Не надо мне вашего коня.

На него у меня есть документы. Tengo los papeles[740].

Доктор уже повернулся уходить.

Заводите коня сюда, сказал он. Можете поставить его здесь.

У вас в машине найдется место, куда положить седло, чтобы взять с собой?

Седло?

Седло я бы хотел сохранить. Оно мне от отца досталось. А самому мне его не донести.

Заберете его вместе с конем.

Вы не возьмете коня?

Нет. Не берите в голову.

Пока слуга отодвигал засовы и отворял высокие деревянные ворота, Билли, стоя на улице, держал Ниньо. Двинулся было входить, вводить коня, но мосо знаком остановил его, велел повременить, после чего повернулся и исчез. Вскоре донеслись лязг и тарахтенье заводимого мотора, и из глубины прохода показался кургузенький и плоскозадый, похожий на короб, поставленный на шасси со слишком длинной колесной базой, двухдверный старенький «додж» опера-купе с мосо за рулем. Выехал на улицу, мосо вылез, оставив двигатель бухтеть на холостом ходу, взял у Билли чумбур и увел коня в ворота и дальше, в глубину двора.

Через несколько минут появился и доктор. Он вышел в темном костюме, за ним мосо с докторским саквояжем.

¿Listo?[741] — сказал доктор.

Listo[742].

Доктор обошел автомобиль и сел за руль. Мосо отдал ему саквояж и захлопнул дверцу. Билли сел рядом с доктором, доктор включил фары, и мотор заглох.

Доктор сидит ждет. Мосо распахнул дверцу, пошарил под сиденьем, достал заводную рукоять, подошел к машине спереди. Доктор погасил фары. Его работник нагнулся, вставил рукоять в гнездо, установил в удобное для рывка положение, крутнул, и мотор снова завелся. Доктор заставил двигатель несколько раз взреветь, снова включил фары и, покрутив что-то на дверце, опустил боковое стекло и забрал у мосо коленчатую рукоять. Потом торчащим в полу рычагом переключения передач врубил первую, и они поехали.

Плохо освещенная улица была узка, поэтому желтые пучки света фар все время натыкались на какие-то дальние стены. На улице вдруг появились люди. Наверное, семья: мужчина впереди, за ним женщина и две не совсем взрослые девочки с корзинами и как попало увязанными узлами. Застигнутые лучами фар, они застыли, словно лани, позами подражая теням, движущимся по дальней стене куда живее их; мужчина стоял столбом, а женщина и старшая девочка выбросили по направлению к машине одну руку, словно пытаясь ею защититься. Доктор закрутил большую деревянную баранку влево, фары отпустили попавшихся, и семейство опять пропало в непроницаемой мексиканской ночи.

Давайте еще раз. Расскажите мне, что случилось, сказал доктор.

Моему брату попали в грудь из винтовки.

И когда это произошло?

Два дня назад.

Он разговаривает?

В каком смысле, сэр?

Ну, говорит он что-нибудь? Он в сознании?

Да, сэр. Он в сознании. Но он, вообще-то, и так никогда много не разговаривает.

Да, сказал доктор. Конечно.

Он закурил сигарету и молча катил дальше по дороге к югу. Только сказал, что в машине есть радио и Билли, если хочет, может включить музыку, но Билли подумал, что доктор включил бы радио сам, если бы хотел его слушать. Вскоре доктор так и поступил. Они слушали американскую музыку хиллбилли, которую передавала станция в Акунье, что у самой границы с Техасом; доктор вертел баранку, курил и молча слушал, а из темноты вдруг возникали и неслись навстречу разожженные светом фар глаза коров, пасущихся в придорожных канавах, за которыми тянулась пустыня, уходящая в бескрайнюю тьму.

Свернули на ведущую к эхидо дорогу, наезженную по приречному суглинку, назад убежали бледные, корявые столбы тополей, быстро сосчитанные фарами, буркнул что-то под колесами деревянный мост, и наконец с натугой влезли на подъем к огороженной территории. Перед капотом крест-накрест забегали с лаем поселковые собаки. Билли показывал дорогу, и, миновав темные крылечки спящих кооператоров, машина подъехала и остановилась прямо у тускло светящегося дверного проема, за которым среди подношений лежал его брат, похожий на выцветшее фото умершего родственника, обложенное всякими ofrendas[743] в День Всех Святых, или, как здесь его называют, Día de los Muertos — День мертвых. Доктор заглушил двигатель, выключил фары и потянулся за саквояжем, но Билли уже схватил его и понес. Доктор кивнул, вышел из машины и, установив на голове шляпу, пошел к дому; Билли за ним.

Хозяйка Муньос, уже вышедшая из второй комнаты, стояла в зыбком свете церковной свечки; на ней было единственное платье, в котором Билли ее видел всегда; пожелала доктору доброго вечера. Доктор вручил ей шляпу, расстегнул пиджак и, сняв с плеч, поднял и вывернул его, после чего вынул из внутреннего кармана футляр с очками. Затем вручил пиджак хозяйке, вынул из манжет запонки — левую, потом правую, — положил их в брючный карман, закатал рукава крахмальной рубашки на два оборота каждый, сел на плоский тюфяк, вынул из футляра очки, надел и посмотрел на Бойда. Приложил ладонь к его лбу.

¿Cómo estás? — сказал он. ¿Cómo te sientes?[744]

Nunca mejor[745], прохрипел Бойд.

Доктор улыбнулся. Повернулся к женщине.

Hiérvame algo de agua[746], сказал он.

Потом он вынул из кармана маленький никелированный фонарик и склонился над Бойдом. Бойд закрыл глаза, но доктор оттянул ему нижнее веко сперва одного, потом другого глаза, внимательно вгляделся. Медленно поводил фонариком туда и сюда возле зрачков, заглядывая внутрь. Бойд пытался отвернуть голову, но доктор держал руку вплотную к его щеке.

Véame[747], сказал он.

Откинул одеяло. Что-то маленькое быстро-быстро побежало по бинтам. На Бойде была белая фланелевая блуза — из тех, какие носят рабочие в полях, без воротника и пуговиц. Доктор ее на нем задрал, вынул из рукава правый локоть Бойда и потащил ее с него через голову, потом очень осторожно снял рубаху с левой руки Бойда и подал ее Билли, на него даже не взглянув. Бойд лежал весь завернутый в марлю, кровь из раны протекла сквозь бинты, засохла и почернела. Доктор сунул руку под бинты, а другую положил Бойду на грудь.

Respire, сказал он. Respire profundo[748].

Бойд попытался, но дышал неглубоко и трудно. Доктор переместил руку на левую сторону его груди, ближе к темным пятнам на марле, и снова велел дышать. Потом нагнулся, расстегнул застежки саквояжа, вынул стетоскоп и, повесив его себе на шею, взял тупоконечные кривые ножницы и, взрезав ими грязные бинты, отделил от кожи сразу несколько слипшихся и затвердевших от крови слоев. Приложил пальцы к обнаженной груди Бойда и постукал по среднему пальцу левой руки пальцем правой. Послушал. Сменил положение руки, опять постукал. Сдвинул руку на впалый, землистого цвета живот Бойда, мягко подавил его пальцами. Смотрел при этом на лицо мальчика.

Tienes muchos amigos, сказал он. No?[749]

¿Cómo?[750]

Tantos regalos[751].

Он вставил в уши трубки стетоскопа, приложил его раструб к груди Бойда, стал слушать. Мало-помалу переходя им справа налево.

Respire profundo, сказал он. Por la boca. Otra vez. Bueno[752].

Прижал стетоскоп к груди над сердцем и послушал. Слушал, закрыв глаза.

Билли… — прохрипел Бойд.

Ш-ш-ш, сказал доктор. И приложил палец к губам. No habla[753].

Вновь вынул трубки стетоскопа из ушей, сбросил себе на грудь, вынул за цепочку из жилетного кармана золотые часы с крышкой и большим пальцем открыл их. Посидел, прижав два пальца к шее Бойда сбоку под подбородком и держа фарфорово-белый циферблат часов поближе к свету церковной свечи; тоненькая центральная секундная стрелка пробегала по черным римским цифрам, он сидел, молча смотрел.

¿Cuándo puedo yo hablar?[754] — прошептал Бойд.

Доктор улыбнулся.

Ahora si quieres[755], сказал он.

Билли!

Да.

Тебе не обязательно тут торчать.

Ты за меня не волнуйся.

Тебе не обязательно тут торчать, если не хочешь. Езжай.

Да никуда я не поеду.

Доктор опустил часы обратно в кармашек жилета.

Saca la lengua[756], сказал он.

Он осмотрел язык Бойда, затем сунул палец ему в рот и пощупал внутреннюю поверхность щеки. Потом нагнулся, поднял саквояж и раскрыл его, наклонив к свету. Саквояж был из толстой черной кожи, тисненной неправильными овалами, напоминающими гальку, потертый и со сбитыми углами, вдоль которых, как и на других сгибах, кожа снова сделалась изначально коричневой. Латунные застежки пошарпаны — как-никак восемьдесят лет в работе: этот саквояж верой и правдой служил еще его отцу. Он вынул манжету для измерения давления, обернул ею тонкую руку Бойда и накачал туда грушей воздух. Приложил раструб стетоскопа к сгибу локтя Бойда и стал слушать. Смотрел, как поползла назад, подергиваясь, стрелка. Тонкий светящийся стебель пламени церковной свечки стоял точно по центру каждого из стекол его старинных очочков. Такой маленький и такой непоколебимый. Он так горел в его стареющих глазах, словно это свет святой инквизиции. Он размотал манжету и повернулся к Билли:

¿Hay una mesa chica en la casa? ¿O una silla?[757]

Hay una silla[758].

Bueno. Tráigala. Y tráygame una contanidor de agua. Una bota o cualquiera cosa que tenga[759].

Sí señor[760].

Y traiga un vaso de agua potable[761].

Да, сэр.

Y deja abierta la puerta. Necesitamos aire[762].

Да, сэр. Сейчас.

Обратно Билли шел с перевернутым стулом, который нес, просунув руку между нижней перекладиной и сиденьем, в этой же руке у него был глиняный горшок olla с водой, а в другой чашка свежей воды из колодца. Доктор к его приходу уже встал и надел белый фартук, а в руках держал полотенце и брусок какого-то чересчур темного на вид мыла.

Bueno, сказал он.

Завернув мыло в полотенце, он сунул этот сверток под мышку, осторожно принял у Билли стул, перевернул его ножками вниз и поставил на пол, а потом чуть-чуть еще повернул, установив, как ему удобнее. Взял у Билли глиняный горшок и поставил его на стул, потом нагнулся, пошарил в саквояже и, достав из него гнутую стеклянную соломинку, сунул в чашку, которую все еще держал в руках Билли. Велел дать брату, чтобы тот попил воды. И велел следить, чтобы тот пил медленно.

Да, сэр, сказал Билли.

Bueno, сказал доктор.

Взял полотенце из-под мышки и закатал рукава на один оборот выше. Бросил взгляд на Билли.

No te preocupes[763], сказал он.

Да, сэр, сказал Билли. Я постараюсь.

Доктор кивнул, повернулся и ушел мыть руки. Билли сел на тюфяк и, наклонившись, подставил чашку с соломинкой Бойду, чтобы он попил.

Тебя одеялом-то накрыть? — сказал он. Ты не замерз? Совсем не холодно?

Мне не холодно.

Вот. Давай.

Бойд стал пить.

Не пей так быстро, сказал Билли, наклоняя чашку. В этом балахоне ты похож на местного крестьянина, только мотыги не хватает.

Бойд жадно тянул воду через соломинку, потом, закашлявшись, отвернулся.

Не пей так быстро.

Бойд уронил голову на подушку, восстанавливая дыхание. Снова стал пить. Билли забрал у него чашку, подождал, потом снова подал. Стеклянная трубочка звякнула, потом захлюпала. Он наклонил чашку. Выпив всю воду, Бойд полежал, отдышался и поднял взгляд на Билли.

Главное, чтобы на что-нибудь похуже не стать похожим, сказал он.

Билли поставил чашку на стул.

Плохо я о тебе заботился, да? — сказал он.

Бойд не ответил.

Доктор говорит, ты поправишься.

Бойд лежал, чуть дыша, запрокинув голову. Смотрел на темные потолочные балки vigas вверху.

Говорит, будешь опять как новенький.

Что-то я не слышал, чтобы он это говорил, сказал Бойд.

Когда доктор вернулся, Билли взял чашку, встал и с чашкой в руках остановился. Доктор стоял, вытирая руки.

Él tenía sed, verdad?[764]

Да, сэр, сказал Билли.

В дверь вошла хозяйка, внесла ведерко воды, от которой шел пар. Билли подскочил, взял у нее ведро за ручку, и доктор жестом показал ему, чтобы поставил его на плиту. Сложил полотенце, убрал в саквояж, сверху положил мыло, сел.

Bueno, сказал он. Bueno. Повернулся к Билли. Ayúdame[765].

Вдвоем они повернули Бойда на бок. Бойд ахал и хватался рукой за воздух. Нащупал плечо Билли, схватился за него.

Ну-ну, дружище, сказал Билли. Я знаю, что больно.

Нет, ты не знаешь, просипел Бойд.

Está bien, сказал доктор. Está bien así[766].

Он осторожно отлепил пропитавшиеся кровью и почерневшие бинты от груди Бойда, снял их и отдал хозяйке. Черные травяные припарки оставил на месте — одну на груди, а вторую, побольше, — сзади, пониже плеча. Склонился над мальчиком, слегка понажимал на припарки: не покажется ли из-под них какая-нибудь жидкость, потянул носом, определяя, не тянет ли гнильцой.

Bueno, сказал он. Bueno. Осторожно коснулся участка у Бойда под мышкой между припарками, где кожа посинела и выглядела вспухшей. La entrada es en el pecho, no?[767]

Sí, сказал Билли.

Доктор кивнул, снова вынул полотенце и мыло, намочил полотенце в горшке с водой, намылил его и принялся обмывать спину и грудь Бойда, осторожно проводя им вокруг припарок и под мышкой. Сполоснул полотенце в горшке, выжал, склонился над Бойдом, вытер мыло. Полотенце, когда он развернул его, оказалось все черное от грязи.

¿No estás demasiado frío? — сказал он. ¿Estás cómodo? Bueno. Bueno[768].

Закончив, он отложил полотенце в сторону, поставил горшок-олла на пол, вынул, склонившись к своему саквояжу, еще одно сложенное полотенце, которое положил на стул и осторожно, одними кончиками пальцев, развернул. Внутри оказалась салфетка, обеззараженная в автоклаве, свернутая в рулон и схваченная пластырем. Он осторожно отлепил и снял пластырь и, аккуратно придерживая двумя пальцами, развернул салфетку на сиденье стула. Взгляду предстали ватные тампоны, стопка нарезанной квадратиками марли и стопка миткаля. Маленькие сложенные салфеточки. Рулончики бинта. Ни до чего не дотронувшись, он убрал руки, из саквояжа достал две небольшие, вставленные одна в другую эмалированные кюветы, одну положил около саквояжа, а с другой потянулся к плите и, зачерпнув, почти до краев наполнил ее горячей водой из ведра, после чего осторожно, двумя руками, донес ее до стула и поставил на его край в стороне от перевязочных материалов. Из специальных кармашков своего саквояжа он выбрал нужные инструменты из нержавеющей стали. Остроносые ножницы, пинцеты и зажимы — всего штук десять. Бойд на все это смотрел. Билли тоже. Инструменты он побросал в кювету, вынул из саквояжа маленькую красную спринцовку и ее тоже положил в кювету, потом вынул жестяночку с висмутом, к нему добавил два ляпис-карандашика, снял с них фольговую обертку и положил на салфетку рядом с кюветой. Затем вынул бутылку с йодом, ослабил ее затычку и передал бутылку хозяйке, после чего выставил ладони над кюветой и объяснил ей, как надо поливать его руки йодом. Она подступила ближе и вынула затычку из бутылки.

Ándale[769], сказал он.

Она начала лить.

Más, сказал он. Un poquito más[770].

Из-за того что входная дверь была открыта, огонек свечи в стакане трепетал и изгибался, так что даже тот слабый свет, который она давала, то нарастал, то слабел, угрожая вообще потухнуть. Три человека, склонявшиеся над убогим тюфячком, на котором лежал мальчик, были похожи на исполнителей ритуального убийства.

Bastante, сказал доктор. Bueno[771].

Он стряхнул капли с влажных ладоней. Ладони стали ржаво-коричневыми. Йод ходил волнами в кювете, как венозная кровь. Доктор кивнул хозяйке.

Ponga el resto en el agua[772], сказал он.

Она вылила остатки йода в кювету, доктор попробовал воду пальцем, потом быстро выхватил из кюветы зажим, которым захватил стопочку миткалевых квадратиков, окунул их туда и подержал, чтобы пропитались. Вновь повернулся к женщине.

Bueno, сказал он. Quita la cataplasma[773].

Она зажала ладонью рот. Посмотрела на Бойда, потом на доктора.

Ándale pues, сказал он. Está bien[774].

Перекрестившись, она нагнулась, протянула руку и взяла тряпочку, в которую была завернута травяная припарка, приподняла ее, подсунула под нее большой палец и потянула. Припарка была из спутанной травы, темной от крови, отделялась неохотно. Как будто это нечто вгрызшееся в рану. Женщина сделала шаг назад и спрятала ее с глаз подальше в грязные бинты. В мерцающем свете церковной свечки Бойд лежал с маленькой круглой дыркой чуть выше и левее левого соска. Рана была сухой и бледной, покрытой корочкой. Доктор нагнулся и осторожно обтер ее ваткой. Кожа Бойда окрасилась йодом. Дырка понемногу наполнилась кровью, по груди Бойда побежала ее тонкая струйка. Доктор наложил на рану чистый марлевый квадрат. Все смотрели, как он медленно пропитывается кровью. Доктор поднял взгляд на женщину.

¿La otra?[775] — сказала она.

Sí. Por favor[776].

Она наклонилась и, отделив большим пальцем припарку от спины Бойда, сняла ее. Эта была больше, черней, страшнее. Под ней оказалась рваная дыра, зияющая красным. Вокруг нее ткани запеклись чешуйками из почерневшей крови. Доктор положил на рану стопку марлевых квадратов, на них миткаль, все это прижал кончиками пальцев и подержал. Из-под них выступила кровь и тонкой струйкой побежала по спине Бойда. Доктор стер ее ваткой и снова прижал кончиками пальцев марлю к ране.

Когда кровотечение прекратилось, он взял салфетку, намочил ее в кювете с раствором йода и, придерживая тампон на выходном отверстии, стал тщательно очищать кожу вокруг обеих ран. Загрязненные ватки бросал в сухую кювету, стоявшую рядом с ним, а когда закончил, поправил тыльной стороной ладони на переносице очки и поднял взгляд на Билли.

Возьмите его за руку, сказал он.

¿Mánde?[777]

Возьмите его за руку.

No sé si me va permitir[778].

Él te permite[779].

Билли сел на краешек тюфяка и сжал ладонь Бойда, Бойд в ответ тоже сильно сжал его руку.

Давайте, делайте свое черное дело, прошептал Бойд.

¿Qué dice?[780]

Nada, сказал Билли. Ándale[781].

Взяв стерильную салфетку, доктор обернул ею фонарик, включил его и взял в зубы. Потом бросил салфетку в кювету с использованным материалом, взял в руку зажим, склонился к Бойду и, осторожно убрав с раны слои марли и миткаля, направил туда луч фонарика. Кровь начинала уже скапливаться заново, он всунул зажим в рану, что-то им там нашел, сжал и защелкнул.

Бойд выгнулся, откинул голову назад, но не вскрикнул. Доктор взял из кюветы другой зажим, вытер салфеткой набежавшую кровь, при свете фонарика осмотрел рану и снова там что-то защемил. Жилы на шее Бойда напряглись и влажно заблестели. Доктор вынул изо рта фонарик.

Unos pocos minutos más, сказал он. Unos pocos minutos[782].

Снова сунув в зубы фонарик, он наложил еще два зажима, потом взял из кюветы красную спринцовку-грушу, набрал в нее раствора и объяснил хозяйке, как держать полотенце за спиной мальчика. Затем стал медленно заливать жидкость в рану. Прочистил рану тампоном, снова залил ее, вымывая из нее сгустки крови и какие-то твердые кусочки. Пошарив рукой в кювете, взял из нее еще один зажим и еще что-то зажал им в ране.

Pobrecito[783], сказала хозяйка.

Unos pocos minutos más[784], сказал доктор.

Он еще раз залил рану раствором из спринцовки, взял в одну руку ляпис-карандаш, в другую схваченный зажимом миткалевый жгут и принялся одной рукой убирать из раны сгустки и остатки, а другой прижигать ткани ляписом. Ляпис оставлял на коже серые следы. Доктор наложил еще один зажим и еще раз промыл рану. Хозяйка держала сложенное вдвое полотенце, прижимая к спине Бойда. Пинцетом доктор вынул что-то маленькое из раны, поднял к свету. Это что-то было наподобие пшеничного зернышка, доктор так и сяк поворачивал его в конусе света.

¿Qué es eso?[785] — сказал Билли.

Доктор, с фонариком в зубах, склонился к нему ближе, чтобы Билли мог тоже что-то видеть.

Plomo[786], сказал доктор.

Это был крошечный осколок кости, отщепленный от шестого ребра Бойда, а доктор имел в виду некоторую металлическую окрашенность вогнутой стороны осколка. Он положил этот осколок на полотенце вместе с пинцетом и стал водить указательным пальцем по ребрам Бойда от груди к спине. При этом наблюдал за лицом Бойда.

¿Te duele? — сказал он. ¿Allá? ¿Allá?[787]

Бойд лежал, отвернувшись. Казалось, он вообще уже еле дышит.

Доктор взял из кюветы маленькие ножницы с острыми кончиками и, поглядев искоса на Билли, принялся отстригать омертвевшие ткани с краев раны. Билли, придвинувшись, обеими руками взял Бойда за руку.

Le interesa el perro[788], сказал врач.

Билли покосился на дверь. Пес сидел, смотрел на них.

Кыш, сказал мальчик.

Está bien, сказал доктор. No lo molesta. ¿Es de su hermano, no?[789]

Sí.

Врач кивнул.

Когда закончил и это, попросил женщину держать полотенце под раной у мальчика на груди и стал ее тоже промывать и чистить. Вновь и вновь лил в нее жидкость и промокал тампоном. Наконец сел выпрямившись, вынул фонарик изо рта, положил его на полотенце и поглядел на Билли.

Es un muchacho muy valiente[790], сказал он.

¿Es grave?[791] — сказал Билли.

Es grave, сказал доктор. Pero no es muy grave[792].

¿Qué sería muy grave?[793]

Доктор поправил очки, вновь осадив их тылом запястья. В комнате тем временем похолодало. Хотя и еле-еле, но все же видны были клубы пара от дыхания доктора. И вместе с каждым его выдохом колебался зыбкий свет. На его лбу мерцала капля пота. Он сотворил в воздухе перед собой крестное знамение.

Eso, сказал он. Eso es muy grave[794].

Протянув руку, он снова поднял фонарик, обернутый одним из миткалевых квадратов. Сунул в зубы, взял грушу-спринцовку, опять наполнил ее, положил рядом, а потом медленно расцепил замок первого из кровоостанавливающих зажимов, которые кружком металлических прищепок лежали вокруг раны у Бойда на спине. Очень медленно его снял. Потом расцепил замок следующего.

Взял грушу и осторожно промыл рану, промокнул ее, взял ляпис-карандаш и осторожно потыкал им в рану. Начинал с верха раны, постепенно переходя вниз. Убрав последний зажим и бросив его в кювету, он некоторое время посидел, держа обе руки над спиной Бойда, будто заклиная его поправляться. Потом взял жестянку с висмутом, отвинтил крышку и, держа ее над ранами, натряс на них белого порошка.

Наложил на раны марлевые квадраты, а на рану в спине поверх квадрата еще и небольшую чистую салфетку, которая имелась у него среди стерильных перевязочных материалов, все это закрепил лейкопластырем, после чего они вдвоем с Билли помогли Бойду сесть, и доктор стал быстро бинтовать его вокруг туловища, пропуская рулон бинта у него под мышками, пока рулон не размотался весь. Конец бинта закрепил двумя маленькими стальными скрепками, и они вновь надели на Бойда блузу и уложили его. Голова раненого безвольно запрокинулась, он долго с хрипом ловил ртом воздух.

Fué muy afortunado[795], сказал доктор.

¿Cómo?[796]

Que no se le han punzando le pulmon. Que no se le ha quebrado la gran arteria cual era muy cerca de la dirección de la bala. Pero sobre todo que no hay ni gran infección. Muy afortunado[797].

Он завернул инструменты в полотенце и убрал их в саквояж, потом выплеснул всё из кювет в ведро, протер их и, сунув в саквояж, закрыл его. Ополоснул и вытер руки, встал, вынул из кармана запонки, раскатал рукава рубашки и застегнул манжеты. Хозяйке сказал, что вернется завтра, сделает перевязку, а потом оставит материалы ей и покажет, как это нужно делать. Сказал, что мальчику надо как можно больше пить. И надо держать его в тепле. Затем он вручил Билли свой саквояж, повернулся, и женщина помогла ему надеть пиджак; он взял у нее свою шляпу, поблагодарил за помощь и, пригнувшись, шагнул за низенькую дверь.

Билли вышел за ним следом с саквояжем в руке и как раз успел перехватить доктора, когда он выходил к капоту машины с заводной рукоятью. Билли отдал ему саквояж и взял у него рукоять.

Permítame[798], сказал он.

Нагнувшись, он долго искал в темноте, но потом все же нащупал пальцами овальное отверстие в решетке радиатора, вставил туда рукоять и задвинул ее в гнездо на переднем конце коленвала. Выпрямился, крутнул рукоять. Мотор завелся, доктор кивнул.

Bueno, сказал он.

Подойдя к открытой дверце, сунул руку в кабину, опустил рычажок ручного газа, повернулся и, взяв у Билли рукоять, убрал ее под сиденье.

Gracias[799], сказал он.

A usted[800].

Доктор кивнул. Бросил взгляд в сторону двери, где все еще стояла хозяйка, потом опять посмотрел на Билли. Вынул из кармана пачку сигарет, вставил сигарету в рот.

Se queda con su hermano[801], сказал он.

Sí. Acepte el caballo, por favor[802].

Но принять коня в уплату за лечение доктор отказался. Сказал, что утром он пришлет своего работника, тот коня вернет. Оглядел небо на востоке, где начинал проявляться первый сероватый свет, отделивший крышу асьенды от вмещавшей ее черноты.

Ya es de mañana, сказал он. Viene la madrugada[803].

Да, сказал Билли.

Не оставляйте брата одного. Коня я вам пришлю.

После этого он залез в машину, хлопнул дверцей и включил фары. Хотя в этом не было ничего особо зрелищного, изо всех дверей того крыла здания, что было отведено под жилье, повысыпали эхидитариос — мужчины и женщины в бесцветных одеждах из небеленого холста, бледные в свете фар, тут же дети, цепляющиеся за их колени, — и все они, разинув рот, смотрели, пока автомобиль не прополз с тарахтеньем мимо и, свернув за угол ограды, не исчез из виду, уже на большой дороге все еще провожаемый собаками, которые бежали рядом, лаяли и припадали, пытаясь укусить за шины, мягко сминающиеся при наезде на очередную глиняную кочку.



Когда поздним утром Бойд проснулся, Билли сидел рядом, и когда проснулся среди дня, и когда опять проснулся вечером, Билли был поблизости. Сидел в полумраке, то опуская, то вскидывая тяжелеющую голову, а услышав, что его позвали по имени, удивился.

Билли!

Открыл глаза. И весь подался вперед.

У меня вода кончилась.

Сейчас принесу. А где стакан?

Да вот он. Билли!

Что?

Тебе надо съездить в Намикипу.

Никуда мне не надо.

Она подумает, что мы ее бросили.

Да не могу я тебя оставить.

Со мной все будет в порядке.

Не могу же я куда-то уехать, чтобы ты тут один валялся.

Еще как можешь.

Тебе нужен уход.

Слушай, сказал Бойд, я уже всё, справился в лучшем виде. Езжай, ну я прошу тебя. За коня-то ты же все равно волнуешься.

В полдень верхом на ослике приехал работник доктора, привел за собой на веревочном аркане Ниньо. Рабочие были в полях, и, едва переехав мост, еще на подступах к асьенде, как только по сторонам дороги пошли жилые домики, он принялся громко всех оповещать, что ему нужен сеньор Пáрэмо. Билли вышел на крыльцо, мосо подъехал, остановил ослика и кивнул ему.

Su caballo[804], сказал он.

Билли посмотрел на коня. Конь был накормлен, вычищен, напоен, видно было, что он отдохнул, отчего стал, можно сказать, совершенно другим конем, о чем Билли и поведал посланцу доктора. Тот с легкостью согласился, кивнул, отвязал от рожка на своем седле веревку лассо и слез с ослика.

¿Por qué no montaba el caballo?[805] — сказал Билли.

Мосо пожал плечами. Сказал, это же не мой конь, что ж я буду на нем ездить.

¿Quiere montarlo?[806]

Тот вновь пожал плечами. Стоит, держит в руках веревку.

Билли подошел к коню, отвязал примотанные к седельному рожку поводья, взнуздал коня, поводья бросил, а аркан с шеи Ниньо снял.

Ándale[807], сказал он.

Свернув веревку, мосо повесил ее на рожок седла, которым был поседлан ослик, обошел коня вокруг, потрепал его по холке и, взяв в руку поводья, встал в стремя и взлетел в седло. Он развернул коня, проехал по paseo[808] между домиками поселка, пустил коня рысью и, проскакав мимо центральной усадьбы, взлетел на холм, однако там повернул, чтобы не уводить коня за пределы видимости. Он и задом его осаживал, и разворачивал так и сяк, сделал на нем несколько восьмерок, на спуске с холма бросил в галоп, а у крыльца, где ждал Билли, остановил его так, что конь аж присел и его копыта пошли юзом. Лихо спрыгнул.

¿Le gusta?[809] — сказал Билли.

Claro que sí[810], сказал мосо.

Полуобернувшись, погладил коня по шее, потом кивнул, повернулся и, вскарабкавшись на своего ослика, не оглядываясь, уехал по пасео из поселка.



Билли выехал, когда было почти темно. Хозяйка Муньос пыталась отговорить его, предлагала отложить отъезд до утра, но напрасно. Доктор приезжал на закате дня, оставил ей перевязочные материалы, к ним пакетик английской соли, а от себя она заварила Бойду питье из ромашки с арникой и корнем эуфорбии макулаты, которую в здешних местах называют ласточкиным кустом, потому что она зацветает весной с прилетом ласточек и цветет аж до самого их отлета. Припасы на дорогу хозяйка выдала Билли в старом брезентовом рюкзачке, который он повесил на седельный рожок, вскочил в седло, развернул коня и посмотрел на женщину.

¿Dónde está la pistola?[811] — спросил он.

Она сказала, что он под подушкой у его брата. Билли кивнул. Окинул взглядом дорогу, ведущую к мосту через реку, снова посмотрел на женщину. И спросил ее, не приезжали ли к ним в эхидо какие-нибудь люди.

Sí, сказала она. Dos veces[812].

Он снова кивнул:

Es peligroso para ustedes[813].

Она пожала плечами. Сказала, что жизнь вообще вещь опасная. Сказала, что человеку из народа куда ни кинь — все клин.

Он улыбнулся:

¿Mi hermano es hombre de la gente?[814]

Sí, сказала она. Claro[815].

Он поехал на юг по дороге, проходящей через прибрежную тополиную рощу, проехал городок Мата-Ортис, потом скакал на запад, прямо на луну, сияющую в холодном своем зените, но, заметив с дороги на горизонте купу деревьев, свернул и провел там остаток ночи. Завернулся в одеяло-серапе, поставил рядышком сапоги, на них положил шляпу и не просыпался до рассвета.

Весь следующий день ехал без остановок. Мимо пропылило несколько машин, всадников он не встретил ни одного. Вечером, натужно воя, в медленной круговерти дорожной пыли с севера подкатил грузовик, который отвозил его брата в Сан-Диего, и с лязгом остановился. Опять он вез полный кузов рабочих, которые принялись окликать его, махать руками; он к ним подъехал и, сбив шляпу на затылок, тоже приветственно поднял руку. Сгрудившись у края платформы, они тянули руки, и он, наклонясь с коня, с каждым обменялся рукопожатием. Они наперебой остерегали его: дескать, на дороге ему опасно. Про Бойда не спрашивали, а когда он стал что-то рассказывать, замахали на него руками: оказывается, они только что, сегодня заезжали с ним повидаться. Сообщили, что он поел и даже выпил для бодрости стаканчик пульке, так что по всем признакам он определенно идет на поправку. Но только Матерь Божья могла сохранить его от гибели: все же такая ужасная рана! Herida tan grave, качая головой, говорили они. Tan horrible. Herida tan fea[816].

Громким шепотом они рассказывали ему о том, как его брат лежит там с пистолетом под подушкой.

Tan joven, говорили они. Tan valiente. Y peligroso por todo eso. Como el tigre herido en su cueva[817].

В ответ Билли лишь молча хлопал глазами. Окинул взглядом остывающую прерию на западе, испещренную полосами тени. Слышно было, как среди листвы акаций перекликаются голуби. Рабочие думали, что его брат убил однорукого в перестрелке на улицах городка Бокилья-и-Анексас. Что этот манко вдруг взял и ни с того ни с сего в него пальнул — ну так тем хуже для манко: надо было думать, прежде чем связываться с таким мужественным гюэрито. Они требовали, чтобы Билли рассказал им подробнее. Как гюэрито, лежа в пыли и крови, приподнялся, вытащил пистолет и метким выстрелом сшиб манко с коня, уложив его наповал. Обращаясь к Билли очень уважительно, они просили его рассказать, как получилось, что они с братом отправились сюда наводить справедливость.

Он смотрел на них, переводя глаза с одного на другого. То, что он видел, его глубоко трогало. Водитель и еще двое мужчин, сидевших в кабине, вылезли и тоже встали у заднего борта. Все ждали, что он скажет. В конце концов он объяснил им, что слухи об этом конфликте сильно преувеличены, что его брату всего пятнадцать, так что во всем случившемся виноват он, ибо, будучи старшим братом, должен был лучше заботиться о младшем. Не следовало брать его с собой в чужую страну, где его чуть было не застрелили на улице как собаку. Удивленные столь юным возрастом героя, они в ответ качали головой, повторяя: Quince años. Que gyapo. Que joven tan enforzado[818]. В результате Билли поблагодарил их за заботу о брате и коснулся поля шляпы, после чего все опять сгрудились вокруг него и стали тянуть руки, и он опять пожал руки рабочим, водителю и двоим мужчинам, вышедшим из кабины, а потом развернул коня и, объехав грузовик, направился дальше на юг. Он слышал, как хлопнули сзади дверцы кабины, слышал, как водитель воткнул передачу, и вот уже они, в грохоте и пыли, медленно поплыли мимо. Рабочие, ехавшие в открытом кузове, махали руками, некоторые поснимали шляпы, а один подпрыгнул и, опершись на плечо своего товарища, воздел кверху кулак и выкрикнул: Hay justicia en el mundo[819]. С тем они и исчезли.

Той ночью он проснулся оттого, что земля под ним затрепетала. Он сел и поискал глазами коня. Конь стоял и, подняв голову, озирал пустынный горизонт на западе. Там шел поезд, его бледно-желтый прожектор медленно и неуклонно полз по пустыне, слышался даже отдаленный стук колес, такой странно-механический в этой первозданной глуши. В конце состава светилось маленькое квадратное окошко служебного вагона. Поезд пронесся, оставив за собой повисший над пустыней белесый след дыма пополам с паром из котла, а потом раздался долгий тоскливый вой гудка, прокатившийся по прерии, чтобы все знали: поезд приближается к переезду у Лас-Бараса.

Держа ружье поперек передней луки седла, Билли въехал в Бокилью в полдень. На улицах никого. Свернул на дорогу к югу, на Санта-Ана-де-Бабикора. Уже в сумерках навстречу стали попадаться всадники, едущие в Бокилью, молодые мужчины и мальчики с напомаженными и тщательно приглаженными волосами, в начищенных башмаках и пускай дешевых и ситцевых, но отпаренных между горячими кирпичами рубахах. То был субботний вечер, все ехали на танцы. Проезжая мимо на своих осликах или заезженных рудничных мулах, они серьезно кивали. Он кивал в ответ, ловя глазами каждое движение, а ружье держал перед собою вертикально, уперев затыльником приклада себе в бедро. Хороший конь, на котором он ехал, раздувал ноздри и презрительно на них фыркал. Когда проезжал через Ла-Пинту, расположенную на горном можжевеловом плато над долиной реки Рио-де-Санта-Мария, уже вовсю светила луна, а когда въехал в Санта-Ана-де-Бабикора, была полночь, городок лежал темный и пустой. На alameda[820] нашел, где напоить коня, и свернул к западу, на дорогу к Намикипе. Через час езды на пути попался небольшой ручеек, один из истоков Рио-де-Санта-Мария, там Билли с дороги съехал, среди пойменных трав стреножил коня, завернулся в серапе и, изможденный, провалился в сон без сновидений.

Когда проснулся, солнце уже несколько часов как взошло. С сапогами в руке вошел в ручей, постоял в воде, умыл лицо. Выпрямившись, бросил взгляд в сторону коня, а тот стоит и смотрит на дорогу. И через несколько минут — ба, надо же! — на том самом коне, на котором ездила мать, из-за деревьев появилась их девчонка в новом ситцевом голубеньком платье и маленькой соломенной шляпке с зеленой лентой, свисающей вдоль спины. Билли проводил ее взглядом, а когда она скрылась из глаз, сел в траву и стал смотреть на свои сапоги — как они там стоят в траве, как медленно течет эта маленькая речка и как сгибаются, а потом выпрямляются колоски травинок под легким утренним ветерком. Потом взял сапоги, надел их, встал, пошел к коню, взнуздал и, поседлав, сел верхом, выехал на дорогу и поскакал вслед за девушкой.

Услышав сзади стук копыт, она взялась рукой за тулью шляпы и, повернувшись в седле, оглянулась. Потом остановила коня. Он тоже замедлил аллюр, подъехал к ней. Ее черные глаза его так и пронзили.

¿Está muerto? — сказала она. ¿Está muerto?[821]

No[822].

No me mienta[823].

Le juro por Dios[824].

Gracias a Dios. Gracias a Dios[825].

Она слезла с коня, бросила поводья и встала на колени в новом платье прямо в пыльную сухую глину дороги, осенила себя крестным знамением и, закрыв глаза и сложив перед собою руки, стала молиться.

Битый час они ехали обратно, проезжали уже через Санта-Ана-де-Бабикора, а она не сказала еще почти ни слова. Перед самым полднем они проехали по единственной немощеной улочке, состоящей из двух неровных рядов низеньких глинобитных хижин и полудюжины беленых чахленьких акаций бульвара. Потом дорога снова пошла по пустыне. Ничего похожего на магазин он в городке не заметил, а если бы какая-нибудь лавка и нашлась, у него все равно нечем было бы там платить. Девушка ехала, для приличия соблюдая дистанцию шагов в десять, пару раз он на нее оглянулся, но она не улыбнулась, да и вообще не выказала никакого дружелюбия, так что через некоторое время он оглядываться перестал. Он знал, что из дому она выехала не с пустыми руками, но она об этом не заговаривала, и он тоже. Отъехав от города немного к северу, она что-то сзади начала говорить, и он остановился, повернул коня.

¿Tienes hambre?[826] — сказала она.

Сбив на затылок шляпу, он окинул ее взглядом.

Да я бы сейчас слопал слоновий окорок, сказал он.

¿Mánde?[827]

Поесть устроились в рощице акаций у обочины. Постелив свое одеяло-серапе, она выложила на него завернутые в тряпочку тортильи и перевязанные веревочками тамалес в обертках от кукурузных початков; туда же выставила банку фасоли, крышку с нее сняла и вставила туда деревянную ложку. В тряпочке с тортильями оказалось и несколько блинчиков empanadas. И два початка вареной кукурузы, обильно посыпанные красным перцем. И четвертушка небольшого круга козьего сыра.

Подобрав под себя ноги, она села и голову повернула так, чтобы поле шляпки прикрывало лицо. Стали есть. Когда он спросил ее, почему она не интересуется состоянием Бойда, она сказала, что все уже знает. Он молча на нее смотрел. Тонкое платье подчеркивало ее хрупкость. На левом запястье темнел голубой синячок. В остальном ее кожа была столь совершенна, что синяк казался ненастоящим. Будто он на ней нарисован.

Tienes miedo de los hombres[828], сказал он.

¿Cuáles hombres?[829]

Todos los hombres[830].

Повернувшись, она посмотрела на него долгим взглядом. Опустила глаза. Он подумал, что она задумалась над его вопросом, но она лишь смахнула с одеяла escarabajo[831], после чего протянула руку, взяла один из блинчиков и аккуратно его надкусила.

Y quizás tienes razón[832], сказал он.

Quizás[833].

Она смотрела туда, где в придорожной траве стояли, обмахиваясь хвостами, их кони. Билли подумал, что она больше ничего уже не скажет, но она вдруг заговорила о своей семье. Сказала, что ее бабушка во время революции потеряла мужа, потом снова вышла замуж, но не прошло и года, как она опять овдовела, в третий раз вышла замуж, овдовела в третий раз и с тех пор больше в брак не вступала, хотя возможностей у нее было полно, потому что она была очень красива, а лет ей еще не было и двадцати, когда ее последний муж, сражавшийся при Торреоне под началом у собственного дяди, пал, клятвенным жестом прижимая руку к сердцу — схватив пулевое ранение так, как хватают, прижимая к себе, дар, и уронив ставшие бесполезными шашку и револьвер куда-то в заросли агавы, на песок, по которому долго потом топтался потерявший седока конь, сбитый с толку среди сумятицы боя, выстрелов, разрывов и криков раненых; пустые стремена били коня по бокам, он то куда-то кидался, то возвращался назад, мельтеша вместе с другими такими же лошадьми, мечущимися среди тел погибших по бесчувственной равнине, мало-помалу погрязающей во тьме, благодаря которой мелкие пташки, согнанные с гнезд в колючих зарослях, понемногу возвращались, порхали вокруг и чирикали, а потом на востоке взошла слепая белая луна и рысцой набежали мелкие не то волки, не то шакалы, чтобы терзать тела погибших, выедая их из одежды.

Она сказала, что ее бабушка ко многим вещам в этом мире относилась с большим недоверием, но особенно это касалось мужчин. А еще бабушка говорила, что талантливые и энергичные мужчины добиваются успеха в любом деле, кроме войны. На войне они просто гибнут. Бабушка часто говорила с ней о мужчинах, причем говорила очень серьезно, и сказала, в частности, что мужчины, отважные до безрассудства, являют собой для женщин большой соблазн и это само по себе истинное несчастье, хотя бороться с ним вряд ли реально. Говорила, что женщина по самой своей природе обречена на жизненные невзгоды и горести, а кто утверждает иное, тот просто не хочет смотреть в лицо фактам. Еще бабушка говорила, что, поскольку это так и этого не изменишь, надо просто следовать велениям сердца в радости и в горе, а не искать в жизни тихую гавань, потому что таковой нет в принципе. Искать ее — значит навлекать на себя несчастье и больше ничего в этой жизни уже не знать. Она говорила, что все это вещи известные, их знают все женщины, хотя и редко об этом говорят. А напоследок сказала, что если женщин все же тянет к мужчинам, отважным до безрассудства, так это всего лишь потому, что втайне, не признаваясь самим себе, они понимают, что если мужчина не способен ради тебя убить, то от него и вовсе нет никакого проку.

С едой девушка уже покончила. Сидела, сложив руки на коленях, и то, что она говорила, странно не вязалось с ее тихим голосом и спокойной позой. Дорога была пуста, вокруг все тихо. Билли спросил ее, уж не думает ли она, что Бойд способен убить человека. Она повернулась и вперила в него изучающий взгляд. Так, словно для разговора с ним ей требовалось подыскивать какие-то особо взвешенные слова, специально для его понимания. В конце концов она сказала, что слова в здешних местах ничего не значат. А значит здесь только то, что этот gúerito убил gerente[834] асьенды Лас-Варитас. Человека, который когда-то предал и Сокорро Риверу, и весь свой народ, продавшись «Белой гвардии» из Ла-Бабикоры.

Билли все это выслушал, а когда она закончила, сказал, что манко всего лишь сломал спину, упав с лошади, чему он сам был непосредственным свидетелем.

Он подождал. Через некоторое время она подняла взгляд.

¿Quieres algo más?[835] — сказала она.

No. Gracias[836].

Она принялась собирать остатки их пикника. Он на это смотрел, но свою помощь так и не предложил. Он встал, а она сложила одеяло, закатала в него остатки припасов и перевязала бечевкой.

No sabes nada de mi hermano[837], сказал он.

Quizás[838], сказала она.

Она стояла, вскинув скатанное одеяло на плечо.

¿Por qué no me contesta?[839] — сказал он.

Оглядев его, она сказала, что уже ответила. А потом сказала, что в любой семье есть кто-то такой, кто не похож на других, при этом остальные думают, что они его знают, но они его не знают. Сказала, что она и сама такая, так что понимает, о чем говорит. После чего повернулась и направилась туда, где в придорожном пыльном бурьяне паслись кони, привязала одеяло к задней луке седла, подтянула подпругу и вскочила в седло.

Он сел верхом и, проехав мимо нее, направил коня на дорогу. Потом остановился и обратился к ней. Сказал, что о его брате все до конца могут знать только близкие и родные, а поскольку их родных всех убили, единственный, кто может о нем знать все на свете, — это он. Знать все до мелочей. О том, как он болел в детстве, или о том, как однажды его ужалил скорпион и он думал, что умирает, или про его жизнь в другой части страны — ту жизнь, которую даже сам Бойд помнит смутно, если вообще помнит, как, например, его бабушку или сестру-двойняшку, умершую и похороненную давным-давно в краях, которые он, скорее всего, никогда в жизни больше не увидит.

¿Sabías que él tenía una gemela? — сказал он. ¿Que murió cuando tenía cinco años?[840]

На это она сказала, что она не знала, что у Бойда была сестра-двойняшка, не знала и о том, что эта его сестра умерла, но это не важно, потому что у него теперь есть другая. С этими словами она взяла коня в шенкеля и, обогнав Билли, выехала на дорогу.

Часом позже они обогнали трех девочек, шедших пешком. Две из них несли корзину, прикрытую тряпкой. Они шли в пуэбло Сото-Майнес, до которого было еще топать и топать. Услышав позади себя стук копыт, они заозирались и, хохоча, сгрудились вместе, а когда всадники проезжали мимо, вышли, пихая друг дружку, опять на обочину, где, стреляя быстрыми черными глазками, продолжали смеяться, заслоняясь ладошками. Билли коснулся шляпы и проехал мимо, а девушка остановилась, спешилась, и, когда он оглянулся, она шла, ведя коня в поводу и что-то им с жаром внушая. Они были немногим младше ее, но она отчитывала их строгим и начальственным тоном. Кончилось тем, что они остановились вовсе и отошли к зарослям чапараля, но и она тоже вместе с конем остановилась и продолжала их ругать, пока все им не высказала. Потом повернулась, вскочила на коня и уехала не оглянувшись.

Ехали весь день. Когда впереди показалась Ла-Бокийя, было уже темно, и он ехал по городу, как и в прошлый раз, держа ружье перед собою вертикально. Когда проезжали то место, где конь под манко завалился, девушка осенила его крестным знамением, поцеловав после этого кончики пальцев. Поехали дальше. Редкие беленые стволы деревьев на бульваре в свете, падающем из окон, были похожи на выбеленные временем кости. Некоторые окна блестели стеклами, но по большей части окна были прикрыты лишь заткнутой в щели рам промасленной оберточной бумагой, за которой ни движения, ни тени — слепые, землистого цвета прямоугольники, будто пергаменты от старых карт пустыни, с которых время и непогоды давно смыли последние контуры гор, рек и дорог. На окраине городишка у самой дороги горел костер, здесь они движение замедлили, проехав с осторожностью, но в костре, как выяснилось, всего лишь жгли мусор, рядом с ним никого не было, и никто не помешал им ехать дальше на запад, в темную пустыню.

Той ночью они сделали привал на болотистом берегу озера, где доели остатки припасенной ею провизии. Когда он спросил, не побоялась ли она, если бы ей пришлось ехать ночью одной, она сказала, что от страха лекарства нет и в любом случае приходится полагаться на милость Божию.