Брата Бенедикта там не оказалось.

— Не забывая о своих интересах.

После обеда Бенжамен решил прекратить изучение новых поступлений. Разум подсказывал ему, что ничего неожиданного он не обнаружит. Но поскольку бумаги все еще лежали посреди комнаты, отведенной под архив, он быстро стал перекладывать всю кучу в свободный угол, где она должна была дожидаться своего часа. Окинув взглядом помещение, загроможденное ящиками, коробками и просто стопками разномастных документов, он готов был биться об заклад, что час этот настанет не скоро. «Невостребованная гора», как выразился отец настоятель. Бенжамен начал сомневаться, удастся ли ему когда-нибудь отыскать драгоценное свидетельство, которое, возможно, таилось где-то поблизости.

— И это — тоже. А почему нет?

Но когда он оттаскивал одну из последних коробок, у той оторвалось дно, и все содержимое вывалилось на пол. У Бенжамена вырвалось словечко, которое иногда мог позволить себе только брат Бенедикт. Он нагнулся и в раздражении начал кое-как сгребать разбросанные документы в кучу, как вдруг в глаза ему бросилась одна деталь. На середине первой строки в верхней части небрежно скрепленных между собой страниц почерком более крупным, чем остальной текст, были проставлены даты. Он взял наугад один из листков и бегло просмотрел его; потом еще один, еще…

— Не смею осуждать, — сказал крысиный король. — Только я-то ко всей этой истории какое имею отношение?

Может быть, он пока и не нашел драгоценного камня, но уж точно обнаружил жилу, которая могла к нему привести. Все документы были относительно недавними, однако их объединяло одно замечательное свойство: это были балансовые отчеты.

— Самое непосредственное. Я нуждаюсь в помощи. И ты мне в ней не откажешь.

35

В голосе некроманта не было даже намека на вопрос. Он просто констатировал факт. Ставил о нем в известность.

Отчеты были написаны на бумаге и относились к XVIII веку.

Стоя на четвереньках, Бенжамен перевернул кучу листов в поисках более ранних документов. Перед его глазами мелькали годы. Сначала шли отчеты XVII века, потом XVI, потом XV… А в самой последней кучке он обнаружил две небольшие пачки.

Крысиный король покачал головой.

Прилив адреналина приковал Бенжамена к месту. Он замер с протянутыми руками, не в силах дотронуться до ближайшего к нему пакета.

— А если… — вкрадчиво сказал он.

У него, таким образом, было время рассмотреть добычу. Пачки были обернуты в одинаковую плотную коричневую бумагу и крест-накрест перевязаны веревкой.

— Нет. — В голосе некроманта слышался металл. — Ты не откажешься. Позвать еще раз того же самого зомби?

Так и не притронувшись к ним, молодой человек встал и, пятясь, добрался до стола, не отрывая взгляд от своей находки. Если в этих пачках и в самом деле были документы, их формат был ему известен. Бенжамен взял ножницы, вернулся на прежнее место и преклонил колени, словно перед святыней. С большим трудом он перерезал веревку первого пакета. Она поддалась с сухим треском. Бенжамен осторожно развернул старую бумагу и смог наконец увидеть, что она скрывала.

Первый же лист как две капли воды походил на знаменитый отчет 1229 года. Это был баланс 1161 года. У Бенжамена задрожали руки, на лбу выступили капли пота.

— А он…

Он едва не вскрикнул, но вовремя сдержался.

Юноша заметил, что в левом верхнем углу первого пергамента было отверстие, и он был связан с остальными коротенькой веревочкой. Судя по всему, отчеты подбирали в пачки по годам и сшивали в некое подобие тетрадок. Он взял первую тетрадку: она доходила до 1180 года. По толщине следующей он понял, что в ней тоже около двадцати страниц. Он положил ее на место и взялся сразу за четвертую связку, начинавшуюся с отчета за 1221 год.

— Да, да, он был доставлен сюда. Я сделал ему такое же предложение, и он отказался. Можешь догадаться, к чему это привело?

По логике вещей разгадка или какая-то часть того, о чем он мечтал бессонными ночами, должна была находиться здесь, в этой пачке. Потому что если в отчете за 1229 год скрывалась четвертая страница загадочной истории, то первая ее страница должна была располагаться между строк отчета за год 1226-й.

По-другому и быть не могло.

Крысиный король вонзил когти в подлокотник кресла. Теперь, стоило ему сделать еще одно движение, и они будут безжалостно вспороты.

От волнения у Бенжамена помутнело в глазах, он предпочел подняться и сесть за стол. Зажег лампу и положил тетрадку перед собой, не решаясь ее раскрыть, вынул из кармана свой лист, который так и не успел накануне отдать брату Бенедикту, и положил рядом с другими. Происхождение маленького надрыва, обнаруженного им ранее в верхнем левом углу, получило свое объяснение.

Безжалостность. Хорошее слово. Прекрасно совмещающееся со словом «месть».

Однажды отчет за 1229 год выскочил из своей связки, а потом превратности судьбы бросали его из пачки в пачку, прежде чем он осел среди документов, не имевших к нему никакого отношения. Теперь оставалось выяснить, одному ли ему была уготована такая судьба, была ли это случайность или чей-то умысел.

Уже собравшись было перевернуть страницу, датированную 1221 годом, Бенжамен замер.

— Ну, так как? — спросил некромант.

— Почерк! — прошептал он.

— Хорошо, я согласен, — сказал крысиный король. — Я тебе помогу. Но…

— Я потом об этом пожалею? — небрежно сказал некромант.

Перед ним лежало неопровержимое доказательство того, что прежде было только предположением. Автор таинственного послания, записанного между строк отчета 1229 года, и составитель баланса за 1221 год были одним и тем же лицом. А человек, кому в то время было поручено это дело, имел имя: брат Шарль.

— Да.

Ободренный первым открытием, Бенжамен перевернул страницу и взглянул на отчет следующего года.

Почерк был тот же. Послушник тотчас понял, что это означало. Балансовый отчет составляется только по истечении года, и если брат Шарль успел составить отчет за 1222 год, это значит, что в начале 1223 года он все еще занимал должность счетовода.

— Ты знаешь, сколько раз я слышал нечто подобное? Тысячи раз. И ни одно из обещаний не было выполнено.

Отчет за 1223 год подтвердил опасения Бенжамена: его составлял уже не брат Шарль. Как и следовало ожидать, его тоже не стало. Но имя того, кто писал отчет за этот и за два последующих года, было также известно. Брата Шарля заменил отец де Карлюс, и это неудивительно. После того, что стыдливо можно было назвать событиями, ему пришлось лично вести отчетность до самой своей смерти.

Бенжамен еще немного помедлил. Приближался момент истины. Манускрипты, которые он жаждал увидеть, должны были быть рядом, но их могли и вынуть из связки.

— Это не простое обещание. Оно дано крысой, а крысы, как известно, обещания выполняют. Особенно — такие. Тем или иным образом, но ты поплатишься.

Он резко перевернул страницу, датированную 1225 годом.

Его первой мыслью была мысль о бутылке с водой. Молодой человек наклонился проверить, стоит ли она на прежнем месте у ножки стола. Не спуская глаз с новой страницы, опустил руку и поднял бутылку на стол, несмотря на царивший там беспорядок, без труда отыскал кисточку, тщательно ее разгладил и обмакнул в воду. С бьющимся сердцем, словно вдохновенный художник, который знает, что следующий мазок изменит всю картину, он осторожно провел кистью под первой строкой отчета за 1226 год от Рождества Христова.

Как и в первый раз, на листе сразу же проступили невидимые ранее слова. Бенжамен закрыл глаза, сдерживая слезы радости. Когда он снова раскрыл их, то не смог удержаться и произнес вслух первое предложение. Оно было коротким, но значительным: «Anima mea, te testificor».[7]

Молодой человек не стал читать дальше, решив ради удобства сначала проявить все фрагменты, а потом перевести одним махом. Он смочил водой промежутки между строками на первой странице, потом на следующей, а затем и на странице, относящейся к 1228 году. Дойдя до конца этой страницы и перевернув ее, он обнаружил, что дальше следует год 1230-й. К счастью, из связки по одному только Богу известной причине вылетел лишь найденный им лист, и теперь Бенжамен мог рассчитывать восстановить весь текст.

Но очень скоро, уже на последней трети отчета за 1230 год, он обнаружил, что слова перестали проступать. Для очистки совести Бенжамен смочил несколько строк в отчете 1231 года, но ничего больше не обнаружил.

Бенжамен разрезал веревочку, соединявшую страницы, вынул четыре листа, сложил их по порядку и начал читать.

Закончив, медленно поднял голову. Взгляд метался в поисках опоры, но так и не смог ни на чем остановиться.

— Де Карлюс бросил черный камень, — вот все, что он смог выдавить из себя.

36

— Поживем — увидим, — промолвил некромант. — Поживем — увидим.

Прежде чем приступить к письменному переводу, Бенжамен раз десять перечитал всю историю с начала и до конца. Его последняя версия, стройностью которой он так гордился, была почти разбита, но радость оттого, что нашелся полный текст, была гораздо сильнее разочарования. Он взвешивал каждое слово, стараясь передать брату Бенедикту мельчайшие оттенки смысла. Он чувствовал себя виноватым, что возвел накануне напраслину на большого монаха, но так и не смог окончательно отрешиться от подозрений на его счет. Несмотря на это, мысль о том, чтобы скрыть от напарника обретенное сокровище, даже не пришла ему в голову. Молодой человек хотел как можно скорее поделиться с ним своим открытием, потому что хотя он и подобрался совсем близко к разгадке, но все еще нуждался в помощи.

38

К счастью, вечером брат Бенедикт наконец появился в трапезной. Бенжамен, заметив, как тот усаживается на свое обычное место в противоположном ряду справа, приложил все усилия, чтобы не показать испытанного облегчения. Когда большой монах налил себе полный бокал вина, подавая своему компаньону условный знак, Бенжамен спокойно ответил тем же, даже не взглянув в его сторону. Главное, подтверждение было получено. Бенжамен улыбнулся: брат Бенедикт и не подозревал, что его ожидает.

— Ну ладно, — сказал дракон. — А дальше?

Этим вечером большой монах явился раньше обычного, но Бенжамен не позволил ему застать себя врасплох. Как только закончилась последняя служба, он тотчас направился в свою келью готовиться к предстоящей встрече. Прошедший день был слишком удачным, а радость слишком сильной, и он не желал лишать себя еще одного, последнего удовольствия.

— Дальше все было очень просто. Синдбад спустился с балкона и был таков. Бриллиант он продал и разбогател, а на принцессе женился. Они жили счастливо. У них были дети.

— Все?

Он решил немного помучить напарника, прежде чем все ему выложит.

— Все.

— Но ведь это же бред, — сказал дракон. — Чистейшая чепуха. Так не бывает.

Как только брат Бенедикт вошел, молодой человек предложил ему стул и заговорил, не давая гостю и рта раскрыть:

— А я разве обещал рассказывать тебе чистую правду? Это всего лишь сказка.

— Ну что, брат мой? Мне стало известно, что наш аббат сумел-таки вас отловить вчера ночью. Кажется, вы были в маленькой часовне?

— Но даже в сказке должна быть какая-то логика. А тут — ни складу, ни ладу.

Мрачно взглянув на голову дракона, джинн спросил:

— Вы хорошо информированы, друг мой, — ответил монах, которого все это очень забавляло. — Добрейший отец Антоний нашел меня у алтаря святого Франциска, где я молился о прощении моих бесчисленных грехов, прежних и новых! Конечно, я немного запыхался, потому что пришлось бежать, чтобы оказаться там раньше него, но, кажется, мне удалось-таки поговорить с ним так, что он ничего не заподозрил. В этом исключительно ваша заслуга: я успел получить от вас великолепный урок драматического искусства.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вот возьмем, к примеру, женитьбу. Ты и в самом деле веришь, будто, женившись, можно обрести счастье?

Взглянув на него с интересом, джинн спросил:

— А не будет ли нескромным спросить, что ему от вас было надо?

— Судя по всему, ты был женат?

— Ну да, — неохотно признался дракон. — Был. Только это сейчас не имеет ни малейшего значения. Мы вообще, кажется, разговаривали не о моей жизни, а о рассказанной тобой сказке.

Брат Бенедикт улыбнулся еще шире:

Джинн мысленно сделал пометку. Женитьба. Надо запомнить. Может быть, это ему в будущем пригодится. А пока…

— Ничего особенного, успокойтесь. Вы же знаете, что наша колокольня нуждается в серьезном ремонте. Так вот, он послал меня вести переговоры с приглашенной нами фирмой относительно сметы и расценок. Настоятель посчитал, что я понимаю в этом больше всех, хотя это здесь совсем не трудно, между нами говоря. Я приятнейшим образом провел время вне монастырских стен. Надо сказать, что мы затеваем большую стройку, так что подрядчики приняли меня очень хорошо. После того как мы все обсудили и я подтвердил заказ, меня сначала повели в хороший ресторан, а потом отвезли на разрушенную старинную ферму, камни от которой пойдут на ремонт. Что вы об этом скажете?

— Хорошо, какие еще в ней есть несуразности? — спросил он. — Назови еще хотя бы одну.

— Я вам почти завидую, — ответил послушник.

— Запросто. Вот возьмем бриллиант. Зачем его было продавать? Не понимаю, каким может быть богатство, если это не драгоценные камни?

Джинн ухмыльнулся.

Большой монах не смог оценить истинное значение слова «почти».

— Так ты, стало быть, почти ничего не знаешь о людях?

— Ну a вы? Зачем он вызвал вас в такую рань, что он собирался вам сказать?

Бенжамен приготовил ответ на этот вопрос заранее.

— А ты очень много знаешь о полевых мышах? Видишь ли, мне не так уж часто приходится сталкиваться с людьми. Большую часть времени я провожу под землей. Глубоко под землей.

— Зачем же ты тогда выбрался на поверхность сейчас?

— Меня тоже побаловали, если можно это так называть! Меня вызвали для уборки в хорошо известном вам месте, в той комнатушке, что примыкает к кабинету настоятеля. Отец Антоний решил наконец навести там порядок. Как видите, сегодня мы оба выполняли особые поручения, каждый в своей любимой области, и мы оба в конечном счете прекрасно провели день.

— Ну-у-у…

— Можешь мне довериться, я никому не проговорюсь, — сказал джинн.

Бенжамен нарочно добавил в свои слова малую толику досады, желая ввести собеседника в заблуждение. Внутренне он почти поверил в то, что говорил. Может быть, он действительно был прирожденным актером, не нашедшим своего призвания? А игра, которую он вел, оттягивая момент, когда можно будет все рассказать товарищу, вызывала в нем почти такие же сильные чувства, как те, что он испытал, обнаружив среди бумажного барахла связки драгоценных отчетов.

Дракон бросило на него испытующий взгляд, пару раз открыл пасть, словно готовясь что-то сказать, но так и не решился это сделать.

— Давай, давай, выкладывай, — поторопил его джинн.

Бенжамен подумал, что в этом и заключается удовольствие делать подарки: всячески оттягивать момент вручения желаемого, зная, что очень скоро тот, кому предназначен твой дар, удивленно замрет, широко раскрыв глаза от восхищения.

— А ты точно никому не скажешь?

Продлевая таким образом собственное удовольствие, Бенжамен в некотором смысле предавался греху сладострастия.

— Точно.

— Зависть — дурное чувство, — заметил брат Бенедикт, все еще ни о чем не догадываясь. — Испокон веков самая тяжелая работа достается послушникам, а редкие дела на воле — старым монахам вроде меня. По-моему, это правильно. Ну что, кладовка пробудила в вас приятные воспоминания?

— Клянись.

— Я вспомнил одну из самых значительных страниц моей монастырской жизни! — заверил его Бенжамен, улыбаясь. — Но вы меня не так поняли. Я не жалуюсь на работу, которая мне поручена, напротив, у меня нет ни малейшего желания куда-нибудь выходить. Особенно теперь, — заключил он, сделав несколько театральную паузу.

— Ах, ну конечно… Носиком своей лампы клянусь сохранить твою тайну. Достаточно?

Кажется, он переборщил с двусмысленными намеками: большой монах нахмурился и внимательно вгляделся в собеседника.

Еще немного подумав, дракон сказал:

— Рад слышать, брат мой, — ответил он с сомнением в голосе, — но позвольте и мне кое о чем вас спросить. Мне известно, как близко к сердцу принимаете вы наши поиски, как много сил в них вкладываете, понимаю, что в этом есть и доля моей вины, но в чем состоит ваше призвание? Я хочу сказать… Считаете ли вы, что жизнь в аскезе будет удовлетворять вас и тогда, когда мы наконец найдем истину, к которой стремимся?

— Ладно, сойдет. С пивом.

— С пивом? Откуда у вас там, под землей, пиво?

На Бенжамена этот вопрос подействовал как холодный душ. До сих пор он веселился от души. День прошел великолепно, был исполнен эмоций, интриг и удовольствия, как вдруг его компаньон бросил ему в лицо этот проклятый вопрос. Он так старался не думать об этом, что ему почти удалось забыть. Молодой человек с трудом выдавил из себя улыбку, полную досады. Он так радовался, собираясь застать собеседника врасплох, и вдруг такое!.. Надо было признать, что он попался первым. Юноша решил, что не стоит обижаться на большого монаха. Тот был прав: нельзя было забывать о главном, ради чего он оказался в обители.

— А куда оно денется? Самое настоящее, с ядреным известняком и классическим горьковатым привкусом растертого в пыль кварца.

Заметив, как потемнело лицо послушника, брат Бенедикт попытался извиниться:

— Понятно, — сказал джинн. — Ну, а теперь — выкладывай. Так по каким причинам тебя вынесло на поверхность земли?

— Я понимаю, что лезу куда не следует. Простите, брат мой, это меня не касается.

— Подвиг, — сказал дракон.

— Что?

— Нет-нет, — перебил его Бенжамен, — не стоит так думать. Я даже рад, что вы задали этот вопрос. Мой духовный отец не смог бы этого сделать! Просто вы застали меня врасплох. Не скрою, я сам часто думал об этом, особенно поначалу, когда осознал, какое место в моей жизни стала занимать наша тайна. Но правда заключается в том, что в последнее время я старался отложить решение… на потом. Хочу быть с вами откровенным, хотя, быть может, мои объяснения покажутся вам весьма расплывчатыми. Когда я пришел в монастырь, меня занимало и терзало — я не преувеличиваю — множество экзистенциальных проблем. Я страдал умственным параличом, если хотите. Мне казалось, что для того, чтобы окончательно освободиться от этого груза, не хватит и целой жизни, проведенной в монастыре. Но для меня это был единственно возможный способ смягчить боль, единственная надежда обрести когда-нибудь спокойствие и безмятежность. Вот какие эгоистические чувства руководили мной на самом деле. Не Господь призвал меня к себе, я сам пришел сюда просить Его о помощи. Он был моим последним шансом. А потом, едва обосновавшись здесь, я наткнулся на тайну. Она стала для меня чудодейственным лекарством, освобождением. С каждым днем проблемы, которые я считал неодолимыми, исчезали одна за другой. Просто я обрел цель. И теперь, если завтра мы достигнем ее, не знаю, что будет со мной. Конечно, в жизни образуется пустота, но говорят, что природа не терпит пустоты! Может быть, я снова начну духовные поиски, чтобы утишить возрождающуюся боль, но, возможно, я отправлюсь на поиски других приключений. Что бы ни случилось, эта тайна сослужила мне хорошую службу, изменила меня, потому что я даже не представлял, что жизнь может быть настолько полной. Раньше я пассивно ожидал, что мне все объяснят, что смысл жизни явится сам собой. А теперь мне кажется, что надо самому ставить себе цели, придавать осмысленность своему существованию.

— Я должен совершить нечто… поступок, подвиг. Я должен совершить нечто трудное и опасное, иначе не смогу вернуться к своему племени. Иначе мне не быть королем.

После долгого молчания брат Бенедикт кивнул:

39

— Благодарю вас за искренность, мой мальчик. Будьте уверены, если мы сможем завершить наш труд, я хочу сказать… в день, когда образуется большая пустота, каков бы ни был ваш выбор, вы можете рассчитывать на меня, на то, что я помогу вам начать все сначала. Признаюсь, вы удивили меня своей исповедью больше, чем я вас своим вопросом. Я приписывал вашу увлеченность этой историей вашей молодости. Я и не подозревал, что она играет в вашей жизни такую важную роль.

Теперь они сидели в уютной гостиной возле камина. Некромант зажег палочку дерева флю и время от времени подносил ее к лицу, чтобы вдохнуть очередную порцию дыма. Крысиный король, так и не расставшийся с бокалом, поставил его на подлокотник кресла и смотрел на полыхавший в камине огонь.

— Но вам предстоит узнать кое-что еще более удивительное, брат мой! — торопливо ответил Бенжамен, стараясь как можно скорее закрыть тему и перейти к повестке дня.

— Думаю, у тебя есть вопросы, — сказал некромант. — Теперь, после того как мы выяснили, что мы работаем вместе, я могу на них ответить. Конечно, не на все, но… на некоторые.

Он открыл ящик, вытащил из него аккуратно исписанный с двух сторон лист бумаги и положил его на стол перед монахом.

— Это вам, — просто сказал он. — Подарок! День, когда образуется большая пустота, как вы выразились, все ближе и ближе.

Быстро взглянув на некроманта, крысиный король улыбнулся, показав длинные острые клыки, и спросил:

Бенжамен был вознагражден: брат Бенедикт удивленно замер, широко раскрыв глаза от восхищения.

— Как становятся некромантами? Как тебе пришла в голову эта идея — зарабатывать на жизнь, поднимая мертвецов из могил?

Некромант пожал плечами.

37

— А чем она плоха? Работа ничуть не хуже, чем у других. С таким же успехом можно копать ямы, шить обувь, брить лбы. Сообразно полученному от рождения таланту. У меня же талант — возвращать к существованию. Его я и использую, им и кормлюсь.

Он мельком взглянул на листок для того только, чтобы убедиться, что это и в самом деле, возможно, недостающая часть истории.

— Каким образом? — поинтересовался крысиный король. — Что можно заработать на мертвых? Ну да, они могут прислуживать. А дальше? Как ты зарабатываешь деньги?

— Ведь это…

— Именно! — скромно подтвердил Бенжамен.

— Это же просто, — ответил некромант. — Среди умерших немало умельцев, способных после возвращения к существованию приносить неплохой доход. Всякие там гончары, кузнецы, золотых дел мастера. Кроме того, неплохие суммы мне выплачивают несколько правителей государств, соседствующих с моими владениями. Взамен я слежу за тем, чтобы мои слуги не докучали им своим появлением. Понимаешь?

— Вы нашли это сегодня?

— Еще бы, — промолвил крысиный король.

— Текст еще тепленький, только что от переводчика! Я действительно совершенно случайно обнаружил его сегодня после обеда.

— В эту плату входит и мое обещание не трогать усыпальницы знати. Не всякому королю понравится известие о том, что его матушка прислуживает за столом какому-то грязному некроманту.

И Бенжамен все рассказал своему сообщнику.

— Понятно, — сказал крысиный король. — И они безропотно согласились, даже не попытавшись, к примеру… гм… ну, послать против тебя войска?

— Ну же, читайте, прошу вас, — закончил он свое повествование. — Вам понравится, хотя стиль не так уж и хорош. Вы были правы, это действительно рука брата Шарля. У меня есть неопровержимые доказательства. Но наш счетовод, кажется, не в ладах с прошедшим временем глаголов: почти все повествование ведет в настоящем времени. И все тот же средний род для обозначения обвиняемого, так что вопрос остается открытым.

Брат Бенедикт уже опустил было взгляд, собираясь начать читать, но вдруг спохватился:

— Ты видел моих воинов. Их не очень много, но они неуничтожимы. Кроме того, чем больше встретившееся им войско, тем лучше. Если рядом буду находиться я, то каждый убитый враг тут же превращается в моего воина. Понимаешь?

— Вот как? Он так и не назвал имени казненного?

Крысиный король хмыкнул.

— Говорю вам, читайте! Сами увидите…

Некромант не обманывал. Воевать с ним было бессмысленно.

— В таком случае чего тебе еще нужно? У тебя есть царство мертвых, в котором ты являешься полноправным правителем. Ты можешь не бояться нападения соседей. У тебя водится звонкая монета. Чего тебе бояться?

— «Душа моя, ты мой свидетель, — начал монах тихим голосом. — Нас всех поднимают с постели, и мы спускаемся в крипту. Аббат говорит, все очень серьезно. В стенах обители обнаружен посторонний. Это тлетворное создание, порождение сатаны, похититель душ. В звенящей тишине Амори предъявляет нам своего пленника. Ужасно! Господи, сделай так, чтобы все это было сном, и разбуди меня поскорее! Но придется пережить этот кошмар. Почему оно здесь? Кто сделал с ним такое? У него нет волос, но я знаю это лицо; я всегда помню его и узнаю среди сотен других. Такого не может быть! Лукавый смущает мой разум; этот образ умер много лет назад. Я это знаю, но кто еще здесь может знать? И все же оно здесь, передо мной, связанное, распростертое на полу у наших ног, и я вижу его яснее, чем в тот последний раз. Неужели это не сон? Амори вопит, наносит удары. Дом Господень осквернен. Он поворачивается к нам, глаза его мечут молнии. Он требует смерти для демона и его сообщника. Якобы этого требует Бог! Что может знать этот дикарь о воле Божией? А брата Лорана среди нас нет. Его отсутствие доказывает его вину. Где он? Что он натворил? Это не мог быть он. И де Карлюс подчиняется, хуже — он требует суда. Что сталось с ним? И с ним тоже? А что подумают остальные? Они не знают, а я ничего не могу им сказать. Сжальтесь, братья мои, сжальтесь!

— Есть чего, — сказал некромант. — Точнее, кого.

Нам раздают камни, приносят урну. Мне кажется, я теряю сознание: десять черных шаров и только один белый — мой. Бешеные псы. Но я не проявлю слабости, у меня есть преимущество. Смотри, им уже страшно, они следят друг за другом, ищут того, кто положил белый камень, но только я знаю, кто он. Амори выносит приговор: смерть. Она кажется ему слишком мягким наказанием за совершенное преступление: это существо — исчадие ада, и, клянусь, оно должно умереть в лапах своего хозяина, быть похороненным заживо, замурованным в алькове дьявола. Я слышу, как он сулит жертве долгие муки до тех пор, пока тот не назовет имя своего сообщника. Этого он хочет, пожалуй, больше всего на свете. Три дня… Он будет замуровывать проем три дня. Он торжествует.

— Маги? — спросил крысиный король.

— Маги? — удивился некромант.

Нас отпускают, пора охотиться за братом Лораном. Иду вместе с ними, чтобы не выдать себя. Брат Лоран таинственным образом исчез. Я вижу их глаза, впервые слышу их шепот. Братья, возомнившие, что имеют право вершить суд, недостойные, отступившие от принятых обетов по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, какую силу пробудили, какую мощь возродили, какого мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь будет очень долгой, потому что одно наказание потянет за собой другое, одна смерть — много других смертей.

— Ну да, они самые. Ангро-майнью, владелец двадцати пяти миров, в число которых, кстати, входит и этот. Прочие.

Я даю им отсрочку, такую же, какую они дали своей жертве, и обещаю жизнь взамен. Надо помочь им одуматься, ибо я не смирюсь.

Однажды я уже допустил гибель этого существа. Во второй раз я не перенесу ни такого горя, ни такого стыда.

Некромант развел руками.

Anima mea, tu que scis, ito dicere Deo».[8]

— Ему сейчас не до меня. Конечно, бесконечно это продолжаться не будет. Но пока… Нет, пока у меня есть другой враг. Могучий, безжалостный, неотвратимый. И я решил принять кое-какие меры.

Брат Бенедикт медленно положил листок на стол, словно желая дать себе время подумать.

— Ты предусмотрителен.

— Это все? — прошептал он.

— Стараюсь. Моя работа требует этого. Видишь ли, мертвые — очень тяжелый материал для работы. И рядом с ними нужно все время быть начеку. На самом деле они не любят, когда их тревожат. И стоит хотя бы раз зазеваться…

Бенжамен отшатнулся скорее оскорбленно, нежели удивленно, но большой монах продолжил свою речь прежде, чем послушник успел высказать свое возмущение.

Крысиный король взглянул на собеседника и вдруг подумал, что сейчас тот удивительно напоминает ангелочка. Подросшего, отрастившего усы, променявшего молитвы и беспорочный образ жизни на знание всех ее худших сторон, где-то в глубине души страшно довольного собой, таким ловким, хитрым, оборотистым.

— Не надо делать такое лицо! Я вас дразню! Просто великолепно. Непонятно только, с какого конца к этому подступиться! Вы говорите, что это писал брат Шарль. Откуда такая уверенность?

— Стражи, доставившие меня сюда, — сообщил крысиный король, — вели себя разумно. Ко мне, по крайней мере, они злобы не проявляли.

Бенжамен приподнял толстую книгу, лежавшую на углу стола, и вытащил из-под нее несколько маленьких листков бумаги. Он предусмотрительно захватил с собой пять годовых отчетов, предшествовавших странице с 1226 годом.

— А ко мне проявят. Если я хотя бы на минуту потеряю над ними контроль.

— И такое случалось? — вкрадчиво спросил крысиный король.

— Посмотрите, — сказал он, протягивая их собеседнику, — посмотрите на почерк того, кто составлял баланс в 1221 и 1222 годах! А теперь сравните его с тем, которым написан рассказ, обнаруженный между строк отчетов за годы с 1226-го по 1230-й.

— Я до сих пор жив, — сообщил некромант. — Меня невозможно вывести из себя. Не стоит даже пытаться. Понимаешь?

Брат Бенедикт склонился над листками, дабы во всем убедиться лично.

— И в самом деле, сомнений быть не может. Но вот что я думаю, — добавил он, помолчав, — если у брата Шарля было время составить баланс за 1222 год…

— Еще бы. Я это прекрасно уяснил.

— Ну, вот и отлично. Думаю, на этом с вопросами мы закончили?

— Значит, в начале 1223 года он был еще жив, — подхватил послушник. — Ведь итоговый отчет составляется после окончания года. А поскольку здесь мы имеем дело с основными статьями бюджета, а не с текущим балансом, наши выводы верны как никогда. Тогдашняя община обязана была сохранять в своем архиве только общие данные. Из экономии, иначе для чего такие документы? Но брат Шарль имел возможность составить баланс только на самом последнем этапе, когда окончательные подсчеты, гораздо более подробные, были уже сделаны, тщательно проверены и утверждены настоятелем. Из этого я делаю вывод, что ему требовалось некоторое время. Следовательно, мы с большой долей вероятности можем предположить, что этот кусочек пергамента был заполнен самое раннее в конце января, а скорее всего в феврале 1223 года.

— Не совсем, — задумчиво сказал крысиный король. — У меня есть еще парочка.

— Задавай.

Опершись обеими руками на стол, большой монах возбужденно потирал подбородок, готовясь сделать свои первые выводы.

— Кто он, твой враг?

— Остановите меня, если я скажу какую-нибудь глупость, — кротко начал он, как бы размышляя вслух. — Коль скоро нам известно, что, скажем, 1 февраля 1223 года брат Шарль был еще жив и что первый «заместитель» появился в монастыре 6 июня того же года, тогда этот процесс… и судьбоносная третья ночь… могут располагаться только между двумя этими датами.

— Пока сказать не могу. Это ты узнаешь в свое время. Задавай второй вопрос.

— Я не мог бы выразиться точнее, — согласился послушник. — Надо будет внимательнее изучить «Хроники» брата де Карлюса за этот промежуток времени. Пока мы не нашли там ничего, что могло бы нам помочь, согласен, но должно же там быть хоть что-нибудь, способное навести нас на верный путь. В самом деле! Нельзя ведь начать вести записи на следующий же день после такой бойни и ничем себя не выдать. Хотя бы перо должно было дрожать…

— Почему твои слуги искали именно королевскую крысу? Другими словами — почему я?

— Может быть, мой мальчик, все может быть… Но, надо думать, у него для нас еще много сюрпризов. Не будем забывать о его силе! Рука же его не дрогнула. Коль скоро он — единственный, кто остался в живых, то он же и… последний убийца.

Некромант развел руками.

— А кто еще? Придуманное мною сможет осуществить только королевская крыса.

38

Крысиный король тяжело вздохнул:

Воцарилось ледяное молчание, прерванное через некоторое время братом Бенедиктом:

— Что-нибудь украсть?

— По сути дела, мы не можем сказать, что брат Шарль подтверждает вашу последнюю версию.

— Нет, — ответил некромант. — Ты должен будешь всего-навсего заменить меня, стать мной. На несколько часов.

— Вы слишком добры, брат мой, — прервал его послушник. — Голосовало одиннадцать человек вместо двенадцати! Лучше скажите просто, что я запутался.

40

— Прошу прощения! Мы запутались! Я думал, у нас все должно быть общим! Беру на себя часть ответственности за ошибку, вкравшуюся в вашу историю о двенадцати судьях. Для меня все это так же неожиданно, как и для вас, а то, что де Карлюс бросил черный шар, — в особенности! И потом… мне понравилась история о кастрированном привратнике!

Ненависть и жажда мести.

— Нет! — сухо прервал его Бенжамен. — Вы никогда не верили в то, что нашим осужденным мог быть Вилфрид.

Тиранозавриха от избытка чувств щелкнула зубами. Ей не терпелось схватить похитителя, вонзить в его тело клыки, насладиться его плотью, кровью, издаваемыми им предсмертными стонами.

Произнося эти слова, Бенжамен тер уставшие глаза, но, несмотря на это, заметил, что большой монах вздрогнул, выронив карандаш, который машинально вертел в руках. Здоровяк нагнулся поднять его и проделал все это настолько медленно, чтобы успеть прийти в себя.

Охватившее ее желание покарать похитителя было настолько сильно, что временами казалось тиранозаврихе неким существом, родившимся в голове в тот момент, когда она узнала, что ее первенец похищен. Оно, это существо, медленно, неотвратимо захватывало ее сознание, перестраивая его, подчиняя лишь одной цели.

— Я сомневался, это правда! — признался он, разгибаясь. — Но разве у меня были доказательства, чтобы хотя бы попытаться опровергнуть вашу гипотезу? Нет! Мне оставалось только ждать, сумеете ли вы меня убедить! К несчастью, сегодня придется смириться с очевидным. Ваш Вилфрид не мог быть тем осужденным. В самом деле, я не очень представляю себе, как он мог продолжать жить подле де Карлюса, приговорившего его к смерти. Эта версия не выдерживает критики! Привратник скорее всего был нанят уже после всех событий, выбран из числа многочисленных убогих и калек, которые в те времена искали убежища в монастырях. Заметьте, не случайно этот человек был нем и отталкивающе уродлив! Идеальный помощник настоятелю в его тайном предприятии по воссозданию общины, не так ли?

Мести.

Именно для того, чтобы утолить жажду мести, тиранозавриха бежала к владениям некроманта, останавливаясь лишь понюхать воздух и определить направление движения преследуемого. Она знала, что сильно рискует, поскольку впереди простирались земли, принадлежащие человеку, сумевшему обмануть смерть. В любое другое время она должна была попытаться обойти их стороной. Но не сейчас.

Бенжамен подумал, что с его собеседником трудно было не согласиться. Теперь и он сам пришел к тому же выводу. Если отец де Карлюс бросил черный шар, то оставалось очень мало шансов на то, что Вилфрид был тем несчастным, и еще меньше шансов, что этот несчастный смог избежать смерти. Но оставалась еще одна гипотеза, объясняющая возможность такого невероятного стечения обстоятельств. «Мало шансов» не значит «исключено». Брат Бенедикт слишком поспешил со своим утверждением, что «Вилфрид не мог быть тем осужденным». Такая поспешность была на него не похожа и только подтверждала сомнения, зародившиеся у Бенжамена накануне, когда большой монах веско заметил: «До тех пор, пока не будет доказано обратное». В этих словах было слишком много иронии. Именно эта ирония давала основания предполагать, что их автору известно что-то, что позволяло ему быть уверенным: Вилфрид здесь ни при чем.

Сейчас ей хотелось мести так сильно, что это желание подавляло даже инстинкт самосохранения.

Послушник пришел к выводу, что цвет шара, которым проголосовал де Карлюс, должен был вполне устроить брата Бенедикта. Это позволяло ему утверждать, что Вилфрид не имеет к этой истории никакого отношения, и без всякой необходимости приводить доказательство, которым он располагал. А улика, судя по всему, была неопровержимая. Следовательно, надо было во что бы то ни стало поддерживать хрупкую версию о Вилфриде, помилованном де Карлюсом. И кто знает, может быть, если Бенжамен будет настаивать, большой монах не выдержит и раскроет наконец то, о чем так упорно умалчивает.

Догнать и разорвать. Даже если за это потом придется заплатить жизнью.

Она вбежала на вершину невысокого, поросшего травой-угадайкой холма, услышала, как она шелестит на ветру: «Кому? Кому?», предлагая поиграть в игру, призом в которой являлся старинный пеликанский клад, и вдруг остановилась.

— Мне кажется, вы слишком категоричны, брат мой, — заметил молодой монах. — А вы ведь не из тех, кто легко дает себя переубедить. Я могу предложить еще одно вполне приемлемое объяснение тому, что двое выживших — все-таки именно де Карлюс и Вилфрид. Пусть оно прозвучит не слишком убедительно, но мне не терпится выслушать ваши возражения! Вот послушайте: Вилфрид и есть тот чужак, которого поймали в стенах монастыря; его обвиняют не знаю уж в каком преступлении и приговаривают к смерти десятью голосами против одного. Брат Шарль, единственный защитник, обязанный ему, судя по всему, жизнью, не может смириться с таким приговором. Он решает во что бы то ни стало освободить несчастного. Ему это почти удается, но тут он попадает прямо на де Карлюса. Я оставляю брата Лорана за скобками, потому что не знаю, какую позицию он занял и что с ним сталось на самом деле. Таким образом, остаются только отец де Карлюс и Вилфрид, который, без сомнения, не принимал участия в схватке. По логике вещей настоятель должен был бы избавиться и от этого несчастного. Особенно теперь — ведь аббат должен был бы злиться на калеку еще больше, считая его виновником трагедии. Но давайте задержимся на минутку на этой судьбоносной встрече. Кто нам сказал, что Вилфрид, пусть даже и немой, не мог вразумить настоятеля прежде, чем тот его прикончил? Доказав свою невиновность, например, или указав на виновного, или еще чем-нибудь? Назвав свое имя, наконец…

Заглушая шепот травы, так, словно говоривший стоял у нее за спиной, послышался голос:

Вы не верите, что настоятель мог изменить свое решение? Почему, коль скоро, как явствует из рассказа брата Шарля, судилищем заправлял не он, а его помощник и заместитель Амори? Можно понять желание аббата воссоздать обитель после случившейся трагедии, дабы искупить свою вину и освободиться от мук совести. Как вы думаете, не подчеркивает ли такое предположение глубину его сожалений, приведших в конечном итоге к самоубийству? Не этим ли объясняется присутствие в урне с его прахом белого шара, символизирующего вечное раскаяние в том, что он сгубил единственного защитника абсолютно невинного человека?

— Настало время взять твое тело, — сказал он. — Оно мне необходимо.

41

Бенжамен вложил в свой рассказ столько убедительности, что сам почти поверил в то, что эта невероятная версия не так уж нелепа, как могло показаться на первый взгляд. Но все-таки молодой человек не забыл, что привел ее ради одной конкретной цели. Не следовало упускать из виду, что в основе гипотезы о том, что Вилфрид и был тем самым подсудимым, лежало одно-единственное предположение: он — скопец. И Бенжамен с обескураживающей легкостью лишил его мужского достоинства, не имея для того прямых доказательств, тогда как ничто, абсолютно ничто не давало повода думать, что средний род был использован в тексте для того, чтобы охарактеризовать такое увечье.

Плоские камни, уложенные так, что между ними нельзя было протиснуть лезвие ножа, широкие створки мраморных раковин, плиты, покрытые странными иероглифами, окаменевшие ласты морских единорогов, доски ежевичного дерева, неподвластные действию времени, украшенные странными, зловещими узорами.

Но гипотеза, пусть еще менее стройная, чем прежняя, казалась пока вполне правдоподобной. Чтобы она окончательно рухнула, были необходимы достоверные сведения, которые Бенжамен и стремился выудить у своего сообщника.

Спускаясь вслед за некромантом на дно колодца и разглядывая стены, крысиный король подумал, что все правильно. У магов — башни, а у некроманта должен быть именно колодец.

Брат Бенедикт пристально посмотрел на него, так пристально, как никогда раньше. Он заметно волновался. Может быть, он понял, что совершил ошибку, так уверенно выведя Вилфрида из игры. Но Бенжамен тут же понял, что большой монах без труда выпутается из неприятной ситуации, в которую сам себя загнал.

— Меня не будет часа два-три, — сообщил некромант. — Не больше. Мне незачем задерживаться дольше этого срока. Так что тебе не придется долго ждать.

По смиренному выражению, появившемуся вдруг на лице здоровяка, стало ясно, каков будет его ответ.

— Куда ты отправишься? — спросил крысиный король.

39

Некромант довольно хихикнул.

— Вы правы, мой мальчик, — прошептал он, — об этом я как-то не подумал.

— Ты не теряешь надежду меня обмануть, глупая королевская крыса? Это похвально, но совершенно не имеет смысла.

Бенжамен громко, почти насмешливо усмехнулся. Но не от удовлетворения или гордости за то, что признали его правоту, а потому, что теперь был абсолютно точно уверен: ему лгут. «Брат Бенедикт „как-то не подумал“ о чем-то! Как бы не так! — воскликнул про себя послушник, крепко сжав зубы. — В нормальное время вы бы обязательно об этом подумали. Но тут ваш практический ум не пошел дальше по той простой причине, что вы с самого начала знали: Вилфрид не мог быть тем осужденным. Кто знает, может быть, вы в этом так уверены потому, что вам известно имя того, кто был замурован заживо?»

— А что имеет?

— Но согласитесь, очень маловероятно, что эта версия окажется правильной, — продолжал брат Бенедикт, немного поубавив смирения. — Вилфрид или не Вилфрид, мне бы хотелось, чтобы мы теперь вместе с вами восстановили всю информацию, которую дает нам этот документ. Ох, как, оказывается, уже поздно!

— Твое здесь присутствие. Едва оказавшись в моем замке, ты попал в ситуацию, из которой сможешь выпутаться, лишь играя на моей стороне.

«Как он умеет менять тему!» — подумал послушник. Но он тоже устал, а вернуться к вновь выявленным фактам представлялось весьма важным.

— А точнее?

— Потом… — нетерпеливо махнул рукой некромант. — Все потом. Прежде всего мы должны навести на тебя мою тень. Иначе ты не сможешь меня замещать.

— Вы правы, — согласился Бенжамен, стараясь не выдать себя. — Начнем с подтверждений, их несколько: прежде всего осужденный, даже если это и не Вилфрид, — чужой человек в монастыре. Если к одиннадцати монахам прибавить исчезнувшего брата Лорана и непрошеного гостя, их будет тринадцать. Надеюсь, с этим вы согласны?

— Твою тень?

— Ну да. А как же иначе?

Брат Бенедикт утвердительно кивнул.

— Но зачем это нужно?

— Затем позвольте мне поздравить вас с тем, что вы правильно истолковали все, касающееся процедуры голосования камнями.

В ответ последовал такой же молчаливый кивок.

— Мои подопечные. Они все время жмутся ко мне, все время следуют за мной. Они не могут расстаться с моей тенью. Они должны знать, что я рядом, должны ощущать мою тень. Я их создатель, и они всегда будут стремиться оказаться ко мне как можно ближе.

— И наконец, казнь действительно продолжалась три дня, прежде чем брат Шарль решился действовать. Вот, что нам известно. У вас есть что-нибудь еще?

— Чем тебя не устраивает это положение?

— По правде говоря, нет! — согласился было большой монах. — Разве только вот что… Одно из ваших предположений кажется мне теперь более чем вероятным. У этого письма нет адресата. Брат Шарль записал все это для себя, вечером в день судилища, потрясенный тем, что увидел. Он знал пришельца, это точно. Однако он был уверен, что тот давно мертв и похоронен. И к тому же умер — или погиб — по его вине. Удар и без того был ужасен, а тут еще призрак снова приговорен к смерти! Можно понять, что у бедняги возникло желание высказаться… но он не знал, кому довериться! Он был одинок и не нашел лучшего исповедника, чем собственная душа. Я считаю, что меры предосторожности, предпринятые братом Шарлем для того, чтобы спрятать текст, вовсе не означают, что он хотел оставить свидетельство того, что произошло. Он написал это по наитию, будучи очень возбужденным, отдавая себе отчет в происходящем ровно настолько, чтобы проявить осторожность и не выдать себя. Если бы он хотел оставить нам какой-нибудь след, то сообщил бы гораздо больше подробностей.

— Сейчас мне необходимо на несколько часов перенестись в один из соседних по цепи миров. Я хочу добыть некую вещь. Она мне нужна просто позарез. Однако если я за ней отправлюсь, не приняв надлежащих мер, то все мои слуги тотчас об этом узнают. Они кинутся за мной в соседний мир и, прежде чем я вернусь, успеют, к примеру, вторгнуться на территорию одного из соседних государств. А с ними, как ты помнишь, у меня заключены соглашения. Будет скандал, и обиженный правитель может пожаловаться Ангро-майнью. А там…

А что касается новых сведений — я уверен, вы их все перечислили.

— Значит, ты боишься скандала? — спросил крысиный король.

Во-первых, то, что отец де Карлюс проголосовал черным шаром, — просто бомба. Сторонники смерти выиграли! Это только должно усилить, если, конечно, такое возможно, наше стремление пролить свет на всю эту историю. Не знаю, похожи ли вы на меня, но с тех пор, как мы узнали, что де Карлюс решил скрыть плоды «человеческой несправедливости», истина, которую мы искали, перестала меня пугать. Я как бы заранее успокоился. Я был уверен, что он защищал страдающую невинность, а его безумная затея с воссозданием общины была мотивирована стремлением вымолить прощение. Я считал, что де Карлюс действовал из милосердия, дабы утаить от мира трагическую ошибку своих прежних собратьев.

— Пока! — поднял палец вверх некромант. — Пока — боюсь.

Но сегодня, узнав, как проголосовал он сам, можно усомниться в причинах, побудивших его сохранить тайну. Оказывается, он стремится скрыть не вполне извинительное бессилие, а свой собственный проступок.

— А потом?

— Потом? Плох тот солдат, который не носит в своем ранце жезл маршала… Но сначала мне нужно победить самого опасного своего врага, сделать так, чтобы он от меня отступился.

— А как же угрызения совести? — удивился Бенжамен. — А его самоубийство, а белый шар в урне с прахом?

— Какого еще врага?

— Потом, все потом.

— Это смягчающие обстоятельства, согласен! Скажу даже, что его кончина — единственное, что может хоть немного нас утешить! Может быть, этот белый шар — символ раскаяния. Но не стоит забывать, что все это могло оказаться простым притворством…

Ступеньки кончились. Теперь они стояли на дне колодца. В самом его центре был плоский черный как смоль камень, на котором были разложены какие-то причудливые инструменты, лежала толстенная книга в кожаном переплете, с металлическими застежками.

Крысиный король посмотрел вверх. Там, на первой ступени лестницы, стояли два скелета, вооруженные арбалетами.

Брат Бенедикт позволил себе сделать паузу, словно для того, чтобы у Бенжамена было время содрогнуться от ужаса.

А что, если они на таком расстоянии промахнутся? Этот некромант не так уж и силен. Как все, занимающиеся магическими науками, он наверняка не уделяет должного внимания своим мускулам. И скрутить его, пригрозить, в случае сопротивления полоснуть когтем по горлу нетрудно.

— Но вернемся к другим открытиям, — продолжил большой монах. — Например, что за неожиданная слабость аббата перед лицом брата Амори? Не скрою, я до сих пор не могу этого понять. А между тем мне казалось, что я изучил его «Хроники» вдоль и поперек, и гордился тем, что хорошо знаю текст. Вот оно как! Первый Амори в отличие от того, кто позже занял его место, судя по всему, заправлял монастырем, отведя аббату роль простого исполнителя. Его авторитет не вызывает сомнений, как и чувства, которые он внушает братии. Его боятся, а брат Шарль, мягко говоря, недолюбливает. Прежде еще, чем Амори решился поднять руку на то, что брат Шарль считал святыней, между этими двумя, без сомнения, существовала вражда. Почему? Не знаю, но это соперничество позволяет мне лучше понять, как дело могло дойти до убийства. Относительно всего этого я могу упрекнуть себя только в одном: я мог бы и сам догадаться о соотношении сил. Количество жертв привело меня к мысли об открытом сражении между двумя противоборствующими сторонами. Это была ошибка, особенно применительно к такому месту, как обитель. Было бы правильнее предположить, что мы имеем дело с борьбой одного против всех. Одного человека, решительности которого никто не мог противостоять.

— Один против десяти, однако! — перебил Бенжамен. — Наш счетовод должен был быть силен, как стихия.

А что, если скелеты все же стреляют отменно?

— Становись вот сюда.

— Не обязательно, брат мой! Должно быть, он убирал их по очереди, одного за другим, воспользовавшись атмосферой всеобщей подозрительности, судя по всему, царившей в монастыре. Вспомните — у него было большое преимущество! После вынесения приговора он был единственным, кто знал всех своих врагов, потому что, как он пишет, был единственным знавшим, кто голосовал «белой рукой».

Некромант указал на пол. Там был очерченный жирной красной краской круг, как и должно, окруженный причудливыми знаками.

И я вижу только одно объяснение тому поражению, которое он в конце концов потерпел. Должно быть, он не решился сразу убить отца де Карлюса. Он знал, что тем манипулировали, и, я думаю, был способен испытывать жалость. А перепуганный аббат не стал мучить себя лишними вопросами…

Крысиный король понюхал воздух и поморщился. Не любил он запаха старой крови. Вот свежая…