— Ты задержался, милый, — протяжно мурлычет она и тянется поцеловать его в губы.

Мохан Кумар отдергивается, словно его ужалила пчела.

— Нет… не надо. Не трогайте меня, пожалуйста.

— Что с тобой? — удивляется Рита.

— Скажите, кто вы?

— Ага! — смеется она. — Теперь будешь притворяться, что мы даже не знакомы?

— Но это так. Меня доставил сюда водитель.

— Понимаю, — с подчеркнутой вежливостью произносит девушка. — Что же, мистер Кумар, меня зовут Рита Сетхи. Так уж вышло, что я прихожусь вам любовницей, и мы дважды в неделю занимаемся сексом у меня дома.

— Сексом? С женщиной? Боже мой!

— Это уже не смешно, Мохан. Пошутил, и довольно.

— Видите ли… э-э… мисс Сетхи, я дал обет полного целибата. Я не могу заниматься сексом ни с одной женщиной в мире.

— Ты что, записался в драмкружок? — раздраженно бросает Рита. — Решил поиграть в Махатму Ганди?

— Я и есть Ганди.

— Да? — хохочет любовница. — Вот бы и вправду завести шашни с великим Бапу.

Мужчина чуть заметно краснеет.

— Что ж, я должен был заговорить об этом раньше, Рита-джи, но наше общество губят семь основных грехов. Это Политика без принципов, Богатство без труда, Знание без характера, Торговля без честности, Наука без человечности, Поклонение без жертвенности и, наконец, Наслаждение без совести, — перечисляет он, отгибая пальцы. — Последнее подразумевает отношения между мужчиной и дамой, на которой он не женат. Надеюсь, что вы понимаете всю важность…

— Прекрасно понимаю. Это значит — секс без настоящего чувства. Все это время ты меня просто использовал, но не любил. Теперь, значит, надоело, решил уйти, вот и ломаешь комедию, — с озлоблением выпаливает Рита. — Прекрасно. Убирайся, самовлюбленная скотина, ты вечно думал только о себе. Даже не знаю, зачем было тратить время на такое ничтожество. Вон отсюда!

Она тычет пальцем в открытую дверь.

— Прежде чем уйти, позвольте дать вам еще один совет. Могу ли я попросить вас хранить целомудрие? Это одна из величайших дисциплин, без которой разуму не достичь необходимой твердости.

Рита в недоумении смотрит на него, затем приходит в ярость.

— Ах ты, свинья! — шипит она и награждает мужчину звонкой оплеухой.

Покачнувшись назад, Кумар ударяется плечом о дверной косяк.

— Это было совершенно не обязательно, — бормочет он, прижимая ладонь к лицу. — Впрочем, если вам так угодно, если это позволит вам излить накопленную злобу, я готов подставить правую щеку, — и поворачивается в другую сторону.

Рита буквально выталкивает его на лестницу.

— Скатертью дорожка, мистер Мохан Кумар! — кричит она и громко хлопает дверью.

— Ошибочка, моя дорогая. Меня зовут Мохандас Карамчанд Ганди, — доносится до нее откуда-то снизу, сквозь звук удаляющихся шагов.

— Что-то не так, сахиб? — недоумевает водитель. — Вы очень рано сегодня вернулись.

— Отныне, Бриджлал, тебе лучше забыть дорогу к этому дому, — отвечает Мохан.

— Биби-джи будет вне себя от радости.

— А кто это — биби-джи?

— Ваша жена.

— Как? Разве я женат?



Мохан Кумар идет по собственному дому как человек, потерявший память, в безуспешных попытках сложить воедино рассыпанные и перемешанные осколки прошлого. Навстречу ему выходит Шанти, сияющая восторженной радостью новообрученной невесты.

— Бриджлал рассказал мне, что ты порвал со своей ведьмой. Неужели это правда?

— Да. Мисс Рита Сетхи больше меня не увидит.

— Тогда погоди минутку. — Жена ненадолго скрывается в комнатке при кухне, превращенной в маленький храм, и возвращается с железной тарелочкой в руках. — Позволь, я прочитаю короткую молитву.

— Для чего это? — спрашивает Мохан с изумленным видом, когда ее средний палец, обмакнутый в ярко-алую киноварь, касается середины его лба.

— Сегодня мы обновляем наш брачный завет, — краснеет она.

Кумар отстраняется.

— Видишь ли, Шанти, я принял обет полного целибата, поэтому не ожидай от меня исполнения обязанностей женатого мужчины.

— Ты можешь спать у себя в комнате, — невозмутимо произносит супруга. — Довольно с меня и того, что тень этой ведьмы покинула наш дом. Все-таки есть правда на небесах.

Мохан поднимает указательный палец, точно школьный учитель.

— Отныне я посвящу свою жизнь борьбе против несправедливости. Истина станет моей наковальней, а отказ от насилия — молотом.

— Аррэ, что в тебя вселилось? Ты говоришь совсем как Ганди-джи.

— В таком случае не возражаешь, если я буду звать тебя моей Ба?[71]

— Называй как угодно. Только не езди больше к этой ведьме.



И Мохан Кумар заводит в доме совсем другие порядки. Теперь он каждое утро проводит с Шанти в домашнем храме, творя молитвы и распевая бхаджаны. Прежним рубашкам и костюмам он предпочитает простые хлопковые курты-пиджамы, питая особенную любовь к шапочкам в стиле Ганди. Перестает красить волосы, ест исключительно вегетарианскую пищу, отказывается от алкогольных напитков, кладет в чай тростниковый сахар-сырец и настаивает на том, чтобы получать каждый день по литру козьего молока.

Мобильник он выбрасывает за ненадобностью, а свободное время проводит за чтением «Бхагавадгиты» и прочей религиозной литературы. Кроме того, Мохан сочиняет письма в газеты, где рассуждает о таких вопросах, как коррупция и безнравственность; их не печатают, поскольку они подписаны именем «Махатма Карамчанд Ганди». Однако главное из его увлечений — кропотливый, настойчивый сбор сведений об убийстве Руби Джил. Все найденные вырезки Кумар аккуратно подклеивает в альбом.

— Почему тебя это волнует? — спрашивает Шанти.

— Она была величайшей среди моих учеников. До того как ее жизнь трагически оборвалась, эта девушка работала над докторской диссертацией, посвященной основам моего учения.



— Соседи только и судачат что про чудесное перерождение нашего сахиба, — делится Бриджлал с поваром. — Поговаривают, будто бы он тронулся, вообразил себя Махатмой Ганди. И почему биби-джи не отведет его к хорошему доктору?

— Все богачи в какой-то степени чокнутые, — высказывается повар. — Кроме того, новый муж ее больше устраивает.

— Но ведь сумасшествие — нешуточная болезнь. Сегодня он Бапу, а завтра велит называть себя императором Акбаром.[72]

— Аррэ, нам-то что за дело, как он себя величает? — отзывается Гопи. — Главное, чтобы поступал по чести. И нас не допекал.

— Да, верно. И что же мне делать?

— Ну, раз биби-джи притворяется женой Ганди, то и ты притворяйся водителем Ганди.



Наступает время Дивали, праздника огней. Дом Кумара сияет переливающимися гирляндами. Ночное небо пышет разноцветным пламенем; на нем беспрестанно взрываются ослепительные розовые и зеленые цветы. Каждые несколько секунд очередная ракета с визгом взмывает к звездам. Оглушительный треск петард напоминает грозу.

В саду собралась орава детишек; они хлопают в ладоши и визжат от восторга.

Семилетний Банти, отпрыск соседского дворника, запускает фейерверк вместе со своим другом Аджу, восьмилетним сыном сапожника. Мальчики запихали ракету в пустую бутылку из-под колы.

— Эй, Аджу, поглядим, что получится, если бутылку держать не прямо, а под наклоном? — предлагает Банти.

— Аррэ, ракета полетит не кверху, а в сторону, — пожимает плечами Аджу.

— Тогда давай попробуем попасть по воротам. Я наклоню, а ты поджигай.

— Хорошо.

Пока Банти держит стеклянную бутылку в руке, направив к воротам, Аджу чиркает спичкой и подносит ее к запалу. Фыркнув искрами, выпустив облако дыма, ракета летит вперед, но вдруг разворачивается, устремляется к дому и на глазах у перепуганных насмерть детей ныряет в окошко на втором этаже.

— Господи, Банти, что ты наделал! — Аджу закрывает род ладонью.

— Тихо! — шипит Банти. — Никому не рассказывай. Хватаем пакеты с петардами и бежим, пока не попались.

Немного погодя Шанти в сопровождении Гопи выходит в сад. У нее в руках несколько глиняных светильников на подносе и коробка со сладостями. Осторожно сняв одну дию,[73] женщина ставит ее в середину рисунка, которым заранее украсила бетонный пол беседки.

В западном углу сада оглушительно разрывается бомба-шутиха. Повар неодобрительно поглядывает на ребятишек, танцующих на лужайке от радости.

— Только посмотрите на этих недоумков, биби-джи, — ворчит он. — Они же не просто салют, они наши деньжищи на ветер пускают. Что ни «бум», то сотня рупий.

Шанти потирает глаза, которые сильно чешутся от ядовитого дыма, и негромко кашляет.

— Старовата я стала для этих петард. Уж лучше бенгальские огни.

— Не понимаю, зачем сахиб пустил этих уличных голодранцев к нам в дом да еще накупил пиротехники на пять тысяч рупий. Вот увидите, к завтрашнему утру весь сад будет загажен. А мне потом убирать.

— Аррэ, Гопи, разве у тебя нет сердца? — возражает Шанти. — Бедные малыши, может быть, ни разу в жизни не видели такого салюта. Я рада, что Мохан зазвал их сюда, к нам на праздник. Это его первый добрый поступок за тридцать лет.

— Что верно, то верно, — уступает повар. — В прошлом году в Лакхнау сахиб весь Дивали резался в карты в казино. А сегодня он сидел в храме, поклонялся богине Лакшми вместе с вами и даже впервые на моей памяти постился. Прямо не верится, что перед нами тот же самый человек.

— Лишь бы только больше ничего не менялось, — отзывается жена хозяина и подзывает детишек за сладостями: — Сюда, сюда! Кому прасада?[74]

Заметив в саду Бриджлала и Рупеша, она восклицает:

— Ну, как идут приготовления к торжеству?

— По вашему благословению, биби-джи, свадьбу назначили на воскресенье, второго декабря, — просияв, отвечает водитель. — Надеюсь, что вы и сахиб окажете нам великую честь своим присутствием.

— А как же, Бриджлал, — кивает Шанти. — Ранно для нас как родная дочь.

— Что это, биби-джи? — в испуге кричит Рупеш, указывая пальцем на окно второго этажа, откуда клубами валит черный дым.

Хозяйка поднимает глаза — и коробка со сладостями падает у нее из рук.

— Боже, кажется, в комнате Мохана пожар. А он спит внутри! Бегите, спасайте сахиба! — кричит она, устремившись к дому.

Взбежав по ступеням, Гопи, Бриджлал, Рупеш и Шанти обнаруживают, что Мохан заперся изнутри.

— Откройте, сахиб! — рычит водитель и молотит по двери кулаками.

Никакого ответа.

— Господи, он задохнулся и потерял сознание! — дрожащим голосом причитает Шанти.

— Надо бы выломать дверь, — советует Гопи.

— Разойдись… Дорогу! — командует Рупеш.

И хочет с разбега налечь на дверь, но та вдруг сама по себе отворяется, обдав его сильным жаром. Кумар на негнущихся ногах выходит из комнаты. Лицо у него багровое, одежда и руки черны от сажи.

Мужчины бросаются в комнату затушить огонь, а Шанти остается, чтобы позаботиться о своем супруге. Тот кашляет, хрипит, потом широко разевает рот и начинает глотать свежий воздух.

— Аах… Аах…

Рупеш выходит из спальни, весь в копоти.

— Потушили, сахиб, — сообщает он. — Хорошо, что горели одни занавески.

— Слава Богу, — говорит Шанти Кумару, — как же вовремя ты проснулся.

Тот часто-часто моргает.

— А что стряслось-то?

— У тебя в комнате был пожар.

— Пожар? И кто же его устроил? — подозрительно щурится Мохан.

— Это все уличная ребятня в саду, — заявляет Гопи.

— Ребятня? Откуда ей взяться в моем доме? — гневно вопрошает хозяин.

Повар с водителем озадаченно переглядываются.

***

Некоторое время спустя Кумар, переодевшийся в чистый костюм, спускается в столовую.

— Есть хочу, — говорит он повару. — Где мой ужин, Гопи?

— Все готово, сахиб, точно как вы приказывали, — отзывается тот и ставит на обеденный стол пустое блюдо, а рядом кастрюлю со свежеприготовленными роти.[75]

Мохан берет кусочек — и тут же выплевывает.

— Что за дрянь? — с отвращением кривится он. — Это не фрикадельки с карри.

— Тыква с карри, приготовленная специально без лука и чеснока.

— Что за дурацкие шутки! Я терпеть не могу тыкву!

— Но вы употребляете только вегетарианскую пищу.

Всегда знал, что у тебя нет мозгов, а теперь еще и с ушами проблемы? С какой стати мне есть эту гадость?

— Значит, так, сейчас же подай мне мяса, хотя бы курятины, или беги собирать вещи.

Гопи уходит, почесывая в затылке, и возвращается вместе с Шанти.

— Так ты больше не вегетарианец? — осторожно спрашивает она.

— А когда это я успел превратиться в вегетарианца? — скалится муж.

— Две недели назад. Ты сам объявил, что отказываешься от мяса и алкоголя.

— Ха! — усмехается Мохан. — Надо быть полным психом, чтобы додуматься до такого.

— Еще немного в этом доме — и я им стану, — бормочет себе под нос Гопи, убирая с обеденного стола.

Тут Мохан пристально смотрит на Шанти, насупив брови. — Что ты там говорила насчет алкоголя? Надеюсь, никто не тронул мою коллекцию виски?

— Ты велел ее уничтожить полмесяца назад, — ровным голосом отвечает жена.

Хозяин вскакивает из-за стола, словно его ударили током, и опрометью бросается в кладовую, переделанную под винный погреб. Вернувшись, он с побелевшим лицом принимается лихорадочно обыскивать кухню — выдвигает каждый ящик, шарит на полках, даже заглядывает в печку. И наконец обессиленно падает на стул.

— Пропали, все до единой… Как ты могла? Двадцать с лишним лет, море усилий — и все псу под хвост. Ты хоть представляешь себе, сколько стоили мои запасы?

— Но это был твой…

— Ох и достали же вы меня! — шипит Кумар, и в его глазах загорается недобрый огонек. — Что же я, сам их разбил, или ты провернула все за моей спиной? Отвечай, женщина!

— Да мне-то зачем бить бутылки? Я тридцать лет их терпела, — с несчастным видом оправдывается Шанти. — Ты сам две недели назад заявил, что, мол, ни один человек, будучи в здравом уме, не станет прикасаться к алкоголю или другой отраве.

— Нет, ты точно свихнулась, женщина! Да ни один человек, будучи в здравом уме, не расколотит отменные бутылки с иностранным виски. Так, кто выносил их из погреба?

— Бриджлал.

— Подать сюда эту свинью.

Водитель вызван и допрошен со всей строгостью. Однако полмесяца репетиций не минули напрасно. Бриджлал без запинки рассказывает, как биби-джи велела ему уничтожить винный запас; как он отвез бутылки к муниципальной сточной канаве и по одной расколотил их о тротуар; осколки же ссыпал в пакет и выбросил в урну, к которой вскоре подъехала мусорная машина.

— А тебе не пришло в голову сначала поговорить со мной?

— Биби-джи сказала, что такова ваша воля. Кто я такой, чтобы спорить?

— Биби-джи, биби-джи… Все беды в доме от этой бабы! — скрипит зубами Кумар. — Если я сейчас не напьюсь, то…

— И зачем отказываться от такого мудрого, правильного решения — сделаться трезвенником? — умоляет Шанти. — Я столько лет постилась, чтобы ты забыл эту вредную привычку. И вдруг слышу: бросаешь пить… Я-то думала, Бог наконец открыл твои глаза, дал рассудка…

— Это тебе не хватает рассудка, женщина! — рявкает Мохан и поворачивается к водителю: — Отвези меня на Кхан-маркет, и поскорее. Я же теперь не засну, покуда как следует не наберусь.

— Сегодня Дивали, сахиб. Рынок закрыт.

— Тогда пойди и стащи где-нибудь бутылку! — рычит Кумар и, взяв со стола тарелку, бросает ее о стену, разбивает тарелки вдребезги.

— Забери его, Бриджлал! — вопит Шанти. — Отвези в какой-нибудь бар, пока он все тут не расколотил!

— Ни минуты не задержусь в этом доме, — заявляет Мохан и уходит, громко хлопнув дверью.



Наутро он вызывает Бриджлала и отправляется прямиком на Кхан-маркет, в «Лавку современных вин». Владелец лавки, мистер Аггарвал, широко улыбается:

— Добро пожаловать, сахиб Кумар. Что-нибудь новенькое принесли?

— Не понял?

— Ну, пару недель назад вы продали нам винтажную коллекцию. Может, еще что-нибудь осталось? Плачу любую цену.

— Вы ошибаетесь. Мои бутылки уничтожены.

— Нет, это вас кто-то ввел в заблуждение, сэр. Я лично выложил за коллекцию двадцать пять тысяч рупий.

— Ясно. — Кумар потирает свой подбородок и вызывает Бриджлала в лавку. — Скажите, это, случайно, не он продал вам бутылки?

— Точно, он, — подтверждает мистер Аггарвал.

— Думаю, пора мне услышать правду насчет вина, — ледяным голосом произносит Мохан.

Дрожа от страха, Бриджлал выкладывает все как на духу.

— И что ты сделал с деньгами? — грозно хмурится хозяин.

— Отдал родне жениха моей Ранно, сахиб.

Мохана переполняет ярость, и он наотмашь бьет водителя по лицу.

— Ах ты, неблагодарный пес! Кормил его, поил, а он мне — нож в спину? Убирайся, и чтобы без денег не возвращался. Вернешь все до последней рупии, сегодня же к вечеру, или я заявляю в полицию.

Бриджлал припадает к ногам хозяина, заливаясь горькими слезами.

— Но, сахиб, это расстроит свадьбу Ранно. Я выплачу все по частям, из жалованья, только не заставляйте меня разбивать сердце дочери.

— Раньше надо было думать. Или к вечеру принесешь двадцать пять тысяч, или пойдешь под арест.



Немного погодя Бриджлал приходит в кабинет Мохана и протягивает ему коричневый конверт.

Пересчитав купюры, Кумар довольно ухмыляется:

— Отлично. Ровно двадцать пять тысяч. Молодец, Бриджлал. Наперед будешь умнее. В следующий раз я буду непреклонен — выброшу на улицу, как собаку. Даже крыши над головой не останется.

Водитель не отвечает ни слова и молча покидает кабинет, двигаясь словно зомби.



Проходит неделя. Мохан Кумар возвращается к пьянству и поеданию мяса с таким исступлением, что его домашним кажется, будто и не было никакой передышки, а была лишь очередная затея воспаленного алкоголем ума. С женой он теперь совершенно не разговаривает; мало того, смотрит на нее с таким отвращением, что Шанти боится попадаться ему на глаза. Гопи серьезно предупрежден: даже не приносить тыкву в дом, не говоря уже о том, чтобы приготовить.

Мохан опять начинает ходить на службу и даже пытается потолковать по душам с любовницей, но Рита Сетхи наотрез отказывается брать трубку, что причиняет Кумару немало головной боли. И тут из банка приходит подтверждение об оплате, при взгляде на которое мужчину хватает апоплексический удар.



Сестра Камала сурово сдвигает брови и делается похожей на строгую школьную учительницу.

— Давайте поговорим начистоту, мистер Кумар. Вы заявляете, будто бы наша организация нелегально перевела с вашего банковского счета два миллиона рупий, я вас правильно понимаю?

— Еще как правильно, — бормочет он, утирая потный лоб голубым носовым платком. — Сегодня по почте пришло подтверждение. Вот смотрите. — Мохан бросает на стол бумагу. — Здесь сказано, что чек номер 00765432 на двадцать лакхов рупий выписан в пользу «Миссионеров милосердия».[76] Я ничего подобного не выписывал, следовательно, здесь кроется какой-то обман.

Сестра Камала подчеркнуто небрежно поправляет на груди кипенно-белое сари с синей каймой.

— В таком случае придется освежить вашу память. Сестра Вимала, — обращается она к точно так же одетой женщине, стоящей рядом, — будьте любезны, подайте мне документы.

Та приподнимает на носу круглые очки и опускает на стол зеленую папку, скрепленную железными кольцами. Сестра Камала перелистывает бумаги.

— Не могли бы вы взглянуть на это, мистер Кумар? Вот ксерокопия чека, который мы получили от вас десять дней назад, седьмого ноября. Узнаете свою подпись?

Мохан изучает документ с видом бывалого нотариуса, которому принесли на рассмотрение подозрительное завещание. После затянувшейся паузы он выдыхает:

— Очень похоже на мою. Отменная копия, надо сказать, — и тычет пальцем в сестру Камалу: — Такими вещами, знаете ли, не шутят. Можно и в тюрьму загреметь.

— Ах, значит, подпись поддельная? Ладно… — Она возвращается на первую страницу. — А как насчет этого снимка? Тоже фальшивка?

Кумар оторопело смотрит на глянцевое цветное фото в прозрачной обложке. На сей раз он молчит еще дольше.

— Ну… похоже на меня, — жалобно произносит Мохан.

— Да, мистер Кумар. Это вы и есть. Вы приходили в среду и, сидя здесь, в этой самой комнате, на этом самом стуле, отдали нам чек да еще рассказывали, как восхищаетесь Матерью Терезой и тем, что она делала. Говорили, что стяжать богатства для себя одного — преступление против человечества. А потом подписали чек на двадцать лакхов. Сестра Вимала даже сфотографировала нас для ежемесячного бюллетеня, на память о самом крупном в истории нашего отделения разовом пожертвовании.

— Но… но я не помню, как сюда приходил.

— Зато мы отлично помним и в состоянии доказать, — с торжеством парирует сестра Камала.

— И что, я никак не могу их вернуть? — умоляет Кумар.

— Мы уже обналичили чек. Средства пойдут на хоспис для неизлечимо больных, на расширение детского дома и на строительство маленькой школы. Подумайте о том, как будут благословлять вас обездоленные, получившие помощь из ваших рук.

— Чихал я на их благословения. Мне нужны мои деньги. Я занимаю очень ответственный правительственный пост…

— Полный разных соблазнов, верно? Сестра Вимала как следует покопалась в вашем прошлом. Это ведь вас, мистер главный секретарь, члены Ассоциации по делам государственной службы назвали самым продажным чиновником Уттар-Прадеша?

— Ну, это уже слишком. Сначала берут мои деньги, теперь еще оскорбляют. Так вы вернете мои деньги, или мне обратиться в полицию?

— Вам не в полицию надо, мистер Кумар, а к доктору. А теперь извините, у нас время молитвы.

— Но как же… — заикается Мохан.

Сестра Камала решительно захлопывает дверь и, обернувшись к своей помощнице, крутит пальцем у виска:

— Псих. Совершенный псих.



В клинике доктора М.К. Дивана очень располагающая обстановка — обитая голубой тканью кушетка и несколько мягких кресел с откидывающейся спинкой так и манят расслабиться; на гипсовых стенах развешаны картины с ненавязчивым абстрактным рисунком; даже искусственный фикус в углу выглядит совершенно как живой. Продуманный декор создает ощущение гостиной, а не приемного кабинета. Доктор Диван — высокий мужчина, которому сильно за сорок, — говорит отрывисто и грубовато, с резким британским акцентом.

— Может, сбросите обувь и приляжете? — приглашает он пациента, застывшего у стены в нерешительности.

Кумар неохотно следует совету и опускается на кушетку, подперев голову мягким валиком. Доктор пододвигает кресло поближе, садится, достает серебристую ручку и блокнот в обложке из черной кожи.

— Хорошо, а теперь давайте послушаем, что вас беспокоит.

— Доктор, в меня вселилась неведомая сила. Это похоже на постоянную зубную боль. Я начал ходить, говорить и действовать как совершенно другой человек.

— И кто этот человек?

— Вы не поверите, — помолчав, говорит Кумар.

— Может, попробуем? — сухо роняет доктор.

— Это Ганди… Махатма Ганди.

Вопреки ожиданиям пациента известнейший в Дели специалист по клинической психологии не разражается смехом — он даже бровью не ведет.

— Гм-м… — произносит доктор и крутит в пальцах карандаш. — А кто говорит со мной прямо сейчас?

— Прямо сейчас я Мохан Кумар, бывший главный секретарь Уттар-Прадеша. Но в любую минуту могу превратиться в него. — Кумар наклоняется к доктору. — Все началось после того спиритического сеанса, будь он неладен. Полагаете, это случай демонической одержимости?

— Демоны существуют лишь в кино, мистер Кумар. А кино и реальность — разные вещи.

— Значит, я схожу с ума?

— Ну почему же? И совершенно здоровые люди не всегда ведут себя адекватно.

— Вы не понимаете, доктор. Эта болезнь заставляет меня вытворять безумные вещи. Рядиться, к примеру, в кхади и в дурацкую шапочку Ганди; или перебить все свои бутылки с редким виски; или стать вегетарианцем и выбросить целых двадцать лакхов, заработанных тяжким трудом, на «Миссию милосердия».

— Понятно. И когда именно это происходит?

— Не могу сказать. То есть… то есть вот сейчас я — это я, а через минуту — уже другой человек. И начинаю нести околесицу о Господе и религии.

— Значит, вы хорошо помните, что делали до того, как вернулись в себя?

— Поначалу совсем ничего не помнил. Сплошные провалы. Но сейчас понемногу выясняется, каких же глупостей я успел натворить в роли Ганди.

Доктор беседует с ним еще полчаса и наконец определяется с диагнозом.

— Выражаясь научным языком, полагаю, что вы страдаете СМЛ, или синдромом множественной личности; в кино это называется раздвоением личности.

— Хотите сказать, я раскололся на половинки — на Мохана Кумара и Мохандаса Ганди?

— Примерно так. При СМЛ обычно целостная личность расщепляется на две, а то и на большее число независимых друг от друга частей. Больной, как правило, сознает себя только в одной ипостаси, имея в лучшем случае смутное представление о других. Скажите, вы готовы подвергнуться в нашей клинике сеансу гипноза?

— А что это даст?

— Мы заглянем внутрь вашего подсознания, чтобы разобраться, какие события или переживания из прошлого могли на вас так повлиять.

— Мне будут задавать интимные вопросы? — На лице пациента появляется озабоченное выражение.

— А как же иначе? Суть гипноза как раз и заключается в том, чтобы обойти критического цензора человеческого сознания.

— Нет. На гипноз я пойти не могу! — решительно отрезает Мохан.

Доктор вздыхает.

— Мистер Кумар, если вы рассчитываете на мою помощь, будьте со мной откровенны. Скажите, вы в детстве сталкивались с насилием?

Мохан садится на кушетке и злобно сверлит психолога глазами.

— Давайте обойдемся без фрейдистских заморочек. Просто в двух словах объясните, как мне остановить превращения. М.К. Диван улыбается:

— На свете найдется много людей, которые все бы отдали, чтобы преобразиться в Махатму.

— Доктор, не городите чушь. Поймите, Ганди никто не любил, его боялись. Он обращался к таким инстинктам, которые каждый хотел бы похоронить в себе. Махатма советовал отказаться от секса, вина, богатства. Ну и какая радость от жизни без этих главных для человека вещей?

— Бывают вещи куда важнее, мистер Кумар.

— Да ладно, я пришел не затем, чтобы слушать лекции по философии! — Пациент наклоняется и начинает завязывать шнурки. — Хотите отработать свой гонорар? Тогда объясните, отчего происходят мои превращения.

— Наука не знает ни одной биологической причины, которая вызывала бы синдром множественной личности. Практически во всех случаях, что мне доводилось видеть, переход личности из одного состояния в другое совершается в ситуации сильного стресса.

— Значит, чтобы все прекратилось, мне достаточно избегать потрясений?

— Теоретически да. Однако должен предупредить: иногда вторая половина заявляет о себе без предупреждения. И что еще важнее, со временем она может полностью одержать верх.

— Уверяю вас, доктор, Махатме Ганди меня не одолеть. — Мохан встает с кушетки. — Спасибо, что уделили время.

— Интересно было пообщаться, мистер Кумар. Жаль, что мы не нашли общего языка, но по крайней мере, надеюсь, для вас кое-что прояснилось.

— Если бы люди легко находили общий язык, сколь прекрасным местом стал бы наш мир, — торжественно произносит Кумар и ласково пожимает доктору предплечье.

— О Господи! — вырывается у него.

Мохан усмехается:

— Шучу. Просто хотел показать, что происходит, когда я переключаюсь на половинку Ганди. Но больше этому не бывать. Прощайте, доктор. — Он бодрым шагом покидает клинику.

М.К. Диван озадаченно смотрит из окна вслед удаляющейся фигуре.



Вернувшись домой, Кумар начинает вести себя тише воды, ниже травы — осмотрительнее, нежели бухгалтер, заметивший неподалеку налогового инспектора. По дому передвигается на цыпочках, словно записался в балет, с великой осторожностью избегает столкновений со стенами или дверьми, а уж домашний алтарь обходит шагов за двадцать. Выбрасывает из дома все до единой петарды. Строго-настрого приказывает Бриджлалу водить машину со скоростью сорок километров в час и ни в коем случае резко не тормозить. Затем пересматривает свою домашнюю библиотеку и без жалости сжигает все, что хоть отдаленно может напомнить ему о ненавистном политике. Под горячую руку попадают такие раритеты, как первое издание книги «Индия моей мечты» и биография Мартина Лютера Кинга, которого нередко называли «американским Ганди». На ночь Мохан теперь выпивает гораздо больше обычного, а потом, лишь бы только не допустить Махатму даже в свои сны, принимает валиум.

Шанти переживает возвращение прежнего мужа со стойкостью истинной мученицы. А Гопи снова готовит мясные блюда и каждый вечер приносит в спальню сахиба содовую со льдом.



Дождливым вечером Кумар сидит у себя в спальне со вторым бокалом виски, просматривая документы, касающиеся текстильной фабрики Рая. За окном не на шутку разгулялось ненастье. Ливень идет сплошной стеной, гром сотрясает крышу. И тут раздается телефонный звонок.

— Алло?

— Здравствуйте, Кумар.

Каждый раз, когда Вики Рай обращается к нему по фамилии, Мохан ощущает легкий укол досады. Впрочем, как любой дорожащий своим местом чинуша, он выучился сносить и не такие удары по самолюбию.

— Да, сэр.

— Просто хотел напомнить, что завтра заседание.

— Конечно, сэр. Раха сегодня прислал мне доклад. Вообще-то я как раз его изучаю.

— Так мы рассчитываем на вашу поддержку завтра, когда будем проталкивать предложение о новом сокращении штата. Вы же в курсе, текстильной компании нужны серьезные перемены, тут без увольнений не обойтись.

— Совершенно верно, сэр. Необходимо сократить по меньшей мере сто пятьдесят рабочих мест. Не беспокойтесь, я позабочусь о том, чтобы ваше предложение приняли без проволочек. Найдутся, конечно, и недовольные. Профсоюзы вцепятся в эти рабочие места словно клещи. Датта, как всегда, закатит сцену. Но где ему в одиночку тягаться с пятерыми управленцами? Никуда не денется, подчинится большинству.

— Не сомневаюсь, что вы сумеете разобраться с этой занозой. Спокойной ночи, Кумар.

Мохан опускает трубку, и в это время кто-то стучит в дверь. Сначала звук тонет в шуме дождя, затем настойчиво повторяется. Сердито нахмурившись, Кумар взлезает в тапочки, поднимается и открывает дверь. На пороге стоит Бриджлал в промокшей до нитки одежде и с налитыми кровью глазами.

— Чего тебе надо? — спрашивает Мохан.

— Все кончено, все кончено… — стонет Бриджлал. Его бьет мелкая дрожь.

Хозяин морщит нос.

— От тебя несет, как из хлева. Надрался, что ли?

— Да, сахиб, я надрался, — глухо усмехается водитель. — А чего вы хотели от паленой сельской выпивки? Она и не так воняет. Зато мозги прочищает получше вашего драгоценного импортного виски, — прибавляет он и вваливается в комнату.

— Пшел, пшел, — отмахивается Мохан, словно гонит собаку. — Ты мне на ковре наследишь.

Не обращая внимания на его слова, Бриджлал продолжает надвигаться.

— Подумаешь, ковер, велика беда. Вы мне всю жизнь изгадили. Знаете, какой сегодня день? — невнятно взвизгивает он.

— Ну да. Воскресенье, второе декабря. День как день, а что?

— Сегодня Ранно должна была выйти замуж. Мне бы слушать брачные песни, смех счастливых гостей, а вместо этого мой дом наполнен плачем жены и дочери. И все из-за вас!

— А я-то здесь при чем?

— Это вы ославили меня перед всем рынком как последнего вора. Вы потребовали свои деньги, и мне пришлось забирать приданое у родных жениха. В жизни так не унижался. А в чем моя вина? Бутылки-то все равно велели разбить. Если я получил за них деньги, кому это повредило? Вы, господа, обманываете жен и гуляете на стороне. Вы пьянствуете, играете в карты и даже налогов государству не платите. А в тюрьмы сажают нас, бедняков.

— Довольно, Бриджлал. Ты забываешься, — грозит ему пальцем Кумар.

— Отношения между хозяином и слугой — дело очень тонкое, — продолжает водитель как ни в чем не бывало. — Вы переступили роковую черту, сахиб. Семья жениха окончательно разорвала помолвку. И что мне теперь прикажете делать? Позволить родной дочери остаться на всю жизнь старой девой? Как я буду смотреть в глаза жене, которая день и ночь надрывалась, готовясь к этой свадьбе?