– Какая муха тебя укусила? – тихо спросила она. – Какого черта ты это сказала?

– Но ведь это правда, – ответила София.

Сусанна ничего не сказала, молча вышла.

Карина фыркнула и оставила ее одну в комнате сказок.

Ну что ж, убираться – задача того, кто был хозяином встречи, что тут скажешь.

Товар у нее с собой в сумочке, спортивная сумка уложена.

* * *

В пабе STONE Swamp Inn настроение пятницы достигло кульминации. Гомон голосов и музыка разносились на всю улицу. София узнала мелодию с конкурса «Евровидение». «Коммутатор, алло, алло, соедините с номером сто…» От басов и голоса Янне Лукаса Перссона[54] дрожали оконные стекла.

Вход в паб она миновала, не замедляя шага, прошла десятка два метров вперед и свернула вправо. Там, на боковой стене здания, находился запасной вход в пансионат. Строго говоря, дверь эту надлежало запирать, но рядом всегда валялся деревянный брусок, чтобы оставить ее чуть приоткрытой.

Она открыла дверь, оставив деревянный брусок на месте. Вошла в небольшой холл – истертый линолеумный пол, обшарпанные плинтусы. Прислушалась к голосам, доносившимся от стойки администратора, – там громко разговаривали и смеялись какие-то мужчины. Шведы, не американцы. Она дождалась, пока они вышли на улицу через дверь главного входа. Затем прошмыгнула через холл и поднялась вверх по лестнице, подёргала ручку двери Рика. Заперто.

Стало быть, они еще не вернулись. Ей придется подождать.

Быстрым шагом она прошла еще несколько метров по гостиничному коридору в направлении дамской комнаты. Там висели большие зеркала и стояло красное бархатное кресло.

В дамской комнате было темно, София зажгла свет – и замерла в дверях в полном изумлении. Там, в красном бархатном кресле, сидела Карина Бюрстранд. Она резко поднялась, когда вошла София.

– Привет, – сказала София. – Ты ждешь Брюса?

Карина Бюрстранд сглотнула.

– Они еще не вернулись.

– Знаю, – ответила София.

– Откуда ты знаешь, что я жду Брюса?

– Они говорят, – ответила София.

Карина снова села в кресло. На ней та же одежда, что и на «Полярном круге», – стало быть, она не заходила домой переодеться. У ее ног стояла почти пустая четвертинка водки Special. Похоже, она долго просидела здесь, запивая одиночество.

– Но разве ты не живешь с Хоканом Юханссоном? – спросила София. – Разве ты не переехала к нему домой, к его маме с папой?

Карина Бюрстранд прикрыла глаза, откинула голову назад, тяжело застонала.

– Боже мой, ему пятнадцать лет! Большой член, да, но я готова спать с самим дьяволом, лишь бы не жить дома.

Язык у нее заплетался. Лампа под потолком погасла, оставив дамскую комнату в полной темноте. Единственным источником света стала красная кнопка выключателя, горевшая рядом с дверью. София добралась туда и снова нажала на нее. Свет включился.

Карина Бюрстранд допила последний глоток прямо из горлышка, выкинула бутылку в мусорную корзину и пристально оглядела Софию.

– Только не говори, что ты мечтаешь остаться здесь. В этой чертовой дыре!

– Мне кажется, в Стентрэске довольно мило, – ответила София.

Подруга поднялась, слегка покачнувшись, и тряхнула своими роскошными волосами.

– Брюс хочет забрать меня с собой в США. Мы будем жить в его вилле в окрестностях Тусона, с собственным бассейном. Он показывал мне фотографии.

– А где это находится – Тусон?

Взгляд Карины совсем затуманился.

– В Аризоне, на юге США. Рядом с мексиканской границей. Пустынная местность, солнце светит почти всегда. Минусовой температуры не бывает.

– А как ты получишь вид на жительство?

– Мы поженимся, – ответила Карина. – В следующий раз, когда он приедет, привезет с собой все необходимые бумаги.

– И ты ему веришь?

– Я хорошо его знаю. Он никогда не встречал такую девушку, как я.

Повернувшись к зеркалу, она достала из сумки щетку и взбила волосы. Изобразила кривую улыбочку отражению Софии в зеркале.

– А ты чего хочешь с Риком?

Стало быть, она его знает.

– Интересно пообщаться с разными людьми, – проговорила София.

– «Пообщаться»?

– Много нового узнаешь.

На этот раз Карина расхохоталась в голос.

– Да, – сказала она, немного успокоившись, – можно и так сказать, черт подери.

Снова стало темно. И тут они услышали, как американцы с грохотом поднимаются по лестнице, разговаривая и смеясь. В приподнятом настроении – ведь сегодня пятница.

София зажгла лампу. Карина засунула щетку обратно в сумку. Они дождались, пока все разошлись по комнатам, и в коридоре воцарилась тишина.

– Ну давай, – сказала Карина, – пошли, узнаем много нового. Посмотри, нас никто не видит?

София приоткрыла дверь. В коридоре было пусто. На лестнице, ведущей вниз, в холл, не горела ни одна лампа.

– Путь свободен, – сообщила она.

Из туалета они вышли вместе. Быстро и бесшумно двинулись вперед по ковровому покрытию. Карина остановилась перед номером Брюса.

– Не говори никому, – проговорила Карина, открыла дверь и исчезла в седьмом номере.

София пошла дальше, в пятый. Вошла, не стучась – знала, что ее ждут.

– Hello everybody, – поздоровалась она.

Двое его коллег тоже здесь, сидят с пивом в руках, в нетерпеливом ожидании. Ничего удивительного. В ее власти – осуществить все их мечты.

Она подошла к письменному столу. Освободила себе место среди стопок диаграмм и расчетов, кучей лежавших на столе. Обязательно хранить результаты своих тестов именно здесь? Больше негде? Достала из школьной сумки кусочек фольги с завернутым в нее кубиком гашиша и мешочек с марихуаной, положила рядом с результатами оценки различных бомб.

Рик подошел и поцеловал ее, засунув ей язык чуть ли не до миндалин. Она не стала его отгонять. Бедром почувствовала, как напрягся его член.

– Двадцать грамм гашиша и пятьдесят грамм травы, – сказала она. – Точно, как ты хотел. Десять тысяч крон за все.

Он выпустил ее, потрогал товар.

– Десять тысяч? – переспросил он. – В этой вашей странной валюте? Разве это не зверски дорого?

Она пожала плечами.

– Это стоит ровно столько.

Он рассмеялся – словно фыркнул.

– Ты шутишь, – сказал он. – Это просто смешно. В Штатах все это стоило бы не больше…

– Ну так поезжай и купи свое курево там, – ответила она и начала собирать товар.

– Погоди, – сказал один из их компании. – Брюс тоже хотел. Поделим на четверых?

Он до стал бумажник, вынул пачку коричневых купюр с портретом Густава II Адольфа. Второй последовал его примеру. Вскоре рядом с кубиком гашиша лежала приличная пачка купюр. Рик зашел сзади, поцеловал ее в затылок. Она собрала деньги, сложила в школьную сумку.

– Сейчас мне надо идти, – сказала она.

Рик схватил ее за руки выше локтей.

– Почему ты так торопишься? – спросил он, просовывая колено между ее ног. – С тобой обычно так весело.

Остальные двое приблизились спереди, глаза у них были красные и влажные.

– Я не могу остаться, – сказала она. – Я иду к подружке.

– А ты не можешь попросить ее прийти сюда? Тогда мы могли бы повеселиться все вместе.

– Она работает, – ответила София. – До полуночи.

– Ну, тогда у тебя предостаточно времени, – проговорил Рик, расстегивая на ней кофту.

– Прекрати, – сказала София. – Я не хочу. Сегодня вечером нет.

Он остановился.

– Хотите секса, платите деньги, – заявила она. – Еще десять тысяч.

– What the fuck…[55] – пробормотал Рик. – В прошлый раз…

Она подтянула хвостик на затылке и поправила очки на переносице.

– Десять тысяч, – повторила она.

– Зачем тебе столько денег?

– Вы хотите или нет?

Мужчины снова потянулись за бумажниками.

* * *

Спортивная сумка стояла в дровяном сарае, в нее было сложено все необходимое, кроме денег и блокнота. Присев на чурбак, София перевела дух. Между ног побаливало, из анального отверстия слегка сочилась кровь. Солнце спряталось за горизонт еще до десяти. Около полуночи ненадолго стемнеет, но так долго ждать нет необходимости. Больше ее не тошнит.

Взяв на колени школьную сумку, она достала блокнот и пачку сотенных, переложила в спортивную сумку. Затем погрызла конфету на палочке, положила ее обратно в школьную сумку.

Самый простой путь не всегда самый верный. Карина Бюрстранд решила стать американкой, хотя, вероятно, это не так уж и легко. Кто сказал, что один жизненный путь лучше другого – только потому, что он менее запутанный?

Она может стать кем захочет. От осознания этого голова начинала кружиться.

Поднявшись, она схватилась за ремни, повесила на себя обе сумки крест-накрест и пошла наверх, к стройке.

В одной из бытовок горел свет. Сложив свой груз у фундамента моста, София открыла молнию на спортивной сумке.

Потом пошла к освещенному бараку.

Агнета с забранными в хвостик волосами стояла на коленях и мыла один из унитазов, когда София постучала. Агнета подняла глаза и с изумлением посмотрела на нее.

– София, – выговорила она и поднялась, не выпуская щетки для мытья унитаза. – Ч-что ты здесь делаешь?

Она и вправду очень хорошенькая. К тому же добрая и милая. Теперь она стащила с себя розовые резиновые перчатки.

– Прости, – проговорила София. – Было очень глупо с моей стороны так сказать на «Полярном круге». Понимаю, что ты расстроилась. Я не хотела.

Агнета опустила глаза, вертя в руках резиновые перчатки.

– Да, – пробормотала она. – Я очень расстроилась.

– Ты сможешь меня простить?

Агнета подняла глаза, попыталась улыбнуться.

– Я вовсе не хотела такое сказать, – продолжала София. – Я просто… рассердилась, меня все раздражало.

– Такое со всеми иногда случается, – проговорила Агнета. – Может быть, это что-то гормональное – теперь, когда ты беременна.

Она и вправду всегда думает о людях только хорошее. Просто невероятно, как человек может быть таким наивным.

– Можно тебя обнять? – спросила София.

Хулио Кортасар

Агнета отложила перчатки на столик и подошла к ней. Они осторожно обнялись.

Лето

– Кстати, ты видела котят? – спросила София, когда они разжали объятия.

– Котят?

Под вечер Флоренсио с малышкой спустились к летнему домику по тропинке, сплошь покрытой рытвинами и усеянной камнями, так что только Мариано и Сульма отваживались ездить по ней на джипе. Дверь открыла Сульма, и Флоренсио показалось, что глаза у нее такие, как будто она только что резала луковицы. Из другой двери появился Мариано, пригласил гостей в дом, но Флоренсио хотел только, чтобы они взяли к себе малышку до завтрашнего утра, потому что ему надо съездить на побережье, срочное дело, а в селении некого попросить о таком одолжении. Да, разумеется, сказала Сульма, оставляйте у нас, мы постелем ей здесь же, внизу. Зайдите, выпейте рюмочку, уговаривал Мариано, всего-то пять минут, но Флоренсио оставил машину на площади, и ему надо ехать не мешкая; он поблагодарил обоих, поцеловал дочурку, которая уже обнаружила на диванчике стопку журналов; когда дверь закрылась, Сульма и Мариано переглянулись почти недоуменно, словно все произошло слишком быстро. Мариано пожал плечами и вернулся к себе в мастерскую, где подклеивал старое кресло; Сульма спросила малышку, не голодна ли та, предложила ей посмотреть журналы, а то в кладовке есть мячик и сачок для бабочек; малышка поблагодарила и принялась листать журналы; Сульма понаблюдала за ней немного, пока готовила к ужину артишоки, и подумала, что ее можно оставить играть в одиночестве.

София указала пальцем.

– Там снаружи стоит коробка с котятами. Я услышала писк, когда проходила мимо. Три штуки, такие хорошенькие…

Здесь, на юге, уже смеркалось рано, оставался всего месяц до возвращения в столицу, в другую — зимнюю — жизнь, которая, по сути, сведется все к тому же житью-бытью — вместе, но на расстоянии, дружеская приветливость, уважительное соблюдение бесчисленных пустячных и деликатных ритуалов, принятых между супругами, — вот как сейчас, когда Мариано нужна конфорка, чтобы подогреть баночку клея, и Сульма снимает с огня кастрюльку с картошкой и говорит, что доварит потом, а Мариано благодарит, потому что кресло уже почти готово и лучше подклеить сразу же; ну конечно, ставь греться свой клей. Малышка листала журналы в глубине большой комнаты, которая служила столовой и кухней, Мариано достал из кладовки конфеты для нее; пора было пойти в сад выпить рюмочку, поглядеть, как сгущается темнота над холмами; на тропинке никогда никто не появлялся, первый дом селения вырисовывался гораздо дальше, на самом верху; перед их домиком гряда холмов спускалась все дальше вниз, в глубь долины, уже погруженной в полумрак. Налей, я сейчас, сказала Сульма. Все свершалось по заведенному порядку, всякому делу свой час и всякому часу свое дело, только вот из-за малышки схема чуть-чуть сместилась; для нее табуретик и кружка молока, погладить по головке, похвалить за то, что так хорошо себя ведет. Сигареты, ласточки, снующие над крышей домика; все повторялось, все было как всегда, кресло, должно быть, совсем почти высохло, оно подклеено, как этот новый день, в котором ничего нового нет. Незначительное разнообразие вносилось присутствием малышки — в этот вечер — да — иногда — появлением в полдень почтальона, нарушавшего их одиночество письмом для Мариано или для Сульмы, которое адресат принимал и уносил, не говоря ни слова. Еще один месяц предсказуемых повторений, словно отрепетированных заранее, — и джип, загруженный доверху, отвезет их обратно, в столичную квартиру, в жизнь, которая отличается от летней лишь по форме: компания Сульмы, друзья Мариано, тоже художники, послеобеденное хождение по магазинам для нее, вечера в кафе для него, всюду они появляются врозь, хоть и встречаются для соблюдения отлаженных ритуалов; утренний поцелуй и совместное времяпрепровождение по нейтральной программе, вот как сейчас, когда Мариано предлагал еще рюмочку, а Сульма кивала, глядя на дальние холмы, уже темно-фиолетовые.

Агнета вытянула шею, вглядываясь в темноту.

Что ты хотела бы на ужин, малышка? Мне то же, что вам, сеньора. А вдруг она не любит артишоков, сказал Мариано. Нет, люблю, сказала малышка, с маслом и уксусом, только соли поменьше, от соли щиплет во рту. Они рассмеялись, для тебя приготовим отдельно. И яйцо всмятку, ты ешь всмятку? Ем, ложечкой, сказала малышка. И соли поменьше, от соли щиплет во рту, пошутил Мариано. От соли очень щиплет во рту, сказала малышка, я своей кукле даю пюре без соли, сегодня я куклу не взяла, папа очень спешил, и я не успела. Хорошая будет ночь, подумала вслух Сульма, погляди, какое прозрачное небо с северной стороны. Да, не очень будет жарко, сказал Мариано, втаскивая кресла в нижнюю гостиную и включая лампы по обе стороны большого окна, выходившего в долину. Так же автоматически он включил радио. Никсон поедет в Пекин, представляешь, сказал Мариано. Конец света, сказала Сульма, и оба засмеялись одновременно. Малышка углубилась в изучение журналов и загибала уголки на страницах с комиксами, словно собираясь их перечитывать.

– Коробка? Кто-то поставил ее туда?

– Не знаю, – пожала плечами София.

Темнота наступала в запахе аэрозоля — инсектицида, который Мариано распылял в спальне, — и в благоухании луковиц, которые крошила Сульма, подпевая радио, передававшему мелодии в стиле поп. Среди ужина малышка стала клевать носом над яйцом всмятку; Мариано и Сульма, подшучивая, уговорили ее доесть яйцо; Мариано уже поставил раскладушку с надувным матрацем в самом дальнем углу кухни так, чтобы не мешать ей, если они еще посидят внизу, слушая пластинки или читая. Малышка доела персик и согласилась, что ей хочется спать. Ложись, солнышко, сказала Сульма, ты знаешь, если захочется пи-пи, поднимайся наверх, мы оставим свет на лестнице. Малышка поцеловала обоих в щеку, уже совсем сонная, но перед тем как лечь, выбрала журнал и сунула под подушку. Фантастический народец, сказал Мариано, какой недосягаемый мир, и подумать только, он был когда-то открыт и для нас с тобой, и для всех. Может, он не так уж и отличается от нашего, сказала Сульма, убиравшая со стола, вот у тебя тоже пунктики, флакон одеколона слева, «жиллет» справа, а уж обо мне и говорить нечего. Но ведь это не пунктики, подумал Мариано, скорее ответ смерти и небытию — закрепить на месте каждую вещь, каждый отрезок времени, измыслить обряды и способы преодоления хаоса, полного прорех и пятен. Но вслух он не говорил ничего такого, потребность говорить с Сульмой, казалось, все убывала, да и Сульма не говорила ничего, что могло бы вызвать обмен мнениями. Принеси кофейник, чашки я уже поставила на каминную полку. Проверь, остался ли сахар в сахарнице, в кладовке есть непочатый пакет. Куда девался штопор? Эта бутылка виноградной водки с виду недурна, как ты считаешь? Да, приятный оттенок, Уж раз ты все равно идешь наверх, захвати сигареты, они на комоде. Водка и правда хороша. Жарко, тебе не кажется? Да, душновато, окна лучше не открывать: налетят мотыльки и москиты.

– Где?

Она сняла передник, в котором занималась уборкой, и пошла к выходу. София показала пальцем.

Агнета поспешила к фундаменту моста.

Когда Сульма в первый раз услышала тот звук, Мариано перебирал стопку пластинок в поисках сонаты Бетховена, которую этим летом еще не ставил. Он замер, подняв руку, взглянул на Сульму. Звук донесся словно бы с каменной лестницы, которая вела в сад, но в эту пору к ним в домик никто не наведывался, по вечерам сюда никто никогда не наведывался. Мариано пошел в кухню, оттуда включил фонарь, освещавший ближнюю часть сада, ничего не увидел и погасил фонарь. Бродячая собака, ищет чего бы поесть, сказала Сульма. Странный звук, похоже на фырканье, сказал Мариано. За окнами мелькнуло огромное белое пятно, Сульма сдавленно вскрикнула, Мариано, стоявший спиной, обернулся слишком поздно, в оконном стекле отражались только картины да мебель. Он не успел задать вопрос, фырканье послышалось за стеной, выходившей на север, вернее, то было ржанье, приглушенное, как крик Сульмы, которая закрывала ладонями рот, прижималась к торцевой стене и не сводила глаз с окна. Конь, сказал Мариано, сам тому не веря, фыркает, как конь, и я слышал стук копыт, он в саду, мчится галопом. Грива, красные, словно окровавленные, губы; огромная белая голова касалась стекла, конь едва удостоил их взглядом, белое пятно размылось где-то справа. Они снова услышали стук копыт, внезапно около каменной лестницы стук стих, потом снова послышались ржание, топот. Но в здешних краях нет лошадей, сказал Мариано, он держал за горлышко бутылку с водкой. Сам не заметил, как схватил; теперь он снова поставил ее на диванчик. Хочет войти, сказала Сульма, прижимаясь к торцевой стене. Да нет, что за вздор, удрал, должно быть, с какой-нибудь фермы, там, в долине, и прискакал на свет. Говорю тебе, хочет войти, взбесился и хочет войти. Бешенства у лошадей не бывает, насколько мне известно, сказал Мариано, по-моему, он ускакал, пойду наверх, посмотрю оттуда. Нет, нет, останься здесь, мне и сейчас слышно, он на лестнице, которая ведет на террасу, топчет горшки с цветами, он вернется, а вдруг разобьет стекло и войдет. Не болтай ерунды, ничего он не разобьет, сказал Мариано без всякой уверенности, может, если погасим свет, уберется восвояси. Не знаю, не знаю, сказала Сульма, она сползла на диванчик, села; послушай, как ржет, он там, наверху. Они услышали, как копыта простучали по лестнице вниз, услышали раздраженное фырканье у самой двери; и Мариано почудилось, что на дверь как будто нажали с той стороны, по ней словно поскребли, и Сульма подбежала к нему с истерическим воплем. Он мягко оттолкнул ее, протянул руку к выключателю; в полутьме (свет горел только в кухне, где спала малышка) ржанье и стук копыт слышались еще громче, но конь уже отскочил от двери, слышно было, как он носится по саду. Мариано сбегал в кухню, выключил свет, даже не взглянув в тот угол, где уложили малышку, вернулся, обнял рыдающую Сульму, погладил по волосам, по щеке, уговаривая успокоиться, а то ничего не слышно. Голова коня потерлась о стекло большого окна, но не очень сильно, в темноте белое пятно казалось призрачным; они почувствовали, что конь вглядывается внутрь дома, словно ища чего-то, видеть их он уже не мог и все-таки оставался на месте, храпя и фыркая, внезапно отскакивая то в одну сторону, то в другую. Тело Сульмы обмякло в объятиях Мариано, он помог ей снова сесть на диванчик, подвинув так, чтобы спиной она опиралась на стену. Не шевелись, молчи, сейчас уйдет, вот увидишь. Хочет войти, сказала Сульма чуть слышно, знаю, хочет войти; а что, если разобьет стекло, что будет, если разобьет стекло копытами? Ш-ш, сказал Мариано, замолчи, прошу тебя. Сейчас войдет, пробормотала Сульма. Хоть бы ружье было, сказал Мариано, всадил бы ему в череп полдесятка пуль, сукину сыну. Он уже не здесь, сказала Сульма, внезапно выпрямившись, он наверху, я слышу, если увидит дверь на террасе, может войти. Дверь закрыта на ключ, не бойся, подумай, не будет же он входить в темноте в дом, где ему не повернуться, не такой он идиот. Нет, сказала Сульма, он хочет войти, хочет расплющить нас о стену, я знаю, он хочет войти. Ш-ш, повторил Мариано, он думал о том же самом, но мог только ждать, ощущая, как на спине проступает холодный пот. Копыта снова простучали по каменным ступеням, и снова тишина, дальние цикады, одинокий птичий голос с орешника на вершине холма.

София пошла следом, видя, как ветер треплет светлые волосы подруги. Дала ей подойти к фундаменту. Увидела, как та наклоняется, заглядывая в прямоугольное пространство.

Сама она подошла к своей спортивной сумке.

Не зажигая лампы, так как теперь большое окно пропускало смутный лунный свет, Мариано налил в рюмку водки и поднес рюмку к губам Сульмы; заставил выпить, хотя губы Сульмы дрожали и водка лилась ей на блузку; затем сам отпил большой глоток прямо из горлышка и пошел в кухню взглянуть на малышку. Сунув руки под подушку, словно придерживая свое сокровище, журнал, она спала немыслимо крепким сном и явно ничего не слышала; казалось, ее присутствие — только видимость, а из гостиной доносились рыдания Сульмы, время от времени прерывавшиеся сдавленным хрипом, почти воплем. Он ускакал, ускакал, сказал Мариано, подсев вплотную и ласково встряхнув ее, просто напугал, и все. Вернется, сказала Сульма, не сводя глаз с окна. Да нет, он уже, наверное, далеко, скорей всего отбился от какого-нибудь табуна из долины. Ни одна лошадь так себя не ведет, сказала Сульма, ни одна лошадь не будет ломиться в дом. Странно, согласен, сказал Мариано, все же давай посмотрим, что в саду, фонарь у меня есть. Но Сульма плотней прижалась к стене, еще чего, открыть дверь, выйти, под деревьями, может, затаился белый призрак, готовый к прыжку. Послушай, нужно же удостовериться, что конь исчез, не то мы оба ночью глаз не сомкнем, сказал Мариано. Выждем еще немного, а ты тем временем ляжешь, и я дам тебе твой транквилизатор, двойную дозу, бедняжка, заслужила, и как еще.

В конце концов Сульма безвольно согласилась; не зажигая света, они пошли к лестнице, и Мариано повел рукою, показывая на спящую малышку, но Сульма еле на нее взглянула, по лестнице поднималась спотыкаясь, у входа в спальню Мариано должен был подхватить ее, потому что она чуть не ударилась о косяк. Из окна, которое находилось над навесом террасы, они поглядели на каменную лестницу, на самую высокую часть сада. Видишь, ускакал, сказал Мариано, взбивая подушку Сульмы, которая раздевалась автоматически, не сводя глаз с окна. Он дал ей капель, протер ей шею и руки одеколоном, мягко прикрыл простыней до плеч; Сульма закрыла глаза, ее била дрожь. Он вытер ей щеки, переждал немного, спустился за фонарем; с незажженным фонарем в одной руке и топором в другой он потихоньку приоткрыл дверь гостиной и вышел на нижнюю террасу, откуда мог оглядеть всю ту часть сада, которая выходила на восток; ночь была похожа на все такие же летние ночи, вдали трещали цикады, мерно квакали лягушки, словно выплескивая по две капельки зараз. Фонарь зажигать не понадобилось, Мариано и так разглядел затоптанный куст сирени, огромные следы копыт на клумбе с фиалками, цветочный горшок, скатившийся к подножию лестницы; стало быть, не померещилось, тем лучше; завтра они с Флоренсио съездят в долину, наведут справки на фермах, его так просто не запугаешь. Прежде чем вернуться, он поставил на место цветочный горшок, подошел к ближайшим деревьям, долго слушал цикад и лягушек; когда он поглядел на дом, Сульма стояла у окна спальни, обнаженная и неподвижная.

Малышка не шевельнулась, Мариано бесшумно поднялся в спальню, стал рядом с Сульмой, закурил. Вот видишь, он ускакал, можем спать спокойно, завтра посмотрим. Он полегоньку довел ее до постели, разделся, лег навзничь, докуривая сигарету. Спи спокойно, все в порядке, бессмысленный испуг, и больше ничего. Погладил ей волосы, пальцы скользнули к плечу, коснулись груди. Сульма повернулась на бок, спиной к нему, не сказав ни слова; и это было точно так же, как в другие летние ночи.

25 декабря 2019, среда

Рождественское утро не блистало[56]. Оно было темное, как ночь, и дико холодное. Словно сговорившись, снегопад и ветер прекратились одновременно вечером сочельника, оставив после себя город у полярного круга под метровыми сугробами. Стояла полная тишина. За ночь столбик термометра упал, мороз держал домá и людей в своих тисках. Из труб прямо к небу поднимался дым. Дыхание на улице будет потрескивать, снег – скрипеть под подошвами.

Уснуть было непросто, но Мариано уснул, внезапно, едва только потушил окурок; окно осталось незакрытым, наверняка налетит мошкара, но тут же он погрузился в сон без сновидений, в полное небытие, из которого его в какой-то миг вывело ощущение невыразимого ужаса; пальцы Сульмы сдавили ему плечо, она дышала прерывисто. Почти не сознавая, что происходит, он уже вслушивался в ночь, в абсолютную тишину, размеченную цикадами. Спи, Сульма, ничего нет, тебе приснилось. Он пытался уговорить ее, заставить снова лечь, пусть спиною к нему; но она уже успела отдернуть руку и сидела, вся напрягшись и пристально глядя на закрытую дверь. Он встал в тот же миг, что и Сульма, но не смог помешать ей открыть дверь и вышел вместе с нею на лестницу, смутно подумывая, а не лучше ли надавать ей пощечин, силой увлечь в кровать, преодолеть наконец всю эту окаменелую отчужденность. Посреди лестницы Сульма остановилась, схватилась за перила. Знаешь, зачем здесь малышка? Голосом, который еще был весь во власти страшного сна. Малышка? Еще две ступеньки, уже почти на повороте к кухне. Сульма, прошу тебя. И надтреснутым голосом, почти фальцетом, она здесь, чтобы впустить его, говорю тебе, она его впустит. Сульма, не заставляй меня вести себя по-идиотски. И торжествующим голосом, тоном выше, гляди, да гляди же, если не веришь, кровать пуста, журнал на полу. Мариано оттолкнул Сульму назад, подскочил к выключателю. Малышка глядела на них, розовая пижамка выделялась на фоне двери, ведущей в гостиную, личико было сонное. Что ты делаешь, почему встала в такое время? — сказал Мариано, обматывая себе бедра кухонным полотенцем. Малышка глядела на обнаженную Сульму, то ли не проснувшись, то ли застыдившись; казалось, она больше всего хочет вернуться в постель и вот-вот заплачет. Я встала, чтобы сделать пи-пи, сказала она. И вышла в сад, когда мы тебе сказали, чтобы ты, когда захочется, поднялась наверх, в уборную. Малышка захныкала, руки забавно ерзали в кармашках пижамы. Ничего страшного, ложись, сказал Мариано, погладив ее по голове. Он укрыл ее, сунул под подушку журнал; малышка повернулась лицом к стене, положив палец в рот, словно чтобы утешиться. Пошли наверх, сказал Мариано, видишь, ничего не происходит, не стой тут как потерянная, Сульма сделала шаг к двери в гостиную, еще шаг, но Мариано преградил ей путь, ну хватит, какого дьявола. Но ты не замечаешь, она же открыла ему дверь, сказала Сульма все тем же чужим голосом. Прекрати глупости, Сульма. Пойди сам посмотри, права я или нет, или пусти меня. Пальцы Мариано впились ей в предплечье. Сульма дрожала всем телом. Немедленно наверх, он подтолкнул ее к лестнице, мимоходом поглядев на малышку, та не пошевелилась, наверное, уже спала. На первой ступеньке Сульма вскрикнула и попробовала вывернуться, но лестница была узкая, и Мариано подталкивал ее всем корпусом, кухонное полотенце развязалось и упало к подножию лестницы; придерживая Сульму за плечи, Мариано подталкивал ее до самой площадки, потом впихнул в спальню и запер за собою дверь. Она его впустит, повторяла Сульма, дверь открыта, и он войдет. Ложись, сказал Мариано. Говорю тебе, дверь открыта. Плевать, сказал Мариано, пускай входит, если хочет, теперь мне плевать, войдет он или не войдет. Он перехватил руки Сульмы, пытавшейся высвободиться, подтолкнул к кровати, они упали вместе, Сульма рыдала, упрашивала, но не могла шевельнуться под тяжестью его тела, прижимавшегося к ней все плотнее, вынуждавшего ее подчиниться желанию, которое он вышептывал, притиснув губы к ее губам, самыми грубыми словами, не замечая ее слез. Не хочу, не хочу, никогда больше не хочу, не хочу, но было поздно, ее сила и гордость уступили этой давящей тяжести, возвращавшей ее в невозвратимое прошлое, когда лето было просто летом без писем и без коней.

Несмотря на ранний час, в окнах квартир и вилл зажигались свечи и лампы.



Утренняя Рождественская служба всегда – самое посещаемое богослужение года, даже без поминовения недавно обнаруженных убитых девочек-подростков. Сегодня помещение церкви будет забито до отказа. Все не привинченные к полу стулья из пасторской канцелярии, залов собраний и прочих церковных помещений уже собраны и расставлены в проходах и по бокам, но многим из присутствующих, по всей видимости, придется стоять. Начальник пожарной охраны – ныне это Сверкер Бергстрём – не согласился подкорректировать максимально допустимое с точки зрения пожарной безопасности количество посетителей, поэтому Викинг Стормберг решил: когда предел будет достигнут, они просто перестанут считать.

В какой-то миг — начало светлеть — Мариано молча оделся, спустился в кухню — малышка спала, сунув палец в рот, дверь в гостиную была открыта. Сульма оказалась права, малышка открыла дверь, но конь в дом не вошел. А может, и вошел, подумал он, закуривая первую сигарету и глядя на синюю гряду холмов, может, и тут Сульма оказалась права, и конь вошел в дом, но как узнать, если они не расслышали, если все в порядке и часы, как и положено, размеряют своим тиканьем утро, и, после того как Флоренсио заедет за малышкой около двенадцати, возможно, появится почтальон, издалека возвещающий о своем появлении свистом, и почтальон оставит на столике в саду письма, которые он и Сульма возьмут, не сказав ни слова, а после паузы начнут мирно обсуждать, что приготовить на обед.

Сегодня всем найдется место в Доме Божьем.



Викинг оглядел в зеркале свое лицо. Ему пятьдесят семь лет. Насколько он изменился с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать? Если бы он тогда встретил свое нынешнее «я», узнал бы он сам себя? Откуда ему это знать?

И к чему он сейчас об этом задумался?

Он надел кобуру, затянул ремни поверх рубашки. Проверил пистолет – Sig Sauer P226 калибра 9×19, пятнадцать патронов в магазине. Пожалуй, самое надежное оружие из всех, какие когда-либо производились. Положил его в кобуру, закрепил в кожаном футляре. Надел пиджак, оглядел себя в зеркало. Застегнул пиджак. Непривычно ощущать оружие под левой подмышкой, но снаружи его не видно.

Он сделал глубокий вдох. Закрыл глаза.

Его дочь Элин вошла в его спальню, заспанная и взлохмаченная. Окинула критическим взглядом его пиджак и толстые брюки.

– Ты чего так рано поднялся? Куда-то идешь?

– На Рождественскую службу, – ответил он, поцеловал дочь в лоб, вышел из комнаты и направился к входной двери.

Она побежала за ним.

– Подожди, я хочу с тобой!

– Нет, – отрезал он и накинул на плечи куртку. – Только не сегодня, Элин. На эту службу тебе со мной нельзя.

Он закрыл и запер за собой дверь.

Фатима Аль-Азиз и Роланд Ларссон уже ждали его у ворот церкви, оба в форме. Эвелина Андерссон, ночевавшая в Stone Swamp Inn, тоже присоединилась к ним. Церковный сторож принес ключи.