– И что же такого ужасного может случиться, если я стану ее опекать? – спросила Ника.

– Не знаю, – сказал сыщик, помолчав. – Вы пожелали открыть двери для полноправного участника банды, который собирался участвовать в ограблении вашего дома и никаких моральных препон перед ним не возникало. Что ж, дело ваше. Но так вышло, что я, Вероника Кирилловна, терпеть не могу проигрывать. – Взгляд его сделался холодным. – Меня уже макнули один раз носом в грязь, и я вовсе не хочу, чтобы вы предоставили своему бывшему мужу еще один шанс.

Нике стало не по себе.

– А я-то здесь при чем?

– Вы – объект его обсессии. Вы такая же фигура на доске, как и прочие.

– Я не верю в навязчивую идею у Егора, – помолчав, сказала она. – Это на него непохоже. Он человек импульсивных действий, быстро загорается и быстро остывает…

– …и сейчас он загорелся идеей восстановить справедливость, – закончил частный сыщик. – Совсем как вы.

Ника покачала головой.

– Его хватило бы на две недели. Егор вывернулся бы наизнанку, пытаясь сообразить, как меня прищучить, но потом переключился на что-нибудь другое. Когда мы с ним были женаты, в его жизни время от времени появлялись другие женщины… Он им очень нравился. В нем большая мужская сила и харизма, женщины такое хорошо чувствуют. – В ее голосе не было горечи, лишь констатация факта. – И он тоже многими увлекался, но всегда возвращался домой. Я одно время льстила себе мыслями о собственной уникальности. Но причина заключалась в другом. Все любовницы Егору быстро надоедали, даже очень темпераментные и по-настоящему красивые. Он человек очень короткой эмоциональной дистанции.

– Был таким четыре года назад, – поправил сыщик. – Откуда вам знать, как сильно его изменила зона?

Ника задумалась. После их короткой стычки она решила, что ей все понятно о Егоре. Егор попал в ловушку своих прежних представлений о ней. Может быть, и она совершает сейчас ту же ошибку?

Она посидела молча, затем сказала, признавая свое поражение:

– Я учту то, что вы рассказали о Даше.

Он кивнул и поднялся.

– И будьте на связи, пожалуйста. Мой напарник прав: здесь у вас небезопасно.

Вместо того чтобы огрызнуться, Ника показала на домик у ворот:

– В сторожке с завтрашнего утра посадят охранника. Обычно там живет моя помощница по хозяйству, но она переберется в коттедж. Приедут люди, проверят сигнализацию и камеры по периметру. И еще один будет круглосуточно находиться в доме. Между прочим, это показывает, как серьезно я отнеслась к вашему предупреждению. Не выношу посторонних в своем пространстве. Пока я заключила договор на две недели, а там посмотрим. Очень надеюсь, что за две недели вы его отыщете. Это ведь ваша специализация – поиск людей, верно?

Глава 5

Частные детективы уехали. Ушла к себе Зафира и увела Бурана. Ника и Даша остались одни.

– Не боишься сегодня ночевать без охраны? – спросила Ника.

Они устроились на кухне, за маленьким столом, где она любила завтракать, – с видом на сад и маленькую кривую сосну. Курьер привез пиццу для Даши. Себе Ника сначала положила тушеные овощи, но взглянула на девушку и передумала. Они будут есть одно и то же.

– Пицца классная, – промычала Даша. – Нет, не боюсь, ты что! Чего тут бояться!

Она даже засмеялась. Разве сравнишь эти хоромы с теми, где ей до этого приходилось ночевать! Даже если Сотников сюда и заберется, заблудится в комнатах.

– Слу-у-у-ушай! – Она вдохновенным взглядом обвела кухню. – А где все твои помощники?

– Какие помощники?

– Ну, повара! – Даша стала загибать пальцы. – Уборщики. Охранники. Массажистка! У тебя есть своя массажистка? И кто тебя причесывает-одевает с утра?

– До сих пор самой удавалось справляться. – Ника без стеснения облизала пальцы. Она не пыталась притворяться своей, но рядом с этой девчонкой в ней проявлялась прежняя Ника. Пожалуй, это было приятно. К тому же она тысячу лет не ела мучного. – Нет здесь никого. Охрану я нанимаю на праздники, но в этом году обойдусь без дня рождения. Уборщица приходит три раза в неделю. А так здесь Зафира хозяйка за всех. Готовит она редко, обычно мы заказываем еду, но иногда на нее находит, и она крутит огромный казан долмы или варит какой-нибудь безумный суп на бычьих хвостах.

– А-а-а, ну ладно!

Девушка явственно расслабилась.

Ника исподтишка наблюдала за ней.

«Не стесняется, но и не наглеет. Ведет себя естественно. Сразу стала говорить мне «ты», но это, кажется, не фамильярность, а принятие в свой круг. Чистоплотная. Лицо детское, взгляд взрослый. Илюшин был прав».

Ника помнила себя в восемнадцать лет. Студентка, вчерашняя школьница! Наивна, честна, полна идеалистических представлений и возвышенных мыслей. Не то чтобы книжная девочка, но житель вполне благополучного мирка, если не считать Оли.

Но Олю всегда и во всем нужно было выносить за скобки.

Даша кивнула на фотографию на стене, где две девочки лет тринадцати стояли, обнявшись, и улыбались в камеру.

– Это ты с кем?

– С сестрой. – Ника бросила короткий взгляд на снимок и отвернулась.

– Вы близняшки? Ух ты! – Даша просияла. – Круто же иметь близняшку! Можно всех дурить!

– Так только кажется. На самом деле мы просто похожи. Оля младше меня на год.

Даша заинтересовалась фотографией. Тщательно вытерла пальцы, подошла к стене и приблизила лицо к застекленной раме.

– Точно! Теперь вижу, что не близняшки. Но все равно похожи! А она с тобой живет? Она сюда приедет? Мне кажется, я ее раньше видела! Или нет, все-таки это из-за сходства с тобой!

– Оля не приедет, – сказала Ника. – Она погибла. Давно, когда ей было столько же, сколько тебе.

– Ой! А почему? Болела?

От кого-то другого это любопытство было бы Нике неприятно. Если бы не предупреждение Илюшина, она отделалась бы от гостьи коротким «да, болела». Но теперь ей не давала покоя мысль, что сыщик сказал чистую правду: приглашая Дашу, она видела перед собой простушку, которую собиралась облагодетельствовать, и еще, конечно, разузнать получше, кто же ухитрился перейти дорогу Егору. Ника хотела убедиться в их тайной общности.

Она вспомнила, как сильно ее выбила из колеи фотография. Частный детектив показал снимок Егора, где муж был таким, каким Вероника впервые его увидела.

Словно в сердце кольнули иглой.

Нынешний Сотников был надгробием Сотникову молодому.

Теперь она старалась наблюдать за своей гостьей без предубеждений и ожиданий.

И та ей неожиданно понравилась. Она была ни капли не похожа на юную Нику. Маленькая, ловкая, настороженная, себе на уме. Хорошенькая, как белочка. Из тех людей, у которых в руках все горит. Ника очень уважала этот дар подчинять себе материальное.

– Моя сестра покончила с собой, – сказала Ника.

У Даши округлились глаза.

– Из-за любви?

Ника покачала головой.

– Нет, не из-за любви. У нее был непростой характер, а в старших классах вышла неприятная история… В общем, Оля не выдержала.

– А покажи еще фотки?

Ника ушла в другую комнату, долго выдвигала ящики и наконец вернулась с фотоальбомом.

– Я думала, они у тебя на телефоне, – засмеялась Даша. – Бумажные даже лучше!

Они расположились на диване, рассматривая снимки.

– А это кто? – Даша ткнула в девочку рядом с Олей.

Челка, густо подведенные глаза, презрительно скривленные губы.

– Наташа, лучшая Олина подруга. Это я фотографировала, а она меня терпеть не могла.

– За что?

– Я отбила у нее парня, – призналась Ника.

– Ого! Расскажи!

– А нечего рассказывать. Честно говоря, до сих пор стыдно. Парень был смазливый, но глупенький. Он мне быстро надоел, и на этом все закончилось. Оля и так меня недолюбливала, а посмотрев на страдания подруги, решила, что ее сестра – законченная сволочь. У нас как раз в то время окончательно испортились отношения. Я пыталась с ней говорить… Нет, бесполезно. Когда у человека свои голоса в голове, снаружи к нему пробиться трудно.

– Ты с ней до сих пор разговариваешь? – по-взрослому спросила Даша.

Ника задумалась.

– Больше нет… Когда-то говорила, но потом поняла, что беседую не с ней, а с ее образом, и этот образ с каждым годом все дальше и дальше от того человека, которым она была на самом деле. Знаешь, как ретушь в фотографии. Я ее ретушировала, сама того не замечая.

– Как фильтры в Инсте, – кивнула девушка. – Я знаю. Я так маму свою долго видела. Не ее, а какую-то картинку, фантазию. С живыми людьми это тоже плохо работает. Жалко, что твоя сестра погибла.

– А мне жаль, что так получилось с твоей мамой.

Даша усмехнулась:

– Да ладно, могло быть и хуже! Зато у меня есть Пашка. Он дурачок, но прикольный! Я его зову Гагарин.

– Почему?

– Из-за улыбки. Если ты увидишь, как он улыбается, – сразу поймешь! У него, кстати, нюх на людей. Он чувствует, от кого нужно держаться подальше, а кому можно доверять. У меня такого нету. Я тупенькая.

– Зато у тебя, говорят, есть дар везения. Или это больная тема? – спохватилась Ника.

Сама она ни в какой дар, разумеется, не верила. Удачное стечение обстоятельств, помноженное на страстную веру людей в обереги.

Девушка пожала плечами:

– Вроде бы есть. Пашка в меня сильно верит. А мне иногда кажется, что просто жизнь так складывается, в мою пользу.

– Странно, что Егор тоже на это купился, – вслух подумала Ника. – Раньше я не замечала в нем магического сознания. Может, это из-за колонии… Вышел другим человеком.

Даша помялась.

– Слушай, а ты правда его посадила? Ничего, что я спрашиваю?

Ника посмотрела на нее внимательнее и вдруг догадалась, как хочется девушке поговорить о Егоре. Она жила с ним в одной квартире несколько месяцев. Делала то, что он хотел. Готовилась исполнить роль, которую ей определили. Училась. Затем испугалась его, удрала, ускользнула от смерти, прошедшей в шаге от нее, и теперь снова прячется – у его бывшей жены, не у кого-нибудь другого. Они сидят вдвоем, доедают пиццу, но Егор незримо присутствует рядом. Они строят планы с учетом Егора. Они выходят на улицу – и думают о нем.

Прежде Ника ни с кем не обсуждала давние события. Но, подумав, она сказала себе, что девочка имеет право на откровенный ответ.

– С точки зрения Егора, конечно, правда. С моей все выглядело немного иначе.

– А бизнес его? Мебельная фабрика, да? Он постоянно говорил, что ты ее украла. Как можно украсть фабрику, я не понимаю!

Ника потерла переносицу.

Она отвыкла говорить с людьми – говорить по-настоящему. Треп с приятельницами не в счет. Как и болтовня с экспрессивными юношами вроде Гриши, ее преподавателя танцев, который так сильно увлекся Никой, несмотря на разницу в возрасте, что на целых шесть месяцев задержался в ее постели. Обычно Ника никому не давала больше трех. Три месяца – это какой-то роковой рубеж: перевалив за него, партнер начинает лезть в душу, задавать вопросы и пытаться разглядеть тебя на просвет. А Ника осознанно выбрала темный угол и не собиралась из него выходить.

– Нет, ты правда это сделала? – спросила Даша, разглядывая ее. – Почему? Тебе очень хотелось свою фабрику?

– Долгая история, – сказала Ника. – Нет, совсем не поэтому.

– Ты вышла за Егора из-за денег? – прямо спросила Даша. Безыскусное ее любопытство не вызывало в Нике протеста. Она как будто сама вручила этой девушке право на часть своей жизни, которая была скрыта от всех остальных. – Поэтому ты его кинула?

Ника улыбнулась и покачала головой:

– Что ты, Даша… Я вышла за него замуж по большой любви.



Конечно, он ей нравился еще с института. Вокруг него вились самые красивые старшекурсницы. Обаятелен. Умен. Мужественен. Джинсы сидели на нем так, что Сотникова можно было снимать в рекламе «Ливайс».

Мальчишество в нем сочеталось с предприимчивостью вполне сложившегося человека. На третьем курсе он ухитрился выкупить у отца своего сокурсника грузовик с абрикосами – деньги собирал по всему факультету. Абрикосы обещали сгнить самое позднее через сутки. В двух шагах от грузовика витало облако тяжеловатого сладкого запаха, такого плотного, что можно было прилипнуть к нему, как муха к клейкой ленте. И явственно чувствовались в нем подползающие нотки гниения.

Грузин – тот самый отец сокурсника – с удовольствием вручил заведомо убыточный товар юному выскочке. Угрызениями совести он не терзался. «Если я его сейчас не поучу, жизнь потом суровее поучит».

Егор на все воззвания приятелей к доводам разума только ухмылялся.

– Три шага на пути к успеху, дети мои! – нравоучительно сказал он. – Это был шаг номер раз.

Затем настал черед шага номер два. Девчонки из его группы сели перебирать купленный товар. Отбрасывали подгнившие плоды, оставляли неповрежденные. Болтая и смеясь, за день справились с золотистой горой, словно бы льющей мед сквозь трещинки и разломы. Денег Егор не обещал, но каждая из помощниц унесла с собой по ведерку сочных плодов. К тому же Сотников трудился вместе со всеми, подшучивал, клялся в вечной любви и выступал массовиком-затейником. В качестве работы свой труд никто не рассматривал. Студенты! Все на шутках, на прибаутках, на голом энтузиазме и голодном нерве.

Зато и объелись же абрикосами!

– Шаг номер три! – провозгласил Егор, забираясь в грузовик.

И уехал в неизвестном направлении.

Подробности третьего шага стали известны позже от его товарища, сидевшего за рулем.

Одним из главных лиц города был в то время Константин Абрикосов, предприниматель и меценат. На следующий день ожидалось большое торжество: Константин с размахом праздновал пятидесятилетие.

Егор заводил новые знакомства с легкостью, и нет ничего удивительного, что его привели к кому-то из распорядителей празднества.

Ника воображала эту картину: в меру пробивной, но в то же время застенчивый милый студент, предлагающий целый грузовик отборных – и ведь действительно отборных, не соврал, – великолепных спелых абрикосов.

И, конечно, Сотников не был бы Сотниковым, если бы он не высыпал на стол дюжину абрикосов, словно предъявлял золотые монеты из необъятного клада.

Распорядитель забрал у Егора весь товар.

На следующий вечер каждому гостю, являвшемуся на праздник, вручали красиво перевязанный пакет с абрикосами. «Лучшие, какие можно достать в городе». Абрикосами были завалены праздничные столы. Под яблонями в саду золотились в траве их мягкие румяные тельца.

Именинник остался доволен. Милый жест внимания к гостям, повод для шуток, легкая игра! В конце концов, они были попросту вкусными.

Но еще больше был доволен Сотников, заработавший на этой небольшой сделке сумму, которая и не снилась старому пронырливому грузину.



Позже Егор признался, что в институте присматривался к ней. «Тебя невозможно было не заметить. Но ты была такая неприступная!» Он любил других девушек: легких, жарких, податливых. Однако ясная красота Вероники его поразила.

Встречаться они начали после того, как Ника защитила диплом. Их прибило друг к другу в компании общих знакомых. Ника оказалась там, в общем-то, случайно, и, как часто бывает, эта случайность определила ее дальнейшую судьбу.

Все сразу складывалось просто и очевидно для обоих. Ника потом вспоминала, что ее подкупили эти простота и очевидность – достоверные индикаторы, как она считала, правильности выбранного решения. Они оба были щедро одарены: красивы, привлекательны, любимы всеми вокруг. Оба были вполне взрослыми. У обоих за спиной были достаточно серьезные отношения, не переросшие во что-то большее.

Наконец, они были очень сильно друг в друга влюблены.

И позже, когда Ника оглядывалась, она не могла найти в том времени ни единого признака грядущей беды.

В наследство от бабушки Егору досталась хрущевка. Первый этаж, пьющие соседи… Ника твердо намеревалась свить из этих ободранных веток уютное гнездо. Мастерила бумажных птичек, подвешивала под потолком, чтобы ветер покачивал белые фигурки. Бумажная птичка символизировала легкость и свободу. Егор, проходя мимо, щелкал по ним. «Зря тратишь время. Надолго мы в этой дыре не задержимся».

Ее муж был предприимчив, энергичен и обладал тем, что называется деловой хваткой. У него был нюх на деньги.

Провинциальный Игнатинск кому-то другому показался бы мал. Но Егор твердо решил, что сперва будет окучивать эту поляну.

Нику по протекции мамы взяли в бухгалтерию завода. Стесняясь блата, она каждый день старалась доказывать, что годится для этой работы. Бухгалтерский учет ей не нравился. Но усилием воли она приучила себя видеть в том, что делает, математическую красоту и строгость упорядочивания хаоса. Ей стало легче.

Она была из того счастливого сорта людей, которые в равной степени одарены примерно во всем, за что берутся, но одаренность эта перерастает в выраженный талант только при упорных усилиях в одном-единственном направлении.

В средней школе она вдруг начала петь. Ника начинала день песней, точно птица, без всякой позы, по искреннему позыву, и засыпала с мелодией в голове. Родители отвели ее в студию вокала. Два года Ника участвовала во всех городских конкурсах, объехала с коллективом пол-России, а затем это увлечение было вытеснено другими. Пение по-прежнему оставалось для нее чистой радостью. Но развивать эту способность она не желала, хотя руководительница студии рвала на себе волосы и твердила, что с такой внешностью и данными открытый путь на эстраду.

Правда, тут Ника понимала побольше педагога по вокалу. Здравого смысла у нее всегда хватало. Для эстрады она со своей классической славянской красотой и репертуаром из французского шансона и английских баллад устарела лет на тридцать.

Ника увлеклась игрой на фортепиано – и полгода спустя импровизировала, а затем вдохновенно разучивала сложные вещи, часами просиживая за инструментом. Но год, прошедший под знаком Бетховена и Шопена, закончился, и Ника вдруг схватилась за теннисную ракетку. Родители крякнули: большой теннис был им не по карману, но ужались, извернулись, и Ника стала заниматься у известного тренера, хвалившего ее за успехи. Выиграла несколько местных чемпионатов – и беспечно забросила ракетку. Все, научилась.



И все-таки поступать она в конце концов решила на эстрадное отделение консерватории, и не где-нибудь, а в Москве. После школы не стала подавать документы, отложив поступление на год, всерьез занялась вокалом и фортепиано. Быть может, все и получилось бы так, как она хотела.

Но четырнадцатого мая не стало Оли.

Это все изменило.

Невозможно теперь было оставить маму и папу одних. Оба провалились в оцепенелое безумие. Ника была достаточно проницательна, чтобы понимать: горе родителей связано не с потерей младшей дочери, а с обстоятельствами этой потери. Если бы Олю сбила машина или убил наркоман, они бы пережили утрату менее болезненно, может быть, даже с тайным внутренним облегчением – после всего, что произошло за последний год.

Но случилось то, что случилось.

После похорон мама целые дни просиживала перед телевизором, бессмысленно перебирая нитки мулине из старой бабушкиной коробки. Отец, вернувшись с работы, пристраивался рядом. Застывший взгляд устремлен в ящик, пальцы подергиваются.

Нельзя было уезжать, бросив их в таком состоянии.

После похорон Ника заговорила о поступлении. Расчет ее оказался верен: родители тотчас включились. Волнение за судьбу дочери выдернуло их из скорби. «Может быть, юриспруденция?» – робко спросил отец. «Иди на учет и аудит, – сказала мать. – Единственная профессия, которая всегда тебя прокормит».

Ника пыталась возражать. Но мать стояла на своем и даже впала в подобие помешательства: ей стало казаться, что любой другой выбор приведет ее ребенка к несчастью.

Ника послушалась.

Во всем, что касалось цифр, она чувствовала себя глупой и бездарной, и это ощущение было до того неприятным для нее, успешной почти во всем, что на третьем курсе Ника едва не бросила институт. Родители, отгоревав свое, вернулись к нормальной жизни. Без Оли всем стало легче. «Бросить все, свалить в Москву!» – мечтала Ника.

Однако студенческая жизнь оказалась как раз по ней. Она сияла, блистала, крутила романы и неудержимо взрослела, не замечая, что из миловидности прорастает и распускается неподдельная красота.



Никакой мебельной фабрики поначалу, конечно же, не существовало.

Первый год Егор занимался мелким бизнесом. Сил уходило много, выхлоп был невелик.

За это время он изготовил всю мебель для их небольшой квартиры. В старом гараже по вечерам и выходным возился с листами ДСП, резал-клеил-шлифовал. Ника часто приходила к нему, садилась, точно кошка, в уголке, наблюдала.

Откуда у него, воспитанного без отца и без мужчин в близком окружении, взялся этот талант? Он работал быстро, вдохновенно и не злился, когда ошибался.

В гости к молодой паре зашел сосед. Увидел шкафы и стулья, проявил интерес.

– А вот, скажем, кухню можешь изобразить? – спросил он. – Я понимаю, кухня вещь непростая… Но что-то в магазинах дерут втридорога, я пока разориться не готов. Теща поменяла квартиру, хочет новой обстановки. Или, может, знаешь, к кому обратиться?

Егор задумался.

– А срок какой?

– Ну… пока она с дачи вернется, пока то да се… Месяца три.

– Давай-ка я все посчитаю, – решил Егор. – Скажу, во сколько тебе это обойдется. А ты определишься.

Они съездили на новую квартиру. Егор два часа лазил с рулеткой по всем углам. Ночью сидел, высчитывал себестоимость кухни, прикидывал, где можно купить материалы подешевле. Утром встретил Нику покрасневшими от напряжения глазами.

– Как думаешь, взяться за разовый заказ? Может оказаться прибыльным.

– А тебе самому хочется этим заниматься? – спросила Ника.

Он широко улыбнулся:

– Ага!

– Тогда и думать нечего!

– А если что-то пойдет не так?

Она легкомысленно пожала плечами:

– Что мы, на мою зарплату три месяца не проживем? Соглашайся!



Два месяца спустя кухня была готова. Егор сработал на совесть. Установил все сам, с единственным помощником. Отмыл до блеска, чтобы нигде ни пылинки, ни опилки, ни следа от карандаша. Сосед, как завороженный, открывал дверцы, выдвигал ящики на мягких доводчиках. Увидел металлическую корзину для кастрюль и по-бабьи всплеснул руками:

– Ай, Егорушка! Уважил!

– Подожди хвалить, еще заказчица не видела, – урезонил его Сотников.

Но заказчица осталась так довольна, что сосед по ее настоянию доплатил Сотникову сверху. Деньги небольшие, но не в сумме дело: Егор так сиял, рассказывая об этом Нике, словно получил миллион.

Через неделю Егору позвонил незнакомый человек.

– Иван Семенович мне дал твой номер… Говорит, ты ему кухню смастерил. Берешь заказы?

Так Егор и Ника на собственном опыте усвоили правило, которое потом легло в основу их бизнеса: стоит что-то сделать хорошо один раз, и люди будут передавать тебя из рук в руки. Егор не публиковал рекламу, не развешивал объявления на столбах и подъездах. Но полгода спустя ему пришлось вместо гаража арендовать полуподвальное помещение, перетащить туда станок и нанять двух помощников, чтобы справляться с заказами.

Втроем они делали все, от начала до конца. Никто не видел ничего удивительного в том, что Егор сам приезжает к клиенту, сам производит все измерения и обсуждает, что требуется, а затем сидит ночами перед компьютером, вычерчивая план. Он закупал материалы, сам на коленке делал карту кроя – еще до всяких программ, карандашом на листе бумаги, – сам резал-пилил листы ДСП и проходил утюгом по кромочной ленте: полосе, которой облицовывают края мебельных деталей.

Правда, быстро выяснилось, что с кромкой лучше всего работает Ника. Несколько раз понаблюдав за мучениями Егора, она решительно сказала:

– Дай-ка мне!

И в два движения точно и ловко пригладила ленту на место. Ножничками отрезала лишние миллиметры.

– На процент тебя возьму, – ухмыльнулся Егор и взъерошил жене волосы. – Санек, глянь! Неплохо же?

– Зашибись, – согласился Санек. Жену босса он недолюбливал, – чего она лезет везде, – но отрицать очевидное было глупо.

Ника все свободное время проводила в цеху. Ее не отпугивали ни грязь, ни пыль, ни летящие опилки и стружки… Здесь на ее глазах создавались полезные, красивые вещи, то есть в некотором смысле проходило упорядочивание. Ей нравился кисловатый запах цеха – даже вонь от тяжело работавших весь день мужиков. Она возвращалась домой такая же пыльная, как они, и привыкла закрывать голову платком, чтобы не мыть каждый раз волосы.



К концу второго года Егор снял «настоящий» цех – помещение, бывшее частью мебельной фабрики. Все, что у него имелось, включая небольшие Никины накопления, вложили в покупку качественных станков и пил.

– Этот проект начнет окупать себя года через два, – говорил он Нике, сидя на кухне хрущевки. – Расширяться надо потихоньку. Только не лохануться, грамотно подойти. Но я все рассчитал…

Цех своими силами вычистили, привели в порядок. Все, что вокруг, представляло собой мешанину битого стекла, пыли, грязи, бетона и раскрошенных кирпичей, и по периметру эти руины охранял непонятно от кого забор со скрученной змеей колючей проволоки.



– Мы делали мебель для частных заказчиков, – сказала Ника.

Даша слушала, положив голову на переплетенные пальцы. Сна ни в одном глазу.

– А кто были ваши заказчики? – спросила она. – Богатые, что ли?

– Нет, мы решили не идти в премиум-сегмент. Егор сказал, что его не тянет заниматься элитной мебелью. Хотя в этой сфере в те времена у нас было бы не много конкурентов.

– А почему вы не делали готовую мебель? Такую, чтобы выставил в магазине и можно было сразу оплатить? Мы свою так и купили.

– Белорусскую, наверное.

Даша кивнула.

– Белорусы – молодцы, – сказала Ника. – Они вышибли почти всех производителей готовой мебели с рынка, потому что соперничать с ними очень сложно. К тому же любой шкаф или стол, сделанный на заказ, будет дороже, чем готовый фабричный. Значит, прибыль для производителя выше. На небольших объемах продукции это работает именно так.

– Вышибли – это как? Перестреляли? – хладнокровно уточнила Даша.

– Тьфу ты! Нет! – Ника нервно засмеялась. – В честной конкурентной борьбе. Производили и продолжают производить самые разные вещи из массива – это означает «из дерева». Ты понимаешь, что дерево ценится дороже, чем ДСП? ДСП – всего лишь прессованная стружечная плита. Себестоимость ее невысока, поэтому мы все-все-все поначалу делали из ДСП.



Закупками занимался, разумеется, Егор.

Он знал всех поставщиков, и его все знали. При тех небольших объемах, которые они выпускали, Егор был мелкой рыбешкой, однако он умел запомниться.

А на Никины плечи легла вся бухгалтерия.

Она убеждала мужа, что им нужен свой дизайнер. Егор прекрасно разбирается в том, чего хотят клиенты, но следует за их пожеланиями, а этого недостаточно. «Мы должны предлагать свои варианты, – настаивала она, – то, до чего сами заказчики не додумаются».

Ника перебрала три десятка кандидатур и нашла подходящего человека: молодого парня из Санкт-Петербурга, готового переехать в Игнатинск. Услышав, во сколько ему это обойдется, Егор вспылил. Кричал, что платить безусому юнцу за нарисованный стул, – идиотизм. Он на это никогда не подпишется.

«Хотя бы попробуй!» – твердила Ника.

Они попробовали – и Егор сразу вздохнул с облегчением. Теперь он мог не сидеть ночами, мучаясь с программой, которую вынужденно освоил на ходу. То, на что у Егора уходили часы, нанятый ими дизайнер делал за двадцать минут. Экономия сил и времени была такова, что Егор нехотя признал: она стоит всех потраченных на парня денег.

Ее муж все дальше отходил от производства. Его привлекали продвижение и сбыт. Вот когда пригодилось его умение налаживать связи, протягивать ниточки между людьми.

Однажды он хмуро поделился с Никой:

– Уже который раз человек мне звонит и спрашивает, как дела с его заказом. Я говорю: «Работаем!» А он в ответ: «Можно приехать посмотреть на производство»? Деньги-то уплачены. Страшно бедолагам, что ни производства, ни денег.

Ника засмеялась. Ха-ха, да уж конечно! Пусти клиента в цех, он через две секунды потребует обратно предоплату и сбежит.

Производство выглядело непрезентабельно. Страшненько оно выглядело, что уж там говорить.

Посреди цеха за одной шторкой сидел директор, то есть сам Егор, а за другой – дизайнер с компьютером на кривой табуретке.

Пыль, обрезки, доски, суета, кислая вонь клея, готовые детали валяются среди опилок и стружек, громоздятся плиты, расчерченные для нарезки… А вокруг – шкафы, ящики, полки, инструменты! И посреди этого – грязные с ног до головы мастера в драных комбинезонах.

– Никто не поверит, что мы в таких условиях делаем хорошую мебель, – сказала Ника. – Пускать туда клиентов нельзя.

– Значит, нехай страдают, – подытожил Егор.

Но у Ники не выходил из головы этот разговор.

Походив несколько дней в раздумьях, она купила телефон с хорошей камерой, отдав за него несусветные деньги.

– С ума сошла? – нахмурился Егор, увидев ее приобретение. – Это зачем еще?

– Будешь отправлять фотографии клиентам.

Это была вторая удачная идея. Покупатель, звонивший с вопросом, все ли в порядке с его заказом, немедленно получал от директора фотографии, на которых он мог увидеть свою будущую кухню или детскую в процессе производства. Мастера кляли Нику на чем свет стоит: чтобы Егор мог сделать качественные снимки, им приходилось останавливать рабочий процесс и разгребать грязь.

Однако это сразу стало их конкурентным преимуществом.

Помимо недорогой и качественной мебели, Сотников прославился тем, что по первой просьбе показывал процесс работы. Больше так никто не делал.



– В первый год все шло нормально, – сказала Ника. – Проблемы начались, когда мы взялись за полноценное производство и из гаража переехали в цех. Понимаешь, двух работников контролировать несложно. А вот когда их двадцать два…

– Воровали? – понятливо спросила Даша.

– Лучше бы воровали.

Мастера пили. Казалось, чем больше работников, тем выше среди них процент алкоголиков. Егор бесился и лез на стену.

– В те годы с людьми, у которых руки на месте, была серьезная проблема. – Ника встала, подлила чай себе и Даше. – Работяги – люди простые, и развлечения у них немудрящие.

– Ты мне будешь рассказывать! Сереня, один из маминых бывших, в такие запои уходил, что соседи ментов вызывали…

– А у нас, знаешь, как раз ценились те, кто уходил в запои, – усмехнулась Ника.

Даша вскинула брови:

– Это как?

– Если работяга пьет каждый день, думаешь, он дожидается конца рабочей смены? Даже если дожидается, наутро приходит в таком состоянии, что ему пилу доверить страшно. Людей, которые прикладывались к бутылке каждый день, мы выгоняли. Опыт показал, что работники из них паршивые, избавляться надо немедленно. Напортачат, все испортят, потом будут валяться в ногах и клясться, что это в последний раз. Главное – не поверить, гнать в шею. Мы так обожглись несколько раз, потеряли клиентов, которые не простили задержки с заказом, и стали умнее.



И как раз тогда Егор стал закатывать ей первые скандалы. Он, гениально общавшийся с клиентами, не имел и сотой доли того же терпения, когда речь заходила о его собственных работниках. «Я вам, суки, деньги плачу! – орал он. – Живые деньги! А вы на бровях приползаете, мать вашу!»

Пару раз свара закончилась потасовкой. Мастера начали разбегаться.

Ника поняла, что их дело в опасной близости к провалу.

Вот тогда-то она и пришла с третьей идеей.

– Егор, давай распределим обязанности. Ты отвечаешь за клиентов и продвижение, а я – за цех.

Муж рассмеялся ей в лицо. Нежная, веселая, женственная Ника, которая не выносит ругани и не умеет повышать голос, станет отвечать за производство?

– Давай попробуем! – твердила она.

– Это блажь!

– Что ты теряешь?

– Не стану я страдать херней, что ты пристала? – рассердился он.

– Дай мне месяц! За месяц ничего не успеет испортиться. В конце концов, хуже не будет!

Последний аргумент стал решающим.

К тому же в Егоре пробудилось любопытство. Он видел: у Ники что-то есть на уме, и не мог понять, что она задумала. Бороться с алкоголизмом, серьезно? Ника в рот не берет спиртного – ее папаша запойный алкаш.

В конце концов он решил, что его бедная жена, душевно травмированная пьющим отцом, пытается бороться со своими демонами. И махнул рукой: пускай попробует.

Егор плохо знал Нику.

Ника вовсе не была «душевно травмирована». Ее отец уходил в запои два раза в год, как по расписанию, и обе девочки Овчинниковых относились к ним как к чему-то вроде затяжного эпилептического припадка: противно, тяжело, но рано или поздно заканчивается.

Большую роль в формировании стоического отношения сыграла их мать. Дважды в год, по осени и весной, заметив, что муж становится беспокоен, она отвозила его в далекую деревню и сдавала на руки своему дядьке Сан Санычу. Для своей бывшей жены Сан Саныч был человеком пустым и никчемным. Собственных детей не содержал и не слишком ими интересовался. Жил огородом и рыбалкой вместе с дворовой собакой Дурнем, временами уходя в беспробудное пьянство.

Для племянницы Сан Саныч был опорой на все времена. Она привозила к нему своего мужа, сгружала перед покосившимся деревенским домом, обнимала дядьку, целовала в колючую щеку и уезжала в слезах.

На две недели Овчинников и Сан Саныч оставались вдвоем.

Две недели Никин отец пил. Опохмелялся с утра, в обед начинал и к вечеру ползал по огороду. На следующий день цикл повторялся заново. Рядом небритым ангелом-хранителем существовал Сан Саныч.

В сарае ржавел мотоцикл с коляской. При необходимости дядька грузил бесчувственное тело в коляску и вез до больнички в соседний райцентр.

В конце двухнедельного срока Светлана приезжала за мужем. Из деревенского самогонного быта, где все дни сливались в один, прозрачный и зеленоватый, как толстое бутылочное стекло, Овчинников попадал в наркологическую клинику. Там его приводили в порядок. Он возвращался домой чистый и гладкий, словно проутюженный с паром, очень стыдящийся самого себя и твердо намеренный начать новую жизнь – на следующие полгода.

Никин план, точно слон на черепахе, держался на широкой спине человека по имени Евгений Харитонов.

По имени его никто и никогда не звал, только Харитоном.

В цех его привела она сама.

Старый друг родителей, которого Ника знала с детства, из-за несчастного случая на производстве Харитон когда-то лишился ноги. На протезе он бегал очень ловко. С маленькой Никой они часто играли в пиратов: Харитон сажал девочку на плечо и воинственно вышагивал по кухне, громко стуча протезом по плитке.

Харитону исполнилось пятьдесят пять. Он был тем самым локомотивом, который способен тащить за собой многокилометровый поезд. Знал досконально каждый этап производства. Умел делать все. И пользовался непререкаемым авторитетом среди работяг.

Вместе с измученной женой, состарившейся раньше времени, они растили позднего сына-подростка с ДЦП, колясочника, на которого уходили все его заработки.

Заработки были скудны, потому что ни на одном месте Харитон не задерживался дольше чем на полгода. Как и Никин отец, Харитон был запойным алкоголиком.

Пить он начал после увечья. В отличие от Овчинникова, выпив, Харитон становился буен и зол. Лез в драку, причем выбирал начальственные рожи покрепче. Трижды сидел, четырежды ломал кости себе и другим, но ни перспектива нового срока, ни слезы жены его не останавливали.

Вот какого человека Ника выбрала себе в помощники.

У Егора, задумай он что-то подобное, ничего бы не вышло. Харитон хорошо знал и любил Нику. Она выросла на его глазах из веселой малышки во взрослую женщину; двадцать с лишним лет ее жизни прошли рядом с ним.

Ника поставила его старшим в цеху. Харитон пришел позже остальных мастеров, и у многих ее решение вызвало гнев.

Недовольных Ника мгновенно уволила.

Егор скрипел зубами, но сделать ничего не мог. Месяц, выделенный ей, только начался. Ему оставалось лишь с изумлением наблюдать, как жестко действует его обычно мягкая жена.

«Никакого бунта на корабле, – решила Ника. – Иначе все пойдем ко дну».

Через Харитона она постепенно, исподволь выяснила все об оставшихся работниках. Отыскала и приняла на работу еще четверых – на место выгнанных.

И в течение следующих двух недель уволила всех до единого, кто выпивал на рабочем месте.

В коллективе из двадцати пяти человек остались или непьющие, или запойные алкаши вроде Харитона.

Ника не кричала. Не материлась. Не размахивала кулаками, как ее муж. Но в глазах ее горел тот огонь фанатизма, который люди послабее духом опознают безошибочно и обычно пугаются.

Мастера пытались между собой говорить о том, что шеф их слил, отдал на растерзание своей бабе… Этот треп мгновенно пресек Харитон. Одного из выступающих он отходил собственным протезом, другого предупредил, что забьет его зубы ему же в глотку, если услышит еще хоть одно дурное слово о Веронике Кирилловне. Молчаливый, хмурый, сам после отсидок оставшийся без половины зубов Харитон производил устрашающее впечатление.

Работяги притихли.

Первый месяц прошел без эксцессов на производстве. О драке Сотникову никто не докладывал.

Ника выпросила еще три месяца «под свое управление». Затем – полгода.

Следом – год.



За окном стемнело. Постриженные кроны деревьев в сумраке напоминали тучи, низко плывущие над садом.