Татьяна Игоревна Луганцева

Как не слететь с катушек

© Т.И. Луганцева, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Глава 1

Яна была просто вне себя от злости.

«Вот этого я от тебя не ожидала!» – написала она в эсэмэске своей подруге Асе Юрьевне Кудиной.

Дело в том, что она второй час сидела в длиннющей очереди к кабинету, в котором обещали исследовать ее психическое здоровье и научить составлять резюме. Ее подружка Ася объяснила Яне, что та не может заполнить правильно анкету, что у нее «рассеянный мозг» и что нужна помощь специалиста с хорошо развитой логикой. Это-то и задело Яну. Когда ей говорили, что она на что-то неспособна, то Яна сразу же бросалась в бой. Говоря простым языком, ее легко можно было взять на понт.

Наконец подошла очередь Яны.

Она вошла в кабинет, где за письменным столом сидела строгая молодая женщина в деловом костюме. Увидев Яну, она приветливо улыбнулась.

– Здравствуйте! – Психолог окинула внимательным взглядом посетительницу и не удержалась от восклицания: – Какая вы!..

И действительно, Яна всегда производила на окружающих ошеломляющее впечатление. Очень высокая и очень худая, с прямой, как у балерины, спиной, она носила туфли на высоченных каблуках, распущенные густые волосы падали у нее до самой талии, на изящных запястьях ее звенели многочисленные браслеты, в ушах покачивались яркие крупные серьги. На тонком лице со впалыми щеками лежала тонна пудры, сияли голубые глаза с густыми ресницами, на которых покоился килограмм сиреневой туши, пухлогубый рот был обведён ярко-красной помадой. Впечатление было такое, что дама явно увлекается театральным гримом и привыкла привлекать к себе взоры изумлённых прохожих.

– Какая? – не поняла Яна, хотя прекрасно понимала, какое она производит впечатление на окружающих.

– Необычная. Яркая. Проходите, присаживайтесь. – Хозяйка кабинета указала на стул рядом со столом. – Вы по какому вопросу?

Яна непринужденно села и скрестила длинные ноги.

– Всё очень просто, – сказала она и взмахнула тяжелыми ресницами. – Мне подруга подарила это приключение, если честно, сама не знаю для чего. Наверное, для того, чтобы я разобралась в себе, – ответила Яна и отвела со лба прядь волос рукой с длинными малиновыми ногтями.

Женщина-психолог понимающе улыбнулась.

– Тогда позвольте небольшое вступление. Меня зовут Ольга Аркадьевна. Я – дипломированный психолог, и мне в помощь дан этот универсальный, единственный в своём роде, чудо-аппарат. Только у нас есть такая уникальная технология: глубинное и очень детальное исследование человеческой личности. Этот аппарат не для исследования психики детей, знаете, когда им помогают определиться с пристрастиями и определением профессии. У взрослых к определённому возрасту накапливается определённый жизненный багаж, люди порой разочаровываются в профессии, в личной жизни, в отношениях с родными. Ссоры, обиды… Человеческое мышление – это процесс, протекающий скрыто от глаз внешнего наблюдателя. Вы знаете, порой этот процесс непонятен и нам самим. Выяснилось, что люди не в состоянии объяснить, как они решили даже не самую сложную жизненную задачу, не говоря уже о проблемах. Я задам вам некоторые вопросы, вы ответите, машина проанализирует. Она оценит ваш внешний вид и тоже задаст нужные ей для психологического портрета вопросы. Аппарат – разработка блестящих российских учёных, такого нет нигде в мире. Сейчас я произведу очень точное и тонкое исследование. В конце обзора аппарат даст вам рекомендации по коррекции вашего поведения, профессиональному росту, отношениям.

Яна внимательно слушала Ольгу Аркадьевну и не совсем понимала, для чего такое исследование нужно именно ей. Наверное, ее подруге Асе было виднее, возможно, она видела свою подругу как человека, стоящего на перепутье и вопрошающую: «Что мне делать? Помогите мне! Я потеряла веру в людей! Мне поможет только искусственный интеллект!» Но отказываться было уже неудобно.

Ольга Аркадьевна продолжала ее убеждать.

– Это исследование пригодится для правильного составления резюме и, конечно, больше всего для вас лично.

– Хорошо, давайте, – махнула Яна, понимая, что проводит время зря.

Ольга Аркадьевна присоединила ее к аппарату с многочисленными проводами, пощёлкала тумблерами и села напротив. На мониторе появилось что-то, напоминающее человеческое квадратное лицо с мигающими глазами, и это рассмешило Яну. Она невольно прыснула.

Ольга Аркадьевна строго посмотрела на Яну и спросила:

– Ваше имя?

– Яна Карловна Цветкова.

По монитору пробежала кривая дёрганая линия и послышался металлический голос:

– Набор звуков. Трудно определить правильность и соответствие имени и фамилии.

– Ваше имя, отчество и фамилия несколько не подходят друг к другу, – пояснила Ольга Аркадьевна.

– Я поняла, что имеется в виду, но тут какие претензии ко мне? Тут свою роль сыграли родители, – ответила Яна, улыбаясь.

– Ваш рост?

– Сто семьдесят четыре… вроде.

– Присутствует комплекс высокого роста? – спросила машина.

Яна пугалась внезапного включения механизма и не знала, кому первому ей отвечать.

Она покосилась на свои высокие каблуки.

– Думаю, что комплексов нет.

– Ваш вес? – спросила психолог.

– Около пятидесяти, – робко ответила Яна, впервые радуясь, что имеет небольшой вес. Иначе этот ящик начал бы сразу же орать, что надо меньше жрать.

– Астения… астения… угроза жизни… стресс… – замигал красным цветом монитор.

– А вы уверены, что ваш агрегат помогает пациентам составить правильное представление о себе, а не вгоняет их в новые комплексы? – уточнила Цветкова.

– Настройки аппарата очень чувствительны к ответам клиентов, я немного изменю параметры настроек. Вопросы будут менее эмоциональны, – сказала психолог. – Кем работала ваша мама? Как она воспитывала вас?

– Мама? Она служила и служит в театре. Она ведущая актриса в Театре юного зрителя в провинциальном городе…

– Несерьезная профессия, – прокомментировал агрегат. – Но творческая, гуманитарная.

– Насчёт серьёзности можно поспорить. Это для кого как. Что-то ваш механизм очень категоричен, не находите? – покосилась на монитор Яна и неожиданно показала ему язык.

– Некрасиво, некрасиво, – проскрипела машина.

– Надо же! – удивилась Яна. – Понимает, что я дразнюсь!

– А кем был ваш отец? Режиссёром? Или, может быть, он был далёк от творческой богемы? Он простой инженер? Поэтому в семье был конфликт? – проявила чудеса психоанализа Ольга Аркадьевна.

– Скандалов не было, они не жили вместе, – ответила Цветкова.

– А по специальности он кто? – не унималась психолог.

– Специальность – рабочий, – суховато бросила Цветкова.

– Неточный ответ, – встряла машина.

– Плотник, – призналась Яна, чувствуя себя словно на телевизионной передаче, где людей испытывают на детекторе лжи.

– Совпадение! Совпадение! Карловна… Карло. Шарманщик! Сказка про Буратино! Папа Карло… – выдал агрегат. – Буратино, в виде полена, подарил Карло его друг столяр Джузеппе.

Яна от удивления распахнула голубые глаза.

– Вот это да… Буратино меня еще никто не называл.

Ольга Аркадьевна слегка вспотела.

– Извините, не знаю, что сегодня с программой. Машина не совсем тактична, – сказала она громко.

– Не тактична… Совпадение… Извините…

– Как ваши родители познакомились? Здесь прочитывается просто явный конфликт. Актриса и плотник. Как они сошлись?

– Не вижу ничего сногсшибательного в их романе. Актёры часто женятся на гримёршах и костюмершах. Вот, например, Харрисон Форд – популярный киноактёр, в семидесятых годах прошлого века в кризисный период своей карьеры зарабатывал на жизнь, работая плотником. И это по жизни, а не по новейшим технологиям, – ответила Цветкова. – Моя мамочка – совершеннейшая фея, мыслями постоянно витает в облаках, но ногами твёрдо стоит на земле. Я хотела сказать – на театральных подмостках. А они, как вы знаете, деревянные, а значит, не очень долговечные. И чтобы это небесное создание не упало и не сломало себе ногу, кто-то должен был следить за состоянием сцены. Правда, отец следил плохо, он пил. Потеряв терпение, его выгнали из театра, и он устроился работать на кладбище. Он был гробовщик. А что, тоже профессия нужная…

– Гробы… Смерть… Астения… Стресс… Совпадение… – включился монотонно агрегат.

– Интересные он ищет совпадения, – не смогла не отметить Яна.

– Не знаю… – явно начала нервничать психолог, снова щёлкая тумблерами. – Ваши родители живы?

– Мама, тьфу-тьфу-тьфу, – да. Отец погиб. И сразу же отвечаю: напился, поскользнулся в сильный ливень, упал в вырытую могилу и захлебнулся. Всё ясно? Только пусть ваш механизм не говорит, что есть совпадения с «Титаником». Это будет не смешно.

– «Титаник» построен в… – начал было механизм, но Ольга Аркадьевна резко пнула что-то внизу ногой, и он заткнулся.

– Это кошмар, такой стресс, такая жуткая смерть, – покачала головой психологиня. – Вы воспитывались за кулисами? С детства мечтали стать актрисой, моделью? Ничего не ели, берегли фигуру, неустанно шли к своей цели? Что-то пошло не так?

Яна заёрзала на стуле.

– Я не понимаю, в каком месте моего тела вы могли прочесть, что что-то пошло не так? Я никогда не хотела стать актрисой, меня начинало просто физически тошнить от запаха кулис. Да, я похожа на топ-модель, но быть моделью я никогда не стремилась. Я хотела стать врачом, и я им стала. Я – врач-стоматолог, много лет работаю с детьми, – сказала Яна, которой на нервной почве стало казаться, что от провода, подключённого к пальцу, уже идет подача напряжения, потому что палец начало ощутимо покалывать.

– Вы врач?! – оторопела Ольга Аркадьевна. – Детский?!

Яна напряглась еще больше. У психологини был такой вид, будто ее – Цветкову – просто близко нельзя подпускать к пациентам. Уморит всех до одного. Яна разозлилась.

– Что вас так удивило? Моя профессия? Да, я детский стоматолог. Говорят, неплохой. У меня своя небольшая частная клиника, очень уютная, и, самое главное, укомплектованная очень профессиональными и добрыми людьми. Хотите, приходите к нам? У меня не сеть клиник, только одно заведение – «Белоснежка». Я не стала гнаться за количеством только за качеством.

– Я? О, нет… В смысле, у меня всё в порядке с зубами. Но спасибо за приглашение, – поёжилась дама и уставилась в свои записи.

– Вы замужем? – подняла она голову.

– О, перешли к самому интересному разделу, – улыбнулась Яна. – На данный момент – нет.

– А были замужем? – уточнила Ольга Аркадьевна.

– Сколько раз? – проскрипел ящик.

Яна вздрогнула.

– Ваше устройство зрит в корень. Я была замужем четыре раза, – чётко ответила Яна. – Хотя считаю, что три…

– Не умеет считать… – пояснил прибор.

Яна начала терять самообладание и нервно дёргнула ногой.

– Расскажите, почему – три? Что с четвёртым браком? – оживилась психолог.

Хулио Кортасар

– Первый раз я вышла замуж в семнадцать лет, вообще мало что понимая о совместной жизни. Муж Юрий был весёлым, бесшабашным, на десять лет старше и очень хорошо танцевал брейк. Пожалуй, это было его главное достоинство. А еще Юрий постоянно шантажировал меня, утверждая, что покончит с собой, если я уйду…

– Шантаж, статья…

Автобус

Психологиня снова врезала по какой-то детали ногой под столом, но Яна сделала вид, что ничего не заметила.

— Если не трудно, захватите мне на обратном пути «Домашний очаг»[1], —попросила сеньора Роберта и расположилась в кресле, дабы провести в нем время сиесты.

– В нашей семейной жизни никакого интереса, кроме брейка, не было. Я не стремилась научиться танцевать и так и не научилась. Через некоторое время я влюбилась в другого парня. Гора мускулов, первый культурист, рокер. Я просто потеряла голову. По удивительному стечению обстоятельств его тоже звали Юрой. Везло мне тогда на это имя. Когда поняла, что не в силах бороться с возникшим чувством, я во всём честно призналась мужу, собрала вещи и ушла. Муж пытался покончить с собой, но его откачали. Его попытка самоубийства меня не остановила. Я так привыкла, что он постоянно говорил, что не сможет жить без меня, по поводу и без повода, что я отнеслась к его попытке совершенно хладнокровно. Он мне надоел, я была охвачена новым чувством и не хотела никаких препятствий на своём пути к новому счастью.

– И вы обрели это новое счастье? – уточнила Ольга Аркадьевна.

Клара разложила лекарства на круглом столике, обвела испытующим взглядом комнату. Вроде бы ничего не забыла: малышка Матильда — под надежным присмотром сеньоры Роберты, няня получила все необходимые указания. Теперь можно и уходить. Обычно по субботам, вечером, в половине шестого, она встречалась с подругой Анной поболтать о том о сем за чашечкой душистого чая с шоколадом под нескончаемый аккомпанемент радио.

– Не совсем. Юра был тупой как пробка. Конечно, как мужчина Юрка – первый класс. Но ведь только сексом сыт не будешь, иногда ведь тянет и поговорить, и решить какую-нибудь житейскую проблему нужно. У Юры в голове были только тренажёры и его обожаемая качалка. Сидел в спортзале с утра и до ночи. А потом у него появилась идея. Одна, но навязчивая. Он решил уехать из страны, так как считал, что его ждут не дождутся за рубежом. И выбить эту мысль у него из башки было нереально. Я не собиралась никуда уезжать, у меня здесь мама, подруги, но Юра уехал. Бросил и не оглянулся.

– Стресс… стресс… – пискнула машина.

В два часа, когда волны служащих уже схлынули, рассыпаясь брызгами и растворяясь в сумрачных глубинах домов, Вилья-дель-Парке[2] пустела и становилась ослепительно яркой. На углу Тиногаста и Самудио, где каждый ее шаг отдавался сочным постукиванием высоких каблучков, Клара блаженно окунулась в сияющее море ноябрьского солнца, этот бесконечный свет временами прерывался: то тут, то там чернели островки теней, что отбрасывали кроны деревьев, высаженные вдоль Агрономии. На авениде Сан-Мартин[3] у Ногойи[4] она остановилась, ожидая автобус № 168, где-то над ее головой воробьи устроили потасовку; флорентийская башня Святого Жана-Батиста Мари Вианнея[5] в тот день показалась красной более чем обычно, особенно на фоне безоблачного, голубого неба, такого бездонного и высокого, что захватывало дух и подкрадывалось головокружение. Мимо прошел дон Луис, часовщик, поздоровался, бросил оценивающий взгляд на ее точеную фигурку, изящные туфельки, белый воротничок кремовой кофточки. На опустевшей улице появился, неспешно приближаясь, сто шестьдесят восьмой, перед Кларой лениво, с недовольным ворчанием открылась дверь, открылась только лишь для нее одной — единственной пассажирки,стоящей на остановке в этот дневной час.

Она очень долго рылась в кармашке сумочки, набитой всякой всячиной, оттягивала мгновение расплаты. Кондуктор ждал, скроив весьма недружелюбную мину, этакий пузан на полусогнутых, кривых ножках, главный распорядитель, судья в поле, лоцман, хранитель тормоза и виражей. Дважды Клара произнесла: «Один за пятнадцать», — дважды, прежде чем он наконец взглянул на нее, несколько удивленно. Потом протянул ей розовый билетик. Кларе припомнился детский стишок, кажется этот: «Оторви билет, кондуктор, белый, красный, голубой, а пока считаешь деньги, детям песенку пропой». Улыбнулась про себя, прошла в салон, отыскивая свободное сиденье, обнаружила его около двери с табличкой «Аварийный выход» и наконец устроилась с явным удовольствием, которое на мгновение всякий раз охватывает обладателя места у окна. Клара заметила, что кондуктор все еще неотрывно следит за ней.

– Было больно, но я справилась, – добавила Цветкова. – Молодая была.

На углу авениды Сан-Мартин, перед самым поворотом, водитель обернулся, бросил на нее взгляд, хотя это было не просто, поскольку сидела она далековато да и водительское кресло, в котором он утопал, было весьма глубокое. Шофер — худощавый блондин, настолько худощавый, что казалось, будто на светлое его лицо пала и застыла маска голода, он время от времени перебрасывался парой слов с кондуктором, оба разглядывали Клару и перемигивались; автобус, судорожно вздрогнув, помчался по Чорроарин.

– Сейчас вы общаетесь со вторым мужем?

– Я? Нет.

«Настоящие придурки!» — немного раздраженно подумала Клара, мысль эта вползала медленно, фраза получилась протяжной, тягучей. Подумала и принялась перебирать внутренности кармашка; теребила билетик, украдкой поглядывала на даму с огромным букетом гвоздик, которая устроилась напротив. А та, в свою очередь, из глубины букета поглядывала на нее глазами, полными нежности, с какою обычно коровы смотрят на живую изгородь. Клара вытащила зеркальце, молча уткнулась в него, придирчиво исследуя свои губы и брови. Ее охватило неосознанное, гнетущее чувство, всем телом, затылком она ощутила: нечто, наглое и оскорбительно дерзкое, творится у нее за спиной; и также дерзко, с вызовом, в каком-то бешеном исступлении, резко обернулась. Клара наткнулась на колючий взгляд. Позади нее, всего лишь в паре сантиметров, почти касаясь ее затылка, сидел старик с дряблой, морщинистой шеей и букетом маргариток, стойкий аромат которых вызывал тошноту. В глубине автобуса, водрузившись на зеленые длинные скамьи, ехали прочие пассажиры, все они, не отрывая глаз, придирчиво таращились на Клару, укоризненно, будто осуждали ее, подмечая в ней абсолютно все, каждую мелочь. Признаться, переносить их тяжелые взгляды Кларе приходилось все труднее, с каждым мгновением это требовало все большего напряжения. И вовсе не из-за того, что ее буравил десяток глаз, и не из-за буйно цветущей зелени, которую везли с собой пассажиры, просто она надеялась: все разрешится быстро, тихо и спокойно, как если бы, предположим, она испачкала нос в саже (чего на самом деле не случилось), люди посмотрели бы и про себя усмехнулись. Так ведь нет, эти вязкие, тягучие взгляды все так же холодно следили за ней, и сами цветы, казалось, тоже сотнями глаз ощупывали ее с ног до головы. Напряжение росло: она едва сдерживалась, только бы не рассмеяться.

– Позвольте узнать почему?

– Его посадили. На восемнадцать лет.

И оттого как-то вдруг смутилась, осела, расслабилась и принялась разглядывать изувеченное сиденье напротив, внимательно рассматривать табличку с инструкцией над аварийным выходом: «Потянуть ручку на себя, открыть дверь вовнутрь». Клара старательно перебирала буквы, но буквы в слова не складывались. Так она окончательно успокоилась, получила передышку, отвоевав себе некую зону безопасности, где ей никто бы не смог помешать думать о своем. А пассажиры внимательно осматривали вновь вошедших; тот, кто ехал в Чакариту[6], вез с собой букет цветов, почти все в автобусе держали по букету. Проехали мимо больницы Альвеар[7], за окном со стороны Клары раскинулся громадный пустырь, на дальнем конце которого начиналась Эстрелья — квартал грязных луж, желтых кобыл с обрывками веревок на шеях и гривах. Кларе стоило немалых усилий оторвать взгляд от этой картины, унылый вид которой да блики тяжелых солнечных лучей радости никакой не внушали. Время от времени она отваживалась мельком оглядеть салон. Розовые каллы и розы, чуть поодаль безобразные гладиолусы, будто жеваные и грязные, цвета вялого розового шиповника с синеватыми прожилками. Сеньор на третьем сиденье (то посмотрит на нее, то отвернется, вот опять посмотрел, снова отвернулся) сжимал букет почти черных гвоздик, цветы сливались в однообразную бесформенную массу, бугристую и морщинистую, как шкура. Парочка востроносеньких девчушек, которые уселись на одно из боковых сидений, как и все прочие, везли цветочки, правда букетики у них были не такие пышные, как у остальных, скорее дешевые, цветы для бедных: хризантемы, георгины; но самих-то девчушек назвать бедными язык бы не повернулся. Одеты они были модно, богато, явно не из магазина готового платья: жилетки, плиссированные юбки, белые чулки, на три четверти скрывающие ножки. Сидели, надменно поглядывая в сторону Клары, а той в ответ вдруг захотелось отбрить этих двух нахальных, сопливых девчонок, но, увы, слишком много зрителей: две пары зорких наглых глазенок, да еще водитель, да сеньор с гвоздиками, и те, что сзади, испепеляющие ее затылок взглядом, старик с дряблой шеей тоже рядом, парни на сиденье поодаль. Патерналь[8] — билеты от Куэнки уже не действительны.

– Вот как? Интересно…

– Я с ним развелась и не обязана была ему передачи носить. Ведь он и меня хотел убить! Меня только хотел, а несколько человек всё-таки погубил. За это и срок получил.

– А вас за что? – заинтересовалась психологиня.

Никто не вышел. Какой-то мужчина проворно вскочил в автобус и остановился напротив кондуктора, который, все так же неспешно, поджидал его в центре салона, внимательно следил за его руками. Мужчина протянул двадцать сентаво правой, а левой оглаживал обшлага пиджака. Выдержал паузу, все тщательно взвесил и уверенно сказал: «Один за пятнадцать». Клара все слышала: молодой человек тоже, как и она, взял за пятнадцать. Кондуктор не пошевелился; вместо того чтобы оторвать билет, продолжал тупо глазеть на пассажира, и тот, в конце концов потеряв терпение, с досады махнул рукой и повторил: «Я же сказал вам: один за пятнадцать!» Взял билет, в ожидании сдачи окинул взглядом салон в поисках свободного места, выбрал и с легкостью проскользнул на пустое сиденье подле сеньора с гвоздиками. Кондуктор вручил сдачу, бросил на пассажира взгляд сверху вниз, будто изучая его темечко, мужчина оставил это без внимания, молча посвятив себя созерцанию черных гвоздик. Сеньор тоже внимательно изучал свои цветы, изредка поднимал глаза, быстро всматриваясь в попутчика, и когда их взгляды на мгновение встречались, сеньор отворачивался; в их взглядах не было и тени вызова, они просто смотрели по сторонам. Клару по-прежнему раздражали эти две сопливые девчонки напротив, они все так же глазели на нее и подолгу — на нового пассажира. Потом сто шестьдесят восьмой проехал вдоль Чакариты, чиркая о полуразрушенную стену бортом, тогда все, кто был в автобусе, принялись разглядывать по очереди то Клару, то мужчину, правда первой внимания доставалось меньше, поскольку мужчина их интересовал поболее, но люди, словно полагая эту пару чем-то целым и неделимым, объединяли их в один-единый экспонат. Ну и кретины же эти пассажиры! Все — сопливые девчонки, по правде говоря, не такие уж и маленькие, — все они со своими идиотскими цветами и все, кто расселись впереди, все они источали бесцеремонность и грубость. Кларе хотелось защитить мужчину, нового пассажира, она прониклась к нему какой-то смутной, безотчетной нежностью, как к брату. Она будто говорила ему: «И вы, и я, мы оба взяли билет за пятнадцать». Словно в этом было нечто такое, что связывало их. Представляла, что, касаясь его руки, шепчет: «Не обращайте внимания на всякую ерунду, они просто невежи, затерялись тут в своих цветах, как бараны на лугу». Ей хотелось, чтобы он подсел к ней, но молодой человек — а он действительно был молод, хотя и держал себя как-то особенно и степенно, серьезно и строго— устроился на первом попавшемся свободном месте поблизости от входа. Довольно странным жестом, не то смущенным, не то беззаботным, Клара попыталась обратить внимание кондуктора, обеих девчонок, сеньоры с гладиолусами на себя, и это ей удалось; следом и сеньор с красными розами обернулся, посмотрел на Клару, глаза его были пусты и невыразительны, взгляд — мутным, влажным и невесомым, как кусок пемзы. Клара глядела в упор, не отворачиваясь, ощущая себя пустым местом; ей словно бы предложили выйти (но тут, на этой улице, вовсе незачем, просто так, с пустыми руками, без цветов). Она увидела, как молодой человек стал беспокойно оглядываться по сторонам и назад, наконец удивленно уставился на четверку пассажиров, сидевших сзади, на старика с дряблой шеей и букетом маргариток. Их глаза ощупывали Клару, ее лицо, на долю секунды задержавшись на ее губах, соскальзывали и останавливались на подбородке. Затем юноша проследил взгляды сидевших впереди кондуктора и обеих девчонок, сеньоры с гладиолусами. Он будто пытался остудить пыл этих горящих глаз. Минутой раньше Клара оставила свои беспомощные жесты. «Бедняжка, у него же в руках ничего нет», —промелькнула абсурдная мысль в ее голове, и она не на шутку забеспокоилась о юноше. Выглядел он немного беззащитным, со всех сторон на него устремлялись жгучие, испепеляющие взоры, но глаза его были полны решимости пламя это сдержать.

– Понимаете, я неожиданно получила наследство, весьма впечатляющее. Вот Юрий и впечатлился…

Сто шестьдесят восьмой, не притормаживая, прошел два крутых поворота, прежде чем вырулил на площадь у перистиля кладбища. Девчонки вышли и зашагали по бульвару, а потом заняли свое место у ворот на выходе; следом расположились маргаритки, гладиолусы, каллы. За ними — разнородная масса, пестрая смесь всех прочих цветов, их аромат долетал до Клары, спокойной и уставшей, которая из окошка наблюдала за пассажирами, покидающими автобус, наблюдала с таким видом, будто и не было вовсе никакой поездки и молчаливых укоров. Над ней проплыли черные гвоздики, это мужчина задержался перед выходом, дабы прежде вызволить из автобуса цветы, согнулся чуть не пополам, скорчившись на свободном месте против Клары.

Ольга Аркадьевна поменяла позу и расстегнула пуговку воротничка на кофточке цвета слоновой кости. На самом деле в комнате было очень душно. Воздух откуда-то сверху дул неприятной струёй, но прохладу не приносил. Не иначе железный агрегат поглощал весь кислород.

«Ненасытная тварь, – подумала Яна, не понимая, почему она так заводится. Человек она была добрый и совсем не злобный. – Хорошо, что эта гнида не умеет читать мысли», – мелькнула у нее мысль, и она улыбнулась психологу.

Миловидный, утонченный и открытый, юноша, наверное, служащий аптеки или продавец в книжном магазине, а может, инженер-конструктор. Автобус остановился мягко, без рывка, дверь открылась с недовольным ворчанием. Молодой человек обождал, пока пассажиры выйдут из салона, а потом решил приглядеть себе другое место, по своему вкусу. Клара терпеливо ожидала, когда же гладиолусы и розы, вняв ее молчаливому требованию, наконец выйдут. Вот и дверь открылась, и все столпились в проходе, а они все смотрят и смотрят то на нее, то на юношу, смотрят и не выходят, смотрят на них сквозь цветы, поверх своих букетов, и букеты колышутся, будто от ветра, ветра, который поднимается от самой земли, теребит корни, колеблет стебли, отдаваясь колыханием цветов. Вышли каллы, красные гвоздики, чуть позади мужчина с охапкой букетов, обе девчонки, старик с маргаритками. Наконец-то они остались одни, вдвоем, сто шестьдесят восьмой по мановению волшебной палочки вдруг уменьшился, стал неярким и уютным. Клара подумала: было бы просто чудесно, точнее, это было просто необходимо, чтобы юноша сел рядом, хотя он может выбрать любое место в пустом салоне. Он сел рядом, и оба опустили глаза, рассматривая свои руки. Так они и сидели, а руки — всего лишь руки и ничего более.

– Но были еще третий и четвёртый браки? Я что-то запуталась… – несколько виновато посмотрела на нее Ольга Аркадьевна.

— Чакарита! — проревел кондуктор.

– Дело в том, что и третий, и четвертый раз я выходила замуж за одного и того же человека. Поэтому считаю эти свои походы замуж одним браком. Ричард Тимурович Алисов – миллионер, крупный бизнесмен. Красивый, безупречный, верный, порядочный, надежный. Вдовец, – добавила Яна и, чтобы добить Ольгу Аркадьевну, пояснила: – Мы познакомились с ним в морге. Взяла его «тёпленьким», – сказала Яна и посмотрела на аппарат.

Клара и юноша на его требование ответили очень просто: «У нас билет за пятнадцать». Оба подумали так, и этого им было достаточно.

Реакция устройства не заставила себя ждать:

Дверь все еще оставалась открытой. Кондуктор подошел к ним.

– Меркантильный расчёт… Нет любви… Нет эмоций…

— Чакарита! — повторил он немного возбужденно.

– Ну, сейчас да. Эмоций уже нет. Мы давно расстались. Я ушла от него, несмотря на общего и любимого сына.

Юноша даже не глянул на него, но Клара его пожалела.

– А почему ушли? Пил? Бил? Гулял? – не поняла психологиня.

— Я еду до Ретиро[9], — сказала она и показала билет. Оторви билет, кондуктор, белый, красный, голубой… Водитель приподнялся в кресле и посмотрел на них, кондуктор в нерешительности вернулся на свое место и махнул рукой. Задняя дверь, заворчав, закрылась, в переднюю тоже никто не вошел. Сто шестьдесят восьмой сорвался с места, набирая скорость, бешено раскачивался из стороны в сторону, пустого его так подбрасывало на ухабах по дороге, что временами Кларе казалось, будто внутренности ее наливаются свинцовой тяжестью. Кондуктор сел рядом с водителем, вцепившись в хромированный поручень и не упуская из виду парочку, те тоже следили за ним, так они и смотрели друг на друга до самого поворота при въезде на Доррего[10]. Клара почувствовала, как юноша положил ее ладонь на свою, осторожно, чтобы не было заметно ни водителю, ни кондуктору, никому. Его рука, такая нежная, теплая, Клара даже не попыталась высвободить свою, лишь немного отодвинула ниже по бедру, почти на колено. Ветер, рожденный скоростью, гулял по пустому автобусу.

– Безалаберность… – прокомментировала машина.

— Столько было людей, — сказал он тихо, почти шепотом. — И вдруг все разом вышли.

– Я могу и ударить, – обратилась к ящику Яна.

– Хулиганка! Бандиты! Вред имуществу! Статья! – прокаркал агрегат.

— Они везли цветы на кладбище, — ответила Клара. — По субботам в Чакариту приходит много народа.

– Тяжело идёт исследование, – согласилась психологиня. – Но вы, конечно, тоже…

— Да, но…

– Что? – спросила Яна.

— Как сегодня — редко. Правда. Вы ведь заметили?..

– Не совсем обычный человек…

— Да, — снова повторил он, не дав ей договорить. — А мне показалось, с вами такое — часто.

– Я совершенно обычная! – не согласилась с ней Цветкова.

— Вовсе нет. Но сейчас уже никто не сядет. Автобус резко затормозил. Вот и переезд Сентраль-Архентино. Покатили дальше, налегке, судорожными рывками. Автобус вздрагивал, как огромное тело.

– И что же вас сподвигло уйти от идеального миллионера?

— Я еду в Ретиро, — сказала она.

– Так его идеальность! – хлопнула в ладони Цветкова. – Я же ветер, а он – земля. Всё так хорошо, что в его объятиях я задыхаться начала. Влюбилась снова… Молодой, красивый, свободный! К тому же – чешский князь. Живёт в замке… романтика!

— Я тоже.

Яна не сразу заметила, что цвет лица Ольги Аркадьевны изменился не в лучшую сторону.

Кондуктор, все еще сидевший неподвижно, как скала, что-то раздраженно говорил водителю. А затем покинул свое место и направился вдоль салона. Клара и юноша это заметили, каждый из них, помимо собственной воли, внимательно следил за кондуктором и даже считал каждый его шаг. Клара с удивлением поняла, что она и кондуктор, оба разглядывают юношу. Юноша весь напрягся, казалось, он собирается с силами, оттого у него слегка подрагивали ноги и плечо, на которое Клара опиралась.

– Князь? – чуть не поперхнулась исследовательница.

Внезапно перед автобусом вырос поезд и с жутким ревом на полном ходу прогрохотал перед ними, обдав клубами черного едкого дыма. Вероятно, шум, лязг и скрежет поглотили тираду, которую, должно быть, в эту минуту произносил водитель. В двух шагах от молодых людей кондуктор застыл, согнувшись в позе атлета, готовящегося к прыжку, мертвой хваткой вцепился рукой в свое собственное плечо, при этом заметив, что автобус проскочил переезд, едва не врезавшись в последний вагон проносившегося мимо состава. Водитель, стиснув зубы, суетился вокруг своего кресла, к тому времени сто шестьдесят восьмой уже вынесло на встречную полосу, развернуло, и он перегородил движение в противоположном направлении.

– Самый настоящий. Вы не были в Чехии? Страна двух тысяч средневековых замков! Например, готический замок Карлштейн, построен в четырнадцатом веке. Какая там Часовня Святого Креста! Стены из позолоты и украшены драгоценными камнями и стеклянным орнаментом, купол, как небесный звёздный свод с Луной. А мрачный и неприступный замок-крепость Локет! Его возвели в двенадцатом веке. Там воспроизведена древняя камера пыток. Видели бы вы замок Мельник! В нём доживали свои годы надоевшие монархам жёны. Когда рождался наследник, королева была уже не нужна. Но жизнь в замке всегда была весёлой и беззаботной…

Юноша устроился поудобнее, тело его, сбросив напряжение, расслабилось.

— Такого со мной еще никогда не случалось, — сказал, будто оправдываясь.

– Я поняла, прервала рассказ Яны Ольга Аркадьевна. – Значит, ваш возлюбленный тоже владеет замком?

Кларе хотелось плакать. Слезы наворачивались на глаза, вроде бы и хочется, и как-то глупо. Она ни на миг не усомнилась: все складывалось просто замечательно. И то, что она ехала именно в этом пустом сто шестьдесят восьмом, и что встретилась с ним, а что это кому-то не понравилось, так что с того? Пусть теперь они звонят во все колокола, пусть судачат на каждом углу. Пусть. Все просто прекрасно. Единственно, что огорчало: они выйдут из автобуса, его рука отпустит и больше не сожмет ее руку.

– Да. Он унаследовал свой родовой замок. В него можно записаться на экскурсию.

— Мне страшно, — пролепетала она. — Надо было хотя бы пару фиалок приколоть к блузке, что ли.

– Экскурсия – это, конечно, замечательно, – вздохнула психологиня. – И вы вместе?

Он поглядел на нее, окинул взглядом ее блузку, простую, гладкую, безо всяких рисунков и украшений.

– Несколько лет страсти и любви. То я у Карла, то он у меня…

— Иногда, под настроение, я прикалываю к лацкану букетик жасмина, — сказал он. — А сегодня выскочил из дому просто так.

– Не женился? – поняла Ольга Аркадьевна.

— Жаль. Ну мы ведь все равно едем в Ретиро.

– Как вам сказать… Замучил предложением любви и брака. Я не готова снова замуж, – вздохнула Яна.

— Конечно, едем в Ретиро.

– Несоответствие, не должно так быть, правда… – странно щёлкнул агрегат.

Вот такой диалог, маленький, слабенький. И они его трепетно поддерживали и берегли.

– Конечно, правда! – обрадовалась Яна, понимая, что она впервые на одной волне с этим железными чудовищем. – Я стараюсь вообще не врать.

— Не могли бы вы немного приоткрыть окно? Здесь просто нечем дышать, я задыхаюсь.

– А почему не выйти-то замуж за владельца замка? – не поняла Ольга Аркадьевна. – Или вы царя ждёте?

– Всё не так просто. Есть множество нюансов. Мне обязательно надо было родить Карлу наследника, ведь иначе прервётся его род! Этот ребёнок никогда бы не покинул Чехию и был обязан жить в этом замке до конца дней своих. Можете смеяться, но я – патриотка. Я не хочу жить на чужбине, и мне не двадцать лет – я не хотела еще рожать. Жить в замке надо по строго заведённым правилам – этикет и всё такое. Я к этому не готова.

Он с удивлением посмотрел на нее, потому как казалось, что ее трясет от холода. Кондуктор болтал о чем-то с водителем, время от времени поглядывал на пассажиров, все еще следил за ними вполглаза. Автобус между тем, не задерживаясь после происшествия на переезде, уже свернул к Каннингу[11] и Санта-Фе[12].

– Вы влюбились в другого? – высказала догадку Ольга Аркадьевна.

— Там окно не открывается, — заметил кондуктор. — Вы же видите: это единственное место в автобусе у аварийного выхода.

– Похоть… Разврат… Современные нравы… – протрещало чудовище.

— А-а-а, — протянула Клара.

– Вовсе нет. Я рассталась с Карлом, потому что не готова взять на себя столь обременительные обязательства и, в частности, по продолжению рода.

— Мы можем пересесть на другое.

Яна увидела как высоко взлетели брови психологини.

— Нет-нет, — воскликнула она и крепче сжала пальцы его руки, едва он попытался встать. — Не стоит привлекать внимание.

– Вы ушли… от князя?

— Ну хорошо, тогда давайте откроем другое окно, впереди.

– Да.

— Нет, пожалуйста, не надо.

– А он как принял ваш уход?

Он подождал немного в надежде, что Клара продолжит разговор, но она молчала, она просто сидела, такая маленькая и беззащитная на своем местечке у окошка, сидела, глядя куда-то в сторону, мимо него, дабы не привлекать даже малейшего внимания кондуктора и водителя, от яростных взглядов которых их окатывало то ледяной волной, то испепеляющим жаром. Юноша и другую руку положил на колено Кларе, она положила сверху свою, и оба продолжили тайный разговор, скрытый от посторонних, разговор сплетенных пальцев и нежно ласкающих друг друга рук.

– Спокойно… – пожала плечами Яна. – С европейским хладнокровием. Шло время, он навещал меня, дарил подарки, добивался. А я – кремень. И он женился на молодой девушке, родил наследника и быстро развёлся. Он опять появился в моей жизни и предложил быть вместе, но теперь без условия родить сына.

— Иногда так бывает: становишься такой рассеянной, — робко пролепетала Клара. — Думаешь, будто все знаешь, умеешь, вдруг раз — и все забываешь.

— Мы об этом и не догадываемся.

– А вы?

— Правильно, но между тем так оно и есть. Вот, например, все так пристально смотрели, особенно те две девчонки, и мне стало так плохо.

– Я?! – поправила прическу Яна. – Скажите, как можно относиться к человеку, который так обращается с женщинами? Женился, добился своего – ему родили наследника – и отвалил. Как говорится – все свободны! Это нормально? Он же предал женщину, которая доверилась ему и родила от него. Карл – предатель.

— Да, они были просто несносны, — выпалил он. — Вы видели: они будто сговорились между собой, когда буравили нас глазами?

– Бог велит прощать, – встрял металлический ящик.

— А хризантемы и георгины? — сказала Клара. — Они тоже чванились.

– Я не могу. Нет, я простила, я готова была по дружески, но Карл не согласился. Ему требовалось большее, а я уже не могла. Не могу я ложиться в постель после других женщин. Такой вот минус характера.

— Все потому, что их хозяева им позволяли это делать, — добавил юноша возбужденно. — Этот старик с птичьим лицом и жеваными гвоздиками, тот, что сидел рядом со мной. И те, сзади. Вы полагаете, что они?..

– И вы были одна? Страдали? – догадалась психолог.

— Все, абсолютно все, — сказала Клара. — Только вошла, сразу их увидела. Я села на углу Ногойи и авениды Сан-Мартин, обернулась и увидела, что все, все…

– Страдала? Чего ради? – удивилась Цветкова. – Я могу страдать от ревности, но это пока я в отношениях с мужчиной… Если я его отпускаю, то и из сердца, и из души отпускаю, и мне уже всё равно. Не люблю – не ревную. Даже рада, если бывшие мои мужчины счастливы. Вот и Ричард всё же нашел себе добрую, домашнюю Людмилу и радостно живёт с ней. Моя вина за его разбитое сердце отступает, ведь сердце продолжает любить, значит, оно не совсем погибло?

— Ладно, Бог с ними, они уже вышли.

– Вас задевает, что мужчины, которые вас любили, находят других женщин? – Ольга Аркадьевна посмотрела на Яну.

Пуэйрредон[13], резко затормозили. Смуглый полицейский вышел из застекленной будки на перекресток и кого-то отчитывал. Водитель проворно выпорхнул из своего кресла, и хотя кондуктор попытался было схватить его за рукав, решительно выскочил из автобуса, пошел по дороге, потом вдруг остановился, робко и внимательно поглядывая то на полицейского, то на нарушителя, облизывая пересохшие губы.

– Нет.

— Эй, ну-ка пропусти! — заорал что было сил кондуктор. Позади автобуса взревел десяток автомобильных гудков, водитель поспешил вернуться на свое место. Кондуктор что-то шепнул ему на ухо, беспрестанно оглядываясь на пассажиров.

– Правда… Кошмар… – скрипнул агрегат.

— Если бы вас не было рядом… — прошептала Клара. — Если бы вас не было рядом, они бы меня, наверное, высадили.

– Заткнись!

— Но вы ведь едете в Ретиро, — удивленно сказал он.

– Грубость!.. Хамство!.. – не сдавалась машина.

— Да, конечно, у меня там встреча. Не важно, они бы все равно меня высадили.

– А знаете почему? – прищурилась Яна.

— У меня билет за пятнадцать, — сказал он. — До Ретиро.

– Хотелось бы…

— У меня тоже. Беда в том, что если выйдешь, то следующий автобус…

– Они по-прежнему любят меня, но им тоже надо как-то жить, – ответила Цветкова.

— Понятно, впрочем, пожалуй, так было бы лучше.

– И сколько у вас было мужчин? – спросила машина.

— Конечно лучше. Особенно если ехать так, как сегодня. Видали таких работников?

— Что-то невообразимое. Утомили больше, чем поездка.

– Не сильно ли вы зациклились на моей личной жизни? Это каким образом поможет моему резюме, которое я не собираюсь составлять? Я словно в театре абсурда, – поджала губы Цветкова. – Да, мужчины у меня были… Я же живая женщина… Пока…

– Почему «пока»? – поинтересовался агрегат.

Свежий, чистый ветерок гулял по салону автобуса, проехали мимо старого розария перед Музеем, мимо нового юридического факультета, и сто шестьдесят восьмой, прибавив газу на Леандро-Алем[14], помчался как бешеный. Два раза их останавливала дорожная полиция, водитель порывался выскочить, едва не набрасываясь на патруль. Во второй раз кондуктор не выдержал, встал перед ним, заслонив выход, и накинулся на водителя с такими ругательствами, что можно было подумать, будто водитель хотел наброситься именно на кондуктора. Кларе хотелось поджать ноги, подтянуть их до самой груди, съежиться, руки юноши резко освободились от ее рук, он весь напрягся, так что проступили вены. Клара еще никогда не видела, как мужская рука сжимается в кулак, завороженно следила она за этим чудесным превращением со смешанным чувством уверенности и покоя, переходящего почти в ужас. Все это время они не умолкая говорили о поездках, о заторах у Майской площади[15], о людской грубости и о терпении. Наконец умолкли. Разглядывали тянувшуюся за окном стену железнодорожного вокзала, юноша достал бумажник, с серьезным видом стали сследовать содержимое, пальцы его слегка подрагивали.

– А ты, парниша, умнеешь на глазах. Оговорка по Фрейду. Да, я сейчас влюблена. Моё чувство – это не как поездка в сказочном кабриолете к тёплому морю, а как дикая езда на байке с чувством, что вот-вот вмажешься в каменную стену… Моего любимого зовут Мартин Романович Вейкин. И я хочу за него замуж. Странно, что ты железяка, не отмечаешь, что снова слышишь не имя, а набор звуков. Мартин – самый лучший мужчина на свете. Он, словно ветер, поднял меня на сильных крыльях к небесам. Он – моё солнце, моя улыбка, моя жизнь.

— Ну вот, — сказала Клара, выпрямившись. — Уже приехали.

– Он ветер? Ураган? – уточнила Ольга Аркадьевна.

— Да. Послушайте, только свернем на Ретиро, сразу встаем и идем к выходу.

Яна смерила ее странным взглядом.

— Хорошо, когда свернем на площадь.

– Он – воздушная стихия, он – огонь. Мартин живёт так, словно каждый день – последний, и меня без остатка сжёг до последней молекулы. В нём сошлось всё, что я, как в мозаике, собирала в других мужчинах. Я не думала даже, что такое возможно, ведь я не молоденькая девчонка. Он добр, остроумен, сексуален, умён. Он надёжен, как крепость, и умеет рисковать. У него самые лучистые и темные глаза на свете, густые, вьющиеся локоны темно-каштанового цвета и родное лицо с высокими скулами и родинками… Он – чудо, он поцелован богом солнца и мной…

— Точно. Остановка там, у Английской башни. Вы выйдете первой.

– Вы были вместе? – прервала психолог панагирик.

— О, это не обязательно.

– О, да…

— Нет, обязательно. Я буду сзади, за вашей спиной, на всякий случай. Как только подойдем к двери, я задержусь. Только выходите быстро. Я — следом за вами.

– И что опять не так?

— Хорошо, спасибо, — сказала Клара и с благодарностью посмотрела на него.

– Мой характер. Я никогда не связалась бы с женатым мужчиной и не стала бы разрушать семью.

– Он оказался женат? – ахнула Ольга Аркадьевна.

Она перебирала детали плана, уткнувшись взглядом в ноги, то и дело поглядывала на проход между сиденьями. Сто шестьдесят восьмой накатом въехал на площадь; стекла задрожали, когда автобус повернул на полном ходу, не сбавляя скорости, въехал на брусчатку мостовой, при этом задев бордюр. Юноша одним прыжком вскочил со своего места и оказался около выхода, Клара отстала на шаг, спустилась на одну ступеньку и встала вплотную к дверям, юноша развернулся, загородив собой проход, защищая Клару. Та неотрывно следила за дверью, разглядывала черный резиновый кант и грязные прямоугольные стекла; она смотрела только на это и не желала оборачиваться, ее трясло от страха. Кожей она ощущала прерывистое, взволнованное дыхание спутника. Автобус резко затормозил, дернулся, пассажиры едва удержались на ногах. Двери открылись, водитель бросился через проход к пассажирам, протянул к ним руку. Клара первой выпрыгнула из дверей, обернулась, увидела: следом за ней выпрыгнул юноша; тотчас двери с недовольным ворчанием захлопнулись и прищемили руку шофера. Из дверей, отороченных резиновым кантом, торчали побелевшие, скрюченные пальцы. Сквозь окошко Клара заметила, что кондуктор перегнулся через руль, попытался дотянуться до рычага, открывающего двери.

– Он не знал этого… когда мы были вместе. Его жена Настя погибла шесть лет назад до нашей встречи. А оказалось, что она все эти годы провела в руках маньяка. Бедную женщину с моей помощью спасли, конечно, в жутком физическом и психическом расстройстве. Семья воссоединилась. Мартин был раздавлен, он не знал, что делать, как поступить. Я избавила его от этого мучительного выбора. Я ушла. Соперничать с женщиной, которая прошла ад и выжила, благодаря мыслям о муже? Я, конечно, та еще штучка, но я не монстр.

Юноша взял ее за руку, и они быстро пошли по улице, на которой было великое множество детей и торговцев мороженым. Шли молча, не глядя друг на друга и по сторонам, нервная, счастливая дрожь пробегала по телу. Клара просто шагала, без цели, почти не замечая клумб, уличных музыкантов, порывов ветерка, который доносил едва уловимый свежий аромат реки, что маячила где-то впереди. На площади, на другом ее конце, торговал цветочник. Они остановились у его лотка. Лоток с корзинами, а в них — букеты, те самые цветы, о каких они мечтали в автобусе. Один букетик юноша протянул Кларе, отдал и свой, пока вытаскивал бумажник и расплачивался.

– И вы любите Мартина до сих пор?

И когда они вновь тронулись в путь (юноша уже не держал Клару за руку), каждый из них нес свой букетик и оба были счастливы.

– Я люблю впервые в жизни и буду любить его всегда, – заявила Цветкова совершенно твёрдо. Ну же… подтверди, железяка. А почему устройство молчит? – возбуждённо спросила Цветкова, взглянув на застывший квадратный ящик.

Ольга Аркадьевна метнулась к машине.

– Дьявол! Что это… – Она принялась нажимать на какие-то кнопки, включать и выключать тумблеры, стучать по машине рукой. – Он отключился. Нет, всё серьёзнее… Чёрт! Вы сломали наш прибор!

– Я? Сломала? – вытаращила глаза Яна. – Не вы ли лупили машину всё время под столом ногой?

– Господи, впервые такое! Извините, но заключение вы сегодня не получите! Сейчас я вызову специалиста, а заключение мы вышлем по почте, – побледнела психолог.

– Очень буду ждать. А то без вашей бумажки ни резюме написать, ни анкету заполнить. А еще я позвоню подруге и, конечно, выскажу ей всё, что думаю о вашем бесполезном сеансе выворачивания души наизнанку, – сказала ей Яна, встала и с гордо поднятой головой вышла из этого странного кабинета.

Глава 2

Перед майскими праздниками Яна встретилась со своей подругой Асей в кафе, где они частенько встречались во время обеда.

Ася вздохнула:

– Смотрю я на нас… Работа, работа… А ведь знаменателем надо ставить «жизнь проходит… жизнь проходит…»

– Нет! – сразу же прервала ее Яна. – Трудоголик у нас – это ты! Я отношусь к служебным обязанностям явно не с таким рвением.

– Можно ли быть хозяйкой стоматологической клиники, отвечать за здоровье пациентов и не быть при этом трудоголиком? – удивилась Ася. – Я боюсь за доверившихся тебе пациентов.

– Представь себе – можно! Если у тебя отменный коллектив, все врачи – профессионалы высокого класса и ты можешь доверять своим сотрудникам больше, чем себе, то всё будет хорошо. У нас дружный коллектив, почти семья. Никто не ворует, нет никакой текучки. Я могу быть спокойна, даже если сама на работу не выхожу. Приём больных я давно не веду, а административные и бухгалтерские дела вместе со мной очень хорошо решает бухгалтер клиники; так что если меня нет, то… ничего не остановится.

– Хорошо тебе, сама себе хозяйка, а я человек системы. Назначен суд у твоего клиента ровно в одиннадцать такого-то числа – будьте любезны не опоздать. И никто взамен меня – адвоката – не придёт. Я гонорар получила, и, будь любезна, отработай его, – пожаловалась на свою судьбу Ася.

Ася Юрьевна Кудина была очень хорошим адвокатом. Выглядела она обычно на все сто. Деловой стиль в одежде подчёркивали строгое каре, светлые шёлковые блузки, фирменные костюмы и изящные туфельки. Она пользовалась повышенным вниманием мужчин и не пренебрегала любовными связями как с солидными мужчинами, так и с пылкими юношами, среди которых попадались и альфонсы.

В компанию подруг затесался и дружил с ними один неординарный человек, майор, сотрудник полиции. Звали его Виталий Николаевич Лебедев. Был он не женат и не очень презентабелен внешне – очень тщательно следить за собой у него просто не хватало времени. Ася над ним частенько подтрунивала: «сыщика ноги кормят», а он огрызался, называя ее «адвокатурой, которая вредит обществу» и отпускает преступников на свободу. Отношения между ними были странные.