Я замерла. Мне показалось, что глаза всех присутствующих обратились ко мне. Хиллари стояла возле бара. Это она, наверное, попросила «Равено»; это было ее любимое вино.

Я отчетливо помню, как пошла к подвалу, как будто в замедленной съемке, оттягивая момент, когда мне придется сказать Ричарду в присутствии всех его друзей и деловых партнеров то, что я уже и так знала: у нас в подвале не было «Равено».





В течение следующего часа я обслуживаю пожилую даму – ей нужен новый наряд на крестины внучки, которую назвали в честь нее, – и подбираю новый гардероб для женщины, которой предстоит круиз на Аляску. Мое тело оседает, как мокрый песок; искра надежды, забрезжившей после Нэнси, погасла.

На этот раз я вижу Хиллари прежде, чем слышу ее голос.

Она подходит, когда я вешаю на место юбку.

– Ванесса! – восклицает она. – Как хорошо, что ты еще здесь. Пожалуйста, скажи мне, что нашла мой…

Фраза обрывается на полуслове, когда ее взгляд падает на мое запястье.

Я быстро снимаю с руки браслет.

– Я не… Я… я побоялась оставлять его среди других потерянных вещей… Я решила, что ты вернешься за ним или я сама тебе позвоню.

Взгляд Хиллари снова проясняется. Она мне верит. Или по крайней мере хочет верить.

– С твоей дочкой все в порядке?

Хиллари кивает.

– Да, мне кажется, эта маленькая притворщица просто хотела прогулять математику.

Она смеется и натягивает тяжелый платиновый обруч себе на запястье.

– Ты просто спасла мне жизнь. Джордж подарил мне его на день рождения всего неделю назад. Представляешь, что было бы, если бы я сказала ему, что потеряла браслет? Он бы со мной раз…

Спохватившись, она отводит глаза и заливается краской. Хиллари никогда не была стервой. Я вспоминаю, что в былые времена ей даже удавалось меня рассмешить.

– Как Джордж?

– Занят, вечно занят! Сама знаешь, какой он.

Повисла небольшая пауза.

– Ты видела Ричарда в последнее время? – я пытаюсь изобразить беспечность, но мне это плохо удается. Моя жажда узнать что-нибудь о нем бросается в глаза.

– Ой, ну так, время от времени.

Я жду продолжения, но она, очевидно, не хочет раскрывать подробности.

– Ну что же! Ты, кажется, хотела померить то платье от Алайя?

– Мне пора идти. Зайду в другой раз, дорогая.

Но я знаю, что не зайдет. Она отчаянно надеется, что то, что видит сейчас перед собой – пуговицу с зазубриной на платье от «Шанель» двухгодичной давности, прическу, которой не помешала бы рука профессионала, – не заразно.

Она поспешно обнимает меня и поворачивается, чтобы уйти. Но внезапно останавливается.

– Если бы я была на твоем месте… – она хмурится; на ее лице отражается внутренняя работа. Она принимает решение. – Так вот, я бы хотела знать.

Ее слова производят на меня эффект несущегося наперерез поезда.

– Ричард помолвлен, – ее голос как будто доносится издалека. – Мне очень жаль… Я просто подумала, что ты, наверное, не слышала, и мне показалось…

Нарастающий шум в моей голове заглушает конец ее фразы. Я киваю и поворачиваюсь спиной.

Ричард помолвлен. Мой муж все-таки собирается на ней жениться.

Я каким-то образом добираюсь до примерочной, опираюсь спиной о стену и сползаю на пол. Платье задирается, и ковер колет мне бедра. Я роняю голову в ладони и всхлипываю.

Глава 3

На одной стороне сквера перед церковью со шпилем, где располагалась «Ступенька за ступенькой», стояли полускрытые за деревьями три ветхих надгробия начала прошлого века. На другой стороне была маленькая детская площадка с песочницей и синей с желтым «паутинкой». Эти символы жизни и смерти обрамляли церковь, которая множество раз становилась свидетелем событий, воздающих честь и тому и другому.

На одном из надгробий было начертано имя Элизабет Кнапп. Она умерла в двадцать с чем-то лет, и ее могила стояла немного в стороне от других. Нелли, как всегда, сделала большой крюк по кварталу, чтобы не проходить мимо крошечного кладбища. Но эта молодая девушка все равно пришла ей на ум.

Ее жизнь могла быть прервана болезнью или рождением ребенка. Или, может быть, несчастным случаем.

Была ли они замужем? Были ли у нее дети?

Нелли поставила сумку на землю возле ограды, окружающей детскую площадку, чтобы отодвинуть щеколду, которая не давала детям открывать калитку самостоятельно. Ветер шумел листвой деревьев. Элизабет было двадцать шесть или двадцать семь; Нелли не могла вспомнить, и это внезапно начало ее раздражать.

Она направилась к кладбищу, чтобы проверить, но тут колокол на церковной башне пробил восемь раз. Воздух завибрировал глубоким печальным аккордом, и она вспомнила, что родители начнут приходить через пятнадцать минут. На солнце набежало облако, и внезапно стало прохладно.

Нелли повернулась и зашла в калитку, плотно закрыв ее за собой, а затем сдернула брезент, укрывавший песочницу, чтобы она была готова к тому моменту, когда дети выйдут на площадку. Резкий порыв ветра едва не вырвал один угол из ее рук. Она крепко в него вцепилась, а когда ветер стих, подтащила тяжелый цветочный горшок и подложила под него брезент.

Она вошла внутрь и торопливо сбежала по ступенькам в подвал, где располагался детский сад. Густой, мирской запах кофе означал, что Линда, директор, уже здесь. Обычно Нелли оставляла свои вещи в классе, прежде чем пойти поздороваться, но сегодня она прошла мимо пустой классной комнаты и направилась по коридору к потоку света, льющемуся из кабинета Линды. Ей нужно было увидеть знакомое лицо.

Войдя, она обнаружила, что кроме кофе на столе стоит блюдо с выпечкой. Линда раскладывала салфетки веером рядом со стопкой пластиковых стаканчиков. Ее гладкий темный боб и серый брючный костюм с крокодиловым поясом неплохо смотрелись бы на заседании совета директоров. Линда так одевалась не только для родителей – она даже на экскурсиях выглядела как журнальная картинка.

– Нет, пожалуйста, только не шоколадные круассаны.

– Из «Дин и ДеЛукка», – ответила Линда. – Угощайся.

Нелли тяжело вздохнула. Только сегодня утром, встав на весы, она обнаружила, что перед свадьбой ей все еще нужно сбросить два – ну ладно, четыре – килограмма.

– Бери, бери, – уговаривала Линда, – у меня еще много, будет чем умаслить родителей.

– Это родители с Верхнего Ист-Сайда, никто не будет есть углеводы в сахаре, – пошутила Нелли и снова бросила взгляд на блюдо. – Ну ладно, половинку.

И разрезала круассан пластмассовым ножом.

По дороге в свой класс она откусила кусочек. Комната была простой, но просторной, и высокие окна пропускали солнечный свет. На мягком ковре, по краю которого бежал поезд с буквами алфавита, ее «волчата» обычно сидели по-турецки и слушали книжку; в кухонном уголке нахлобучивали поварские колпаки и гремели кастрюлями и сковородками; в театральном – примеряли докторские халаты, танцевальные пачки и шлемы космонавтов.

Мама однажды спросила Нелли, почему она не захотела стать «настоящим» учителем, и не поняла, почему Нелли это обидело.

Чувствовать в своей руке пухлую доверчивую ручку; встречать изумленный взгляд ребенка, когда он впервые расшифровал буквы и сложил слово; наблюдать за тем, с какой свежестью впечатлений он смотрит на мир – разве она могла объяснить, как дорого ей это было?

Она всегда знала, что хочет учить, как некоторые дети знают, что хотят стать писателями или художниками.

Нелли слизнула масляную крошку с пальца и достала из сумки записную книжку и пачку карточек с «оценками», которые собиралась раздать родителям. Они платили 32 000 долларов в год за то, что их дети проводили здесь несколько часов каждый день; Портеры с их вигвамом были не единственными, кто предъявлял требования. Каждую неделю Нелли получала имейлы. Например, от Ливайнов с просьбой давать дополнительные задания одаренной малышке Ризи. Номера учителей были указаны в справочнике детского сада на случай чрезвычайной ситуации, но некоторые родители слишком широко понимали слово «чрезвычайный». Однажды Нелли пришлось ответить на звонок в пять утра, потому что Бенетта стошнило ночью и его мама хотела знать, что он ел накануне в школе.

Этот тревожный звонок посреди ночи заставил Нелли включить все лампы в комнате, и она не смогла заснуть, даже когда оказалось, что повод совершенно безобидный. Чтобы выплеснуть адреналин, она разобрала тогда все вещи в шкафу и комоде.

– Ну и фифа, – сказала ее соседка Сэм, когда Нелли рассказала ей про звонок. – Почему ты не выключаешь телефон перед сном?

– В следующий раз так и сделаю, – соврала Нелли, зная, что не воспользуется советом.

На пробежке или по дороге на работу она никогда не включала музыку в наушниках на полную громкость. И старалась не возвращаться домой поздно вечером.

Она хотела быть настороже в случае опасности.

Нелли делала последние заметки за своим столом, когда услышала стук в дверь и, подняв голову, увидела Портеров. На нем был темно-синий костюм в тонкую полоску, на ней – ярко-красное платье. Они как будто собрались в филармонию.

– Добро пожаловать, – сказала она. Они подошли и пожали ей руку. – Присаживайтесь.

Она подавила улыбку, заметив, как они пытаются усесться поудобнее на шатких детских стульчиках за столом для полдника. Она сама сидела на таком же, но уже давно привыкла.

– Как вы знаете, Джона – чудесный мальчик, – начала она.

Каждая встреча с родителями начиналась в преувеличенно жизнерадостном тоне, но в случае с Джоной это была правда. Стену ее спальни украшали рисунки ее любимых учеников, и среди них был ее портрет в виде зефирной женщины работы Джоны.

– Вы заметили, как он держит карандаш? – спросила миссис Портер, доставая из сумочки записную книжку и ручку.

– Мм, я не…

– Ладонь пронирована, – перебил мистер Портер. Он продемонстрировал, как лежит ладонь, взяв ручку жены. – Видите, как он изгибает руку? Как вы считаете, нам стоит записать его на физиотерапию?

– Ему ведь всего три года.

– Три и три четверти, – поправил мистер Портер.

– Да, конечно, – сказала Нелли. – Но у многих детей к этому возрасту еще не развиты моторные функции…

– Вы ведь из Флориды? – спросил мистер Портер.

Нелли моргнула.

– Как вы… простите, почему вы спрашиваете?

Она точно никогда не говорила Портерам, откуда родом. Она всегда старалась не раскрывать подробностей о своем прошлом.

Уклоняться от ответов на вопросы было легко, стоило только выучить пару приемов. Если спрашивали о детстве, нужно было начать рассказывать о домике на дереве, который построил для тебя отец, и о черной кошке, которая думала, что она собака, и вставала на задние лапы, выпрашивая еду. Если речь заходила о колледже, можно было заговорить о сезоне, в который твоя команда не проиграла ни одного матча, или о работе в столовой кампуса, где она однажды устроила небольшой пожар, поджаривая тост, и эвакуировала всех посетителей. Секрет в том, чтобы благодаря длинным красочным историям не было заметно, что ты на самом деле ничего не рассказываешь о себе. Следует избегать деталей, которые могут выделить тебя из толпы. Не стоит уточнять год выпуска. Можно врать, но только когда это совершенно необходимо.

– Так вот, здесь, в Нью-Йорке, все по-другому, – говорил мистер Портер.

Нелли внимательно смотрела на него. Он был старше ее лет на пятнадцать и, судя по акценту, родился на Манхэттене. Их пути вряд ли когда-то раньше пересекались. Откуда он мог знать?

Я покачала головой с легкой усмешкой:

– Мы не хотим, чтобы Джона отстал, – сказал мистер Портер, откидываясь на спинку стула и снова выпрямляясь, чтобы не опрокинуться.

– Здесь не собирают тингов, Олаф. Нортумбрия – христианская страна, где не в почете языческие традиции.

– Мой муж хочет сказать, – вставила миссис Портер, – что осенью мы будем поступать в подготовительную школу. Наша цель – престижные учебные заведения.

– Тогда зачем же я приплыл? – спросил Олаф после небольшой паузы.

– Понимаю, – Нелли попыталась сосредоточиться на теме разговора. – Это, конечно, полностью ваше решение, но я бы советовала подождать еще год.

– Затем, что нужен мне именно здесь.

Она знала, что Джона уже ходит на курсы китайского, карате и уроки музыки. Дважды за прошедшую неделю она замечала, что он зевает и трет заспанные глаза. Здесь он, по крайней мере, сможет вволю строить замки из песка и складывать кубики.

Его голубые глаза какое-то время изучали мои. Затем Олаф все так же молча взглянул на Эдварда, его воинов и раскинувшиеся позади холмы.

– Я хотела рассказать вам, что произошло недавно, – начала Нелли. – Один из мальчиков забыл обед, и Джона поделился с ним своим, выказав необычайную доброту и способность к эмпатии…

– Вальтеоф послал лишь два десятка воинов. Это не уловка. Никакой армии в кустах ты не найдешь.

Нелли умолкла, потому что у мистера Портера зазвонил телефон.

– Тогда прошу: объясни, чего тебе нужно?

– Да, – произнес он, не отрывая взгляда от Нелли.

– У меня к тебе предложение. Если согласишься, то все замечательно.

Олаф скрипнул зубами:

До этого она видела его всего два раза, на родительском собрании и на дне открытых дверей осенью. Она не заметила ничего необычного в том, как он разговаривал или смотрел на нее.

– А если не соглашусь?

Мистер Портер покрутил рукой в знак того, что она может продолжать. С кем он говорит?

– Вы проводите оценку успеваемости детей? – спросила миссис Портер.

– Давай пока не будем об этом. Мое предложение – тема куда более интересная.

– Прошу прощения?

Олаф фыркнул и сложил руки на груди. Какой немногословный. Как знать, он еще может мне понравиться.

Миссис Портер улыбнулась, и Нелли заметила, что оттенок ее губной помады точно совпадает с цветом платья.

– Ты уже знаешь, что моей приемной дочери Гите нужен супруг. После смерти ее первого мужа, эрла Нортумбрии, она вправе претендовать на небольшое состояние, но пасынок Гиты, лорд Вальтеоф, не позволяет ей забрать вдовью долю. Они желают выдать ее за собственного родича, а он… едва ли завидный жених.

– В школе «Смит» проводят. Каждую четверть. Степень образовательной подготовки, распределение по небольшим группам для ознакомительных занятий по чтению, введение в умножение…

– Это она гостила с тобой на Оркни? – Олаф пожал плечами. – Большие груди, унылая рожа.

– Умножение? Да, я оцениваю детей, – Нелли непроизвольно выпрямилась на стуле.

– Кажется, во время нашей последней встречи ты и сам едва ли радовался жизни.

– Да вы издеваетесь, – сказал мистер Портер в трубку. Ее взгляд сам собой вернулся к нему.

– У меня тогда только что умерла жена.

– Мы не занимаемся умножением, мы… мм… делаем акцент на базовых навыках, счете и изучении букв, – сказала Нелли. – Можете посмотреть на обороте карточек… у меня там категории.

– А у нее – муж.

Воцарилось молчание, миссис Портер изучала комментарии Нелли.

Олаф фыркнул:

– Скажи Сэнди, чтобы этим занялся. Не упусти этот контракт, – мистер Портер повесил трубку и покачал головой. – Мы закончили?

– Моя жена была известной красавицей, женщиной изящной и остроумной. А муж Гиты – дряблым мешком с дерьмом.

– Ну что же, – сказала миссис Портер Нелли. – Я уверена, у вас еще много дел.

– Пожалуй, что так. – Я гордо выпрямилась. – Честно признаюсь, что ничего не могу поделать с ее унылой рожей. Возможно, удача улыбнется тебе. Ну а если нет, неужели тебя не утешат ее большие груди?

Нелли улыбнулась, не разжимая губ. «Да, – хотелось сказать ей. – У меня много дел. Вчера я оттирала этот ковер, потому что ребенок пролил на него шоколадное молоко. Я купила мягкое одеяло для тихого уголка, чтобы ваш замученный мальчик мог отдохнуть. На этой неделе у меня было три вечерние смены в ресторане, где я работаю официанткой, потому что того, что я зарабатываю здесь, не хватает на жизнь – и каждое утро в восемь, собравшись с силами, я все равно приходила сюда, чтобы заниматься с вашими детьми».

– Большие груди есть и у шлюх.

Она собиралась вернуться в офис Линды, чтобы предъявить права на вторую половину своего круассана, когда услышала звучный голос мистера Портера: «Я забыл пиджак». Он снова переступил порог класса и снял пиджак со спинки маленького стула.

– И много детей тебе нарожают шлюхи? – ухмыльнулась я. – Напомни-ка… сколько сыновей у вас с покойной женушкой?

Олаф молча стиснул зубы, а щеки его покрылись румянцем.

– Почему вы решили, что я из Флориды? – не выдержала Нелли.

– Значит, ты предлагаешь мне молодую женщину с внушительным приданым, большими грудями и унылой рожей, которая способна родить законных наследников. Какая щедрость. Полагаю, ты захочешь что-нибудь взамен?

Однако, забавный малый. По низкому бесцветному голосу Олафа было непросто судить, заинтересовало ли его мое предложение. Я подошла ближе, чтобы нас не услышали его воины.

Он пожал плечами.

– Помоги моему сыну Ситрику Шелкобородому стать королем Дублина.

– Моя племянница там училась, в университете Грант. Наверное, кто-то упомянул, что вы тоже его закончили.

Олаф цокнул языком:

Она не написала это в своей биографии на сайте. У нее не было ни одной вещи с эмблемой университета – ни флажков, ни брелков, ни толстовок.

– Я не могу просить о таком своих воинов. Их родичи торгуют с Иваром.

«Линда, наверное, показывала Портерам мой диплом – они похожи на родителей, которые хотели бы посмотреть диплом», – сказала Нелли себе.

– Тебе не придется сражаться с Иваром. Этим займется мой сын. Торговые соглашения Дублина с семьями твоих воинов останутся в силе. Более того, в знак дружбы Ситрик снизит им налоги.

Но она все равно внимательно вгляделась в его лицо, пытаясь примерить его черты на лицо молодой девушки. Она не могла вспомнить, был ли в университете кто-нибудь по фамилии Портер. Но это не значило, что она не могла ходить с ней на один семинар или не пыталась вступить в женское сообщество, членом которого она состояла.

– Если ты не хочешь, чтобы мы сражались, чего же тебе от меня нужно? – прищурился Олаф.

– Ну что же, у меня назначена встреча с другими родителями, так что…

– Отправляйся в Дублин с новой невестой и пробудь там два года, до зимы.

Он оглянулся на пустой коридор за своей спиной и снова повернулся к ней.

Олаф покосился на воина, стоящего по правую руку от него, а затем взглянул на Бамбургскую крепость.

– Да, конечно. Увидимся на выпускном.

– Зачем?

Он, посвистывая, направился к выходу. Нелли смотрела ему вслед, пока за ним не закрылась дверь.

– Когда Ситрик победит Ивара, верховный король Шехналл попытается заставить его продолжать платить эрек, назначенный после смерти Глуниарна. Ситрик откажется повиноваться. Не пройдет и месяца, как Шехналл явится в город во главе войска, чтобы настоять на своем. Но увидев в Дублине тебя и твоих воинов, верховный король не осмелится напасть.

* * *

Олаф погладил бороду мозолистой рукой:

Ричард редко упоминал свою бывшую, поэтому Нелли знала о ней очень немного. Она по-прежнему жила в Нью-Йорке. Они с Ричардом расстались незадолго до того, как он встретил Нелли. Она была симпатичной длинноволосой брюнеткой с узким лицом – Нелли нашла в Интернете крошечный размытый снимок с какого-то приема.

– Сигурд обо всем этом знает?

И она вечно везде опаздывала, что ужасно раздражало Ричарда.

– Нет. Если он приведет войско в Дублин, чтобы помочь Ситрику, то сам захочет завладеть городом.

– А я – нет? – Олаф расплылся в хитрой ухмылке.

Последний квартал до итальянского ресторана Нелли бежала бегом, уже жалея о двух бокалах белого вина, которым учителя третьей и четвертой группы вознаградили себя за то, что пережили беседы с родителями. Они обменивались историями с поля битвы; Марни – ее класс был соседним с классом Нелли – обошла их всех, потому что родители одного из учеников прислали вместо себя домработницу, которая не очень хорошо говорила по-английски.

– Нет.

Нелли вспомнила о времени, только посмотрев на телефон по дороге в туалет. Выходя из кабинки, она налетела на женщину. «Простите», – машинально произнесла Нелли. Она отшатнулась в сторону, уронила сумку, и все ее вещи рассыпались по полу. Женщина перешагнула через сумку и, не говоря ни слова, быстро зашла в кабинку. («Фу, как некрасиво!» – учительнице начальных классов очень хотелось оставить грубиянку без ужина, пока она подбирала с пола кошелек и косметику.)

– Очень уж ты в этом уверена.

Она опоздала в ресторан на одиннадцать минут и, с трудом открыв тяжелую стеклянную дверь, сказала, тяжело дыша, метрдотелю, поднявшему голову от книги с записью брони: «Меня ждет жених».

– Уверена.

Нелли остановилась перед входом в зал и увидела Ричарда, который поднимался ей навстречу из-за углового столика. В уголках его глаз расходилось несколько тоненьких морщинок, а на висках в темных волосах отливали серебром белые нити. Он окинул ее взглядом с ног до головы и шутливо подмигнул. Интересно, перестанет ли она когда-нибудь чувствовать трепет в животе при виде него?

Он рассмеялся, обнажая прямые зубы: в стройном ряду не хватало лишь одного. Тем лучше для Гиты. Я шагнула еще ближе. Олаф пах морем: солью, потом и грязью.

– Извини, – сказала она, подходя к столику. Он поцеловал ее, отодвигая стул, и она вдохнула исходивший от него чистый цитрусовый аромат.

– Ты желаешь Нортумбрию, а не Дублин, – прошептала я ему на ухо. – Вот почему ты послушался совета Сигурда и приплыл сюда. В Гите тебя привлекает не ее золото, не грустное лицо и даже не большие груди. Она многое знает о стране, которую в свое время не сумел покорить твой дед, потому что оказался слишком слаб.

– Все хорошо?

Смех Олафа стих, а пальцы вцепились в рукоять секиры. Едва заметно приподняв руку, я дотронулась до кончиков волос, доходящих мне до пояса. Я чувствовала на себе пристальный взгляд Эдварда. Хватило бы одного взмаха, чтобы его лучший стрелок поразил сердце Олафа.

От кого-нибудь другого эта фраза могла прозвучать как дежурное приветствие. Но Ричард продолжал внимательно смотреть на нее; Нелли знала, что он искренне ждет ответа.

– Как ты смеешь оскорблять моего деда, – прошипел Олаф.

– Безумный день, – Нелли со вздохом опустилась на стул. – Беседовала с родителями. Когда мы вот так будем приходить к учителям Ричарда-младшего, напомни мне для начала благодарить их.

– Я просто говорю правду. Достало бы у него сил завоевать Нортумбрию, сейчас здесь правил бы не Вальтеоф. – Я выдержала его взгляд и только потом выразительно осмотрела рельефные мускулы его рук. – А вот ты отнюдь не слаб. Ты сумеешь покорить эту страну. Гита расскажет тебе, где расположены крепости, сколько воинов их защищает, каких тэнов стоит опасаться. Кто из них предан Вальтеофу, а кто – нет.

Она разгладила юбку на коленях, а Ричард потянулся за бутылкой «Вердиккио», остывавшей в ведерке со льдом. На столе горела маленькая свечка, разливая на молочно-белую скатерть вокруг себя золотое кольцо света.

– Может, мне лучше жениться на тебе?

Настала моя очередь расхохотаться.

– Мне чуть-чуть. Мы выпили с учителями по бокалу после встреч с родителями. Линда угощала; назвала это нашей медалью за храбрость.

– Я тебе не подхожу. Такому мужчине, как ты, нужны сыновья, а я уже слишком стара, чтобы понести. Гита моложе меня, а еще она – законная дочь Амлафа Рыжего. Куда более завидная невеста, не находишь?

– И сколько же тебе лет? – прищурился Олаф. – Тридцать пять? Тридцать шесть? Ты молодо выглядишь. Уверен, ты способна понести еще не единожды.

Ричард нахмурился.

Мое сердце забилось чаще, словно я вновь услышала прощальные слова матери. Она хотела, чтобы к этому дню я уже оказалась в Аквитании или Бургундии – там, где меня никто не знал. Люди не могли не замечать, что у меня нет ни морщин, ни седины. Как же скоро они начнут задавать вопросы?

– Надо было мне сказать. Я бы не стал заказывать бутылку. – Он сделал жест в сторону официанта, легко пошевелил указательным пальцем и заказал «Сан Пеллегрино». – У тебя иногда начинает болеть голова, если пьешь днем.

Усилием воли отогнав прочь ее наставления, я опустила голову и притворилась, что комплимент Олафа вогнал меня в краску.

Она улыбнулась. Это было первое, что она ему о себе сообщила.

– Ничто так не старит женщину, как тяжелая работа и роды. К счастью, мне почти удалось избежать и того и другого.

Она летела из Южной Флориды, куда ездила в гости к матери, и в самолете ей досталось место рядом с военным. Она переехала на Манхэттен, как только выпустилась из университета, чтобы начать жизнь с чистого листа. Если бы не мать, Нелли никогда бы не стала возвращаться в свой родной город.

Олаф кивнул: значит, моя хорошо отрепетированная фраза по-прежнему работала. Я глубоко вздохнула и попыталась собраться с мыслями.

Перед взлетом к ним подошла стюардесса. «Джентльмен в первом классе хотел бы предложить вам сесть на его место», – обратилась она к военному, и тот встал и сказал: «Класс!»

– Так что ты скажешь? Союз между нашими семьями будет выгоден нам обоим, а когда ты вторгнешься в Нортумбрию, Ситрик сможет прийти тебе на помощь. Но учти: второго такого предложения не последует. Если ты откажешься от Гиты, ей придется выйти за одного из нортумбрийцев или потерять вдовью долю.

Затем в проходе появился Ричард. Узел на его галстуке был ослаблен, как после трудного дня. В одной руке у него был стакан, в другой – кожаный портфель. Синие глаза остановились на Нелли, и на лице мгновенно появилась теплая улыбка.

Олаф с непроницаемым видом оглянулся на свои корабли. Как же он меня раздражал. Никакой реакции на то, что ему говорят. Что же на самом деле побудило Олафа приплыть в Нортумбрию? Жажда богатства и власти? Или слепое повиновение совету Сигурда?

– Это было очень благородно с вашей стороны.

– Ну? – вздохнула я. – Не весь же день нам тут стоять.

– Ерунда, – сказал Ричард, усаживаясь в кресло рядом с ней.

– Я согласен, – кивнул Олаф и дотронулся до серебряного крестика, висящего на шее. – Клянусь, что женюсь на Гите и помогу твоему сыну стать королем Дублина.

Стюардессы начали оглашать инструкцию по безопасности. Несколько секунд спустя самолет, накренившись, оторвался от земли.

Наконец-то. Я ждала несколько лет и наконец-то получила желаемое. Все это время я предвкушала счастье и облегчение, но вместо этого в животе еще туже затянулся узелок тревоги. Что меня так испугало? Его ледяной взгляд или кривая усмешка? Я не знала наверняка, но чувствовала нутром. Предательство. Я подставила Олафу щеку, чтобы он скрепил соглашение поцелуем. Наклонившись, он скользнул по моей коже сухими губами, и я крепко обхватила его за шею левой рукой.

Пока они толчками преодолевали воздушную яму, Нелли не отпускала подлокотник кресла.

– Если ты предашь Ситрика и отнимешь у него Дублин, я тебя убью.

Низкий голос Ричарда, зазвучавший возле ее уха, застал ее врасплох:

– Это все равно что попасть в выбоину на автодороге. Совершенно безопасно.

Олаф отстранился:

– Умом я это понимаю.

– Клянусь крестом Господним. Я всегда держу слово, женщина.

– Но все равно не помогает. Может быть, это поможет.

Он протянул ей стакан, и она заметила, что на безымянном пальце нет кольца.

– Вот и хорошо. Следуй за мной в крепость. Объясни Вальтеофу, что ты напутал про тинг, и развлеки его историями из странствий. Когда на пир пожалует Гита, притворись, что ослеплен страстью.

– У меня иногда начинает болеть голова, если выпью днем.

Раздался шум двигателя, и она сделала большой глоток из стакана.

– Ослеплен страстью? – Лицо Олафа оставалось непроницаемым.

– Можете допивать. Я закажу еще один… или вы предпочитаете вино? – Он вопросительно поднял брови, и она заметила у его правого виска серебристый полукруглый шрам.

Она кивнула.

– Да. Веди себя как по уши влюбленный глупец, не способный отвести от нее взгляда, полного обожания. А если все это тебе не знакомо, вообрази на ее месте свою знаменитую мертвую женушку.

– Спасибо.

Никто из соседей в самолете никогда не пытался ее успокоить; обычно люди просто отворачивались или листали журнал, пока она сражалась с панической атакой.

Олаф нахмурился, но я уже развернулась и не обращала на него внимания. Теперь я знала, что он за человек.

– Я вас прекрасно понимаю, – сказала он. – Со мной происходит то же самое при виде крови.

– Правда?



Самолет слегка подрагивал, крыло накренилось на левый бок. Она закрыла глаза и с усилием сглотнула.

– Я вам расскажу, но пообещайте, что не перестанете меня уважать.



Она снова кивнула, отчаянно желая, чтобы его спокойный голос не замолкал.

– Так вот, несколько лет назад один мой коллега потерял сознание и ударился об угол головой посреди деловой встречи… Наверное, было низкое давление. Или он просто впал в кому от скуки.

Викинги последовали за мной в Бамбургскую крепость, где я познакомила Олафа и Вальтеофа, а затем оставила их наедине и направилась в покои Гиты. Взглянув на меня, приемная дочь положила на стол золотую фибулу, которую старательно начищала.

– Как ты себя чувствуешь, Гита? – спросила я, присаживаясь на ее кровать. – Ты ведь знаешь, что Олаф приплыл сюда сделать тебя своей?

Нелли открыла глаза и коротко рассмеялась. Она и не помнила, когда в последний раз смеялась во время полета.

Она погладила серебряный крестик на шее, прерывисто и часто дыша.

– И вот я бросаюсь вперед, прошу всех разойтись, хватаю кресло и усаживаю туда своего коллегу. Кричу, чтобы принесли воды, и вдруг вижу эту лужу крови и внезапно чувствую, как начинает кружиться голова, как будто я сейчас тоже упаду в обморок. Буквально вытряхиваю несчастного парня из кресла, чтобы сесть самому, и вот уже на него никто не обращает внимания, зато все пытаются помочь мне.

– Ведь ты бы хотела такого в мужья? Он и был очень красив, а за эти три года похорошел еще больше.

Самолет выровнялся. Раздался мягкий сигнал, и стюардесса появилась в проходе, предлагая всем наушники. Нелли отпустила подлокотник и взглянула на Ричарда. Он с улыбкой смотрел на нее.

Гита нервно пожала плечами:

– Вы пережили это, мы уже летим сквозь облака. Дальше все должно быть гладко.

– Даже и не знаю, готова ли я…

– Спасибо. За виски и историю… Вам все равно полагается медаль за мужество, даже несмотря на обморок.

Боги меня подери. Она же может все испортить. Четыре года утомительных проповедей от дряхлых морщинистых святош превратили Гиту в богобоязненную клушу. Будь я такой же унылой, как она, я бы зарыдала от счастья, предложи мне кто выйти за такого мужчину, как Олаф.

Два часа спустя Ричард уже рассказал Нелли, что работает в хедж-фонде и что неравнодушен к учительницам с тех пор, как одна из них научила его произносить звук «р»: «Только благодаря ей я не представился вам Уичардом». Когда она спросила, есть ли у него родственники в Нью-Йорке, он покачал головой: «Нет, только старшая сестра, которая живет в Бостоне. Родители умерли много лет назад». Он переплел пальцы на коленях и, опустив взгляд, произнес: «В автокатастрофе».

– Священники говорят, что Олаф уже обратил всех своих воинов в христианство, а вернувшись в Норвегию, он навсегда принесет туда слово Господне. Разве ты не станешь гордиться таким мужем?

– Мой отец тоже умер, – сказала Нелли, и он снова поднял на нее взгляд. – У меня до сих пор лежит его свитер… Я его иногда ношу.

Это заставило ее навострить ушки.

На мгновение они замолчали, а затем стюардесса попросила пассажиров убрать откидные столики и привести кресла в вертикальное положение.

– Я так благодарна…

– А посадку вы в состоянии выдержать?

– Ах да. Конечно. Понимаю. – Я встала с кровати и со вздохом подошла к Гите. – Ты воспылала страстью к Этельвольду. Все это время я думала, что ты его ненавидишь, а на самом деле ты тайно влюблена.

– Может быть, вы расскажете мне еще одну историю, чтобы мне было полегче, – сказала Нелли.

– Не дразни меня, Гормлат, – взмолилась она. – Ты же знаешь, что я терпеть его не могу.

– Хм. Не могу так с ходу ничего придумать. Вы не оставите мне свой номер на случай, если что-то придет в голову?

– Ну что же, раз ты не хочешь, чтобы лорд Вальтеоф насильно выдал тебя за племянника, соглашайся на Олафа. Он благородный христианин. Нортумбрийцы не имеют права отказать тебе во вдовьей доле, если он возьмет тебя в жены.

Он достал из кармана пиджака ручку и протянул ей. Она наклонила голову, записывая номер на салфетке, и длинные светлые волосы упали ей на лицо.

– Но мне ведь придется покинуть эти края.

Усевшись рядом с Гитой, я погладила ее руку.

Ричард протянул руку и провел пальцем по всей длине локона, прежде чем заправить его ей за ухо.

– Нортумбрия – чудесная страна, но место женщины – рядом с мужем. Молись, чтобы этот прожил дольше предыдущего. Тогда у тебя появятся и дети, о которых ты так мечтаешь.

– Такие красивые. Никогда не стригитесь.

Наконец Гита кивнула:

– Если ты считаешь, что так лучше, Гормлат, я последую твоему совету.

Глава 4

Я прильнула к приемной дочери и заключила ее в теплые объятия.

Я сижу на полу в примерочной, и витающий в воздухе аромат роз напоминает мне о свадьбе. Невеста, которая придет мне на замену, будет прекрасна. Я представляю ее, поднявшую взгляд на Ричарда, дающую клятву любить его и чтить, как это сделала когда-то я.

– Послушай меня, Гита. Слишком многим из нас приходится выходить за тех, кого выбирают наши отцы. Твой первый муж был уродливой дряблой скотиной. Олаф молод, хорош собой и полон честолюбия, и из всех женщин он выбрал в невесты именно тебя. У него уже есть золото – твое ему ни к чему. Ты ему нравишься: он сам мне сказал. А это значит, что ты уже будешь куда счастливее многих замужних женщин.

Я едва ли не слышу ее голос.

Ее улыбка становилась все смелее, а на щеках вовсю расцветал румянец.

Я знаю, как он звучит. Я иногда ей звоню, но с непредоплаченного телефона с заблокированным номером.

– Ну а теперь готовься к пиршеству, – сказала я, поправляя ее волосы. – Сделай так, чтобы Олаф не сумел отвести от тебя глаз.

– Привет, – так начинается ее сообщение для автоответчика. Тон у нее жизнерадостный и беззаботный. – Простите, что не смогла ответить!

Ей действительно жаль? Или она торжествует? О ее отношениях с Ричардом теперь всем известно, хотя они начались, когда мы еще были женаты. У нас были проблемы. А у кого они не появляются, как только тускнеет блеск медового месяца? Но я все-таки не ожидала, что он так быстро попросит меня съехать. Захочет уничтожить всякие следы нашего брака.

Когда я вышла из ее покоев, Гита вовсю разглаживала новую шелковую мантию, по-прежнему улыбаясь. Ей понадобится не меньше двух часов, чтобы завить волосы и приготовиться к выходу в свет, и, вместо того чтобы просидеть все это время в своей спальне, я отправилась к домам, расположенным неподалеку от городских стен.

Как будто он хочет притвориться, что мы никогда не были женаты. Как будто меня не существует.

Интересно, она когда-нибудь думает обо мне? Чувствует свою вину за то, что произошло?

Фальк сидел на скамье у своего дома, а его дети играли среди разложенных во дворе деревянных досок.

Эти вопросы мучают меня каждую ночь. Иногда я лежу без сна часами, отбросив смятое перекрученное одеяло, и едва закрываю глаза, готовая уже поддаться сну, как в моей голове возникает ее лицо. Я рывком сажусь в кровати, шарю в поисках таблеток на ночном столике. Разжевываю таблетку, вместо того чтобы глотать: так скорее подействует.

– Еще один новый корабль? – улыбнулась я. – Скоро у лорда Вальтеофа появится могучий флот.

Сообщения на автоответчике ничего мне не говорят о том, что она чувствует.

– Он хорошо платит, – ухмыльнулся Фальк в ответ. – Как ты и обещала.

Но когда я однажды вечером увидела ее с Ричардом, она буквально светилась.

– Может, даже слишком хорошо?

Я шла к нашему любимому ресторану в Верхнем Ист-Сайде. В книжке по психологии советовали посещать места, связанные с болезненными воспоминаниями, чтобы лишить их влияния и вернуть себе власть над городом. Поэтому я пошла пешком к кафе, где мы с Ричардом пили латте и читали одну на двоих воскресную «Нью-Йорк Таймс». Я шла мимо офиса Ричарда, где его компания каждый год в декабре устраивала роскошные вечеринки, мимо деревьев в Центральном парке, усыпанных цветами лилий и магнолиями. С каждым шагом мне становилось только хуже. Это была очень плохая идея; неудивительно, что та книжка так и лежала на прилавке, уцененная.