить нас оттуда.

– Бедняжка. А теперь ты чувствуешь себя... изнасилованной?

Бриллиантовая девочка покачала головой и громко вздохнула, словно имела дело с чрезвычайно непослушным ребенком. Что еще больше разозлило Керри. Она играла в эти лесбийские игры, чтобы попробовать соблазнить этого... заманить этого засранца в клетку, оторвать ему яйца и сбежать. Но все то время, пока они играли в эту игру со Штасслером, Бриллиантовая девочка играла в свою игру с ней.

Керри имела дело с некоторыми крутыми бисексуальными девушками, такими же, как она сама, сорвиголовами, но Бриллиантовая девочка была просто сумасшедшей.

– Иногда начинаешь делать одно, а потом выходит что-то совсем другое, – все так же спокойно ответила Бриллиантовая девочка. – Спроси у Эшли.

Ее губы искривились в улыбке.

И снова рука. На колено. Керри зарычала и сбросила ее.

– Ничего из этого не выйдет! Ничего! Ты слышишь?! Бриллиантовая девочка уставилась на нее. Зеленое мерцание приборной панели отражалось в ее глазах.

– Дорога, – нервно пробормотала Керри. – Смотри, черт подери, на дорогу!

Джип выскочил на обочину. Под колесами заскрипел гравий. Но Бриллиантовая девочка, похоже, не обращала на это никакого внимания. Она продолжала смотреть на Керри все тем же отсутствующим взглядом.

Керри метнулась через сиденье и схватила руль. Машину, когда она повернула на дорогу, занесло, задние колеса забуксовали. Джип дал задний ход и начал съезжать с обочины.

– Тормози! – закричала Керри еще отчаянней, чем раньше. Она крепко держала руль. Вибрация от всех четырех колес больно отдавалась у нее в запястьях.

Когда джип выскочил обратно на дорогу, ее сердце колотилось громче, чем мотор машины. Машина начала выравниваться.

Бриллиантовая девочка не сопротивлялась, а только сильнее давила на газ.

Керри заверещала, когда стрелка спидометра подошла к отметке сто пять. И тут она почувствовала, что рука Бриллиантовой девочки шарит у нее на груди.

Она выругалась и оттолкнула ее локтем. Бриллиантовая девочка пачкает ей мозги, но она, черт возьми, больше не позволит ей пачкать ее тело.

Бриллиантовая девочка сбавила скорость до более разумных девяносто километров в час и снова положила руки на руль.

– Я поведу машину, – подчеркнуто добавила она, в ее словах впервые прозвучала хоть какая-то интонация. – Вот видишь, – она взглянула на Керри, которая сидела на пассажирском сиденье, скрестив руки на груди, – тебе со мной хорошо.

– Высади меня, – попросила Керри.

– Прямо здесь? У черта на куличках?

Но Керри подходило даже это. «Чертовы кулички – это как раз здесь», – подумала она. Она с удовольствием попробует остановить другую проходящую в ночи машину. Остановит еще кого-нибудь из сумасшедших? Двое за одну ночь? Маловероятно. Статистика в ее пользу. Но когда она посмотрела в темноту за окном, ей стало не по себе. Ей внезапно показалось, что мир полон сумасшедших.

– Я отвезу тебя обратно, – заявила Бриллиантовая девочка, сменив один страх Керри на другой.

– Куда обратно?

– На дорогу, на ту, что ведет к Эшли.

– Нет! Я не хочу туда!

– Я высажу тебя у ворот и отпущу. Мы уже очень близко от дороги на ранчо, и если я не провезу тебя несколько километров отсюда, то ты сможешь остановить машину и позвонишь шерифу раньше, чем я уберусь отсюда.

Надежда, реальная надежда на спасение наконец-то замаячила впереди. Керри ничего не сказала, боясь спугнуть эту призрачную надежду.

Дождь стал сильнее, и Бриллиантовая девочка прибавила скорость у дворников. Этот жест казался таким... нормальным. От этого она стала казаться, ну, не нормальной – ничто не сделает Бриллиантовую девочку нормальной – но... здравомыслящей. Может быть.

– А почему ты не хочешь пойти вместе со мной в полицию? – рискнула Керри. – Ты же не сделала ничего плохого?

– У меня есть свои планы. Полиция – это последнее место, куда бы я пошла.

– Планы? А что ты собираешься делать? – Керри хотела продолжить разговор, так как сейчас Бриллиантовая девочка казалась вполне здравомыслящей. В конце концов, если у нее есть свои планы, значит, она думает о будущем.

Бриллиантовая девочка важно кивнула.

– Ты определенно услышишь обо мне. Как услышишь, так сразу поймешь, что это я. К Эшли это не имеет никакого отношения, – она махнула рукой, словно отгоняла назойливого охотника за автографами. – У меня теперь собственные планы.

– И каковы же они?

Но внимание Бриллиантовой девочки было отвлечено отдаленными огнями.

– Должно быть, ранчо, – прошептала она и свернула с шоссе.

– Пожалуйста, выпусти меня, – взмолилась Керри.

– Перестань хныкать. Я сказала, что высажу тебя у ворот. Пока они мчались к ранчо, пожар, похоже, разгорался. К ужасу Керри, ворота оказались гостеприимно раскрыты, очевидно, их так оставила Бриллиантовая девочка, когда угнала джип. Но Бриллиантовая девочка сдержала слово и у ворот притормозила. Она заглушила двигатель и выскочила из машины, забрав ключи. Как только замки раскрылись, Керри распахнула дверцу и выскочила из машины. Но Бриллиантовая девочка даже не взглянула на нее. Она взобралась на крышу машины.

– Похоже, литейка, – доложила она. – Она исчезла. Все, что я могу разглядеть, так это небольшой пожар.

Керри продолжала пятиться от машины, ей было глубоко наплевать и на литейку, и на пожар. Ее беспокоила только собственная свобода. Сохранить ее любой ценой, если для этого потребуется бежать в пустыню. Она готова и на это.

Пока она раздумывала об этом, Бриллиантовая девочка повернулась к ней и подняла руки, словно хотела дотянуться до звезд.

– Да, – прошептала она.

И, несмотря на дождь, стучавший по машине и по мокрой земле, Керри ее услышала. Театральный шепот, искусный свист, который окутал ее уши, как когда-то руки Бриллиантовой девочки обнимали ее тело. Она стала опускать руки, пока они не оказались направленными на Керри. Красный отблеск играл на ее щеках.

– Я не могу заставить тебя пойти со мной. Ошибка Эшли. Он думал, что может заставить меня делать то, чего я не хочу. Прямо как мои родители.

Она замолчала, и Керри увидела, как на лице Бриллиантовой девочки появилось странное выражение. Горячее желание...

Желание чего? Керри не была в этом уверена. Да и выражение это сошло с лица девочки так быстро, что Керри подумала, не показалось ли ей это.

– Так что я не буду делать с тобой этого. Но я собираюсь заставить тебя захотеть пойти со мной. Вот увидишь, я это сделаю. В один прекрасный день ты захочешь этого больше всего на свете. Ты услышишь обо мне и дашь мне знать о себе. Ты найдешь дорогу ко мне, и тогда я вернусь за тобой. Обещаю.

«Что, черт бы ее побрал, она несет?» Керри попятилась, натыкаясь на кусты, спотыкаясь, но ни на секунду, ни на одно мгновение не отводя глаз от Бриллиантовой девочки, которая спрыгнула с крыши машины и открыла дверцу.

Свет салона усилил тени на ее лице. Она стала выглядеть возбужденной, как ребенок, который впервые прокатился на американских горках и которому не терпится отправиться в длительное путешествие.

Еще долго после того, как задние огни джипа исчезли в темноте, Керри простояла под дождем у ворот. И только когда она убедилась, что Бриллиантовая девочка действительно уехала, она пошла в сторону шоссе. Возможно, до полного спасения было еще несколько часов, но она уверяла себя, что каждый шаг приближает ее к теплому питью и полной безопасности.

Она не прошла и двадцати метров, как фары идущей со стороны ранчо машины высветили ее.

– Черт!

Она побежала обратно к ненадежному укрытию у ворот и попыталась спрятаться за столбом. По мере того как огни приближались и становились ярче, она постаралась сжаться в маленький комок. Закрыла глаза, словно это поможет ей лучше спрятаться.

Через закрытые веки она чувствовала, что огни приближаются, а страх усиливается. Шины прошуршали по гравию. Машина остановилась.

Керри метнулась прочь от столба, бросилась в пустыню, сдерживая крик, готовый вырваться у нее из горла.

Загудел клаксон, и мужской голос закричал:

– Керри! Керри! Остановись!

Единственным мужчиной, которого она здесь знала, был Эшли Штасслер. Она будет бежать, пока у нее не отвалятся ноги, но не остановится по его зову. Но затем она услышала громкий лай собаки, и больной женский голос что-то ей прокричал.

Керри остановилась. Эшли Штасслер никогда не называл ее по имени, только Ваша Светлость, а единственной женщиной здесь, кроме Бриллиантовой девочки, была Лорен. Однако голос не был похож на голос Лорен.

– Это я, Рай Чамберс! – крикнул мужчина. – Не надо бояться. У меня в машине Лорен.

Симпатичный пожилой мужчина с вьющимися волосами. Керри вспомнила его. И все же она боялась идти к дороге. Она сделала несколько осторожных шагов к машине, готовая в любой момент развернуться и побежать, если ночь подарит ей еще один страшный сюрприз.

И только подойдя к лендроверу, она сумела разглядеть их.

Рай помог ей усесться на переднее пассажирское сиденье, которое ей пришлось делить с Лероем. Лорен, накрытая одеялом, лежала на заднем сиденье. Она держалась за ногу, а лицо у нее было все в синяках и крови.

– Что с вами случилось? – спросила Керри.

– Штасслер ранил меня в ногу, и она чертовски болит. Рай повел машину к шоссе.

– Ты знаешь, где тут больница? – спросил он Керри.

– Конечно. Подъедем к городу, я покажу. Лорен повернулась на бок.

– Мы и Лероя забрали. Интересно, кто еще попадется нам на этой дороге.

– Если это не будет Штасслер, то мне все равно, – ответила Керри.

– Он не попадется, – странным голосом, который тут же сорвался, ответила Лорен. – Обещаю... Он не попадется.

Глава тридцать четвертая

Санта Клаус армии Спасения, стоя под дождем, звонил в колокольчик. Лорен достала бумажник и сунула в его красную корзинку десятидолларовую бумажку. Она редко проходила мимо таких Санта Клаусов не пожертвовав несколько долларов. Она стала особенно щедрой после того, как выжила во время своих суровых испытаний в пустыне. Щедрой и благодарной. Обоняние, зрение, слух, все чувства ее обострились.

«Должно быть, и любовь тоже», – с улыбкой сказала она себе. Уже несколько месяцев любовь творила чудеса во всех ее делах и мыслях. Рай был просто чудо, помогал ей в период лечения, обнимал ее долгими ночами, когда призрачное лицо Эшли Штасслера врывалось в ее сны.

Они снимали маленький домике небольшим двориком, огороженным забором. И всего в трех кварталах от университета. Гараж, рассчитанный на одну машину, стал ее студией. И хотя вид из нее был далеко не таким, как в Пасадене, компания, в которой она жила – Рай и Плохой Лерой Браун, – во многом компенсировала это. «Новый дом, – думала она. – Новый дом для новой семьи». Она так надеялась.

Она поднялась по ступенькам у Бандеринг-холла, необычайно довольная силой и ловкостью в раненой ноге. На прошлой неделе она снова начала бегать, пораженная тем, как быстро зажили и голова, и тело. Она была чрезвычайно довольна тем, как эти два органа принялись за совместную работу, превращая трагедию в скульптуру. Ее работы никогда не были такими выразительными.

Двери в Бендеринг открылись, и Лорен отступила в сторону, пропуская молодую женщину, несущую яркую картину в прозрачном пластиковом пакете.

Лорен поспешила внутрь и поднялась по лестнице в свой кабинет. Она просияла, когда, отперев дверь, увидела на уголке своего рабочего стола маленькую рождественскую елку. Елку. Она понимала, что это преувеличение. Скорее веточка или что-то в этом роде, которую отрубил Рай, а затем украсил дюжиной маленьких лампочек. Красными, золотистыми, синими, зелеными и серебряными. Чудесные сияющие огни, бойко объявляющие начало года. Они ей очень понравились. Елка ей тоже очень понравилась. А больше всего ей нравился мужчина, который подарил елку.

Он принес ее сегодня утром и обещал после ланча встретиться с ней. Он был занят последней частью своей книги. Не той, что он собирался написать, а той, что была продиктована мрачными свидетельствами, найденными на ранчо Штасслера. Он нашел связь между скульптурами Штасслера и его безумием. Другие авторы тоже писали книги о Штасслере. Его убийственные методы стали сенсационной новостью, но никто из журналистов не обладал непосредственным знанием этого человека и его методов.

Как только Лорен села за стол, экран компьютера ожил, и на нем появилось чудесное, не слишком перегруженное расписание дня. Даже доктор Айкен, сварливый декан факультета, был тронут и постарался не слишком загружать ее. В свою очередь она не отказалась от преподавания. Она получала такое неподдельное удовольствие, читая лекции, показывая слайды и работая со студентами в студии. И они, казалось, стали еще восприимчивей к ее наставлениям. В частности, работы Керри были немыслимыми для выпускницы. Но ведь и сама девушка пережила немыслимое. Она больше не была девочкой, и Лорен никогда больше не подумает о ней как о девочке.

С озорными огоньками в глазах в кабинет вошел Рай. Лорен это видела так же прекрасно, как розовато-лиловый шарф у него на шее.

Она была так удивлена и взволнована, когда он впервые вошел сюда. А что она ожидала? Может, мистера Любопытного или какого-нибудь двадцатилетнего парня, сжигаемого непомерными литературными амбициями. Определенно не симпатичного мужчину с полным ворохом умных вопросов. Такое в университете случается не часто. Тут ей пришло в голову, что в других местах такие мужчины тоже достаточная редкость. Мозги или мускулы? Выбирай и лови свой шанс. Но с Раем такой вопрос не возникал. Ей посчастливилось. Она знала это. И она не собиралась упустить такую возможность.

Он поцеловал ее, пожал обе руки, и именно этот момент побудил ее принять окончательное решение.

– У меня есть идея, – начала она.

– Что за идея? – спросил он, усаживаясь на стул рядом со столом.

– Давай поженимся.

– Поженимся? – переспросил он, будто это слово было особо опасным аллергеном.

– Да... поженимся, – повторила она, но уже без той уверенности, которая была у нее несколько секунд назад.

Рождественское настроение улетучилось в один миг.

– Думаю... – тут Рай сделал небольшую паузу. – Прежде чем продолжать разговор, тебе стоит посмотреть, что принес тебе Санта Клаус.

«Санта Клаус?»

В первый момент ей в голову мог прийти только Санта Клаус из армии Спасения, которого она встретила, возвращаясь в университет. Но потом ее взгляд упал на раскидистые ветки деревца. Под лампочками она заметила небольшой пакет, завернутый в белую тисненую бумагу, спрятанный умелой рукой.

– Мне его открыть? – удивилась она.

– Нет, только не это! – в тон ей игриво ответил Рай.

Она взяла пакет и начала медленно разворачивать тисненую бумагу, стараясь продлить этот романтический момент.

Появилась красная бархатная коробочка, и когда она ее открыла, то увидела кольцо, на котором сверкнул камень.

– Не могу поверить, что ты меня не разыгрываешь, – со смехом сказал он. – Я сунул его туда сегодня утром, когда ты отвернулась, и собирался...

Она приложила палец к его губам, чтобы он замолчал, а потом крепко поцеловала его...

Глава тридцать пятая

Женщина в черном, доходящем до колен плаще, тихо постучала в дверь дома на одну семью в Ист-Олтоне, штат Иллинойс. Через мгновение ей открыла темноволосая девочка не старше восьми лет.

– Твоя мама дома? Или папа? – спросила женщина.

– Мама! – зазвенела девочка. – Тут кто-то тебя спрашивает.

Вытирая руки кухонным полотенцем, к дверям подошла мать. У нее был дружелюбный вид. Она улыбалась.

– Чем могу помочь?

– Надеюсь, что сможете. Я жила здесь, когда была примерно в ее возрасте, – ответила женщина, указав глазами на девочку. – Нельзя ли мне посмотреть на дом, а то я сегодня уезжаю из города. Я только что, – теперь ее голос дрогнул, и когда она заплакала, то сама из женщины превратилась в ребенка. – ... Я только что с похорон матери.

Выражение признательности и благодарности

Хочу поблагодарить Элизабет Мид, скульптора, которая с такой охотой пожертвовала мне свое время и поделилась опытом. Она согласилась на многочисленные интервью и открыла для меня двери своего класса и студии. Она – чудесный художник и замечательная женщина.

Приношу также благодарность Тиму Бартону, моему давнишнему другу и скульптору, чьи рассказы о путешествии в Непал способствовали зарождению первоначальной идеи написания этой книги.

Если вы столкнулись с ошибками в области искусства, то это только мои ошибки, и не будь Элизабет, Тима и Стива Комбы, великолепного художника, чьи картины украшают стены моего жилища, таких ошибок было бы намного больше.

Также большое спасибо Лауре Мейкпис, ветеринарному врачу.

Мне посчастливилось заполучить большой круг читателей, чьи одобрения и критика безмерно помогли мне за эти годы.. Я хочу сказать большое спасибо Эду Стаклеру, который прочитал мои ранние наброски «Парада скелетов», описания характеров, а потом и работу в целом. Его замечания оказались очень ценными.

Высказывали ценные мысли и во многом мне помогали: Дейл Даутен, Тина Кастанарес, Ларе Топельманн, Катерина Зангар, Кристофер ван Тильбург и Стив Комба.

Выражаю глубокую признательность моему литературному агенту Люку Джанклоу за его интуицию, энтузиазм и юмор. Какое удовольствие работать с ним!

И, конечно, отдельная признательность – моему редактору Ли Хабер. Она обладает уверенной рукой и приятными манерами. А уж работать с нею – одно удовольствие.

М. Найканен