– Читаю по вашей руке. В Неаполе это все делают. Я научилась этому у моей бабушки.

Она посмотрела на графскую ладонь, которая была на ощупь, как дохлая курица. Вялая, морщинистая, старческая рука.

– М-да, бугор Луны не очень развит.

Граф тихо застонал.

– Линия ума… пожалуйста, поверните руку немного к свету… действительно, линия ума почти отсутствует! Вообще пропадает! Честолюбие – тоже… так себе… Линия сердца… Тоже слабо выражена… А вот зато линия жизни… да, очень даже… вы проживете долгую жизнь, дорогой граф, поздравляю вас!

Граф обиженно замолчал. Начался полонез. Графиня Гримани представила танцора ленинградского балета с такой гордостью, словно он был ее охотничьим трофеем или его частью, например, рогами подстреленного ею оленя. Танцор начал полонез, и тогда Ванда сбежала. Она улучила миг, когда все общество всколыхнулось, составляя пары, и проскользнула в гардероб. В холле она вновь столкнулась с графом Гримани. Недоумение от услышанного гадания по руке до сих пор было написано на его лице. Он помог Ванде с накидкой. Она скользнула в нее и устремилась к выходу.

– Жаль, что вы нас уже покидаете, – крикнул ей вслед граф. – Но мы обязательно встретимся.

8

Ванда узнает много о Джованни Дарио, кое-что о ранне-ломбардском стиле, что-то о дворе Константинополя и немного о склонности Морозини к кичу
Спустя какое-то время после переезда Ванды в Венецию ее отец завел обычай присылать на ее факс в Восточный музей тексты разнообразных молитв и заклинаний, которые она должна была проговаривать, чтобы «оградить себя от недругов и сглаза». А поскольку он прекрасно знал ее ненадежность в вопросах суеверий, то всегда перезванивал ей для подстраховки. Так было и в этот раз.

– «Святые Косьма и Дамиан… », – покорно начала Ванда.

Она давно отказалась пререкаться с отцом о смысле или бессмысленности заклятий. На словах «да не источат меня и не вернутся» он перебил ее, кашлянув.

– Извини, – сказал он, – здесь у меня вкралась ошибка. Я перепутал слова. Вместо заговора «от врагов и сглаза» я прислал тебе заговор для детей «от глистов». Но, не страшно. Сейчас я пришлю тебе нужный текст. Его следует прочесть трижды, глядя на подкову.

– О железо четвероногого, крепкое, защити меня от всех недругов, отрави их и погуби их, поверни их и срази ведьминское племя и тройной силой своей защити дом мой, – пробубнила Ванда в трубку, надеясь, что никто этого не слышит.

От маленькой колкости она все же не удержалась.

– До сих пор мне никто не подтвердил существование этого самого заклятия, – сказала она. – Кроме Микеля, который, похоже, заработал гайморит, все здесь просто пышат здоровьем. А если кто-то споткнется и упадет на лестнице, то это просто случайность, а не проклятие.

– Sciocca, – снисходительно сказал отец. – Дурочка! Какая еще случайность? Проклятие проявляется в случаях! Случай и есть проклятие! Почему оно выпадает на долю одного и не страшно другому? – Он снова откашлялся и вполне логично продолжал: – Как еще можно объяснить несправедливость нашего мира, если не через проклятия?

Затем он дал ей задание: необходимо выяснить, откуда (в прямом смысле) дул ветер каждый раз, когда в Палаццо Дарио происходил несчастный случай.

– Обрати внимание: северный ветер – очень плохо. Важно знать, как долго сохранится направление ветра. Верный знак того, что он взбудоражит духов из прошлого, если дует три, шесть или девять дней. Ветер, меняющий направление через день, еще хуже. Вообще климат играет важную роль: жаркий, холодный, сухой или влажный… Все может плохо подействовать. Особенно влажный климат, такой как в Венеции.

Далее он спросил, что ей снится.

– Тебе снились женщины? Красивая снится к радости, – поучал он, – страшная – к боли, ругающиеся – к клевете.

– Очень оригинально, – сказала Ванда.

– Оригинально, оригинально!!! – возмутился отец. – Что значит оригинально?! Мы говорим о снах и проклятиях, а не об оригинальности! Так, ладно, что тебе снилось прошлой ночью?

– Не помню… было туманно.

– Туманно! – воскликнул отец. – Туман означает, что тебе надо остерегаться и держаться подальше от врагов. Только тогда к тебе вернется благополучие. ;

– У меня нет врагов, – сказала Ванда. – И быть ими могут исключительно певцы ночных серенад. Но я-то с ними не сталкиваюсь.

– Подумай хорошенько, – не унимался отец. – А я уточню, сегодня же позвоню в службу сонников. Может, они смогут тебе помочь. Может, мне приехать в Венецию и разобраться, что у тебя происходит?

– Да не надо мне ни в чем помогать, – раздраженно ответила Ванда, но он уже повесил трубку.

Морозини никогда не приходил в музей раньше одиннадцати. По утрам он выглядел ужасно: лицо бледное, глаза красные. Только после стакана освежающего вина он возвращался к жизни.

Когда Ванда вошла в кабинет, он раскладывал на столе свои рукописи.

– Вы пишете роман? – улыбнувшись, спросила она.

Морозини испуганно сгреб разложенные листы и засунул их в кожаную папку с пухлым львом Св. Марка. Она подумала: «Как ему пришло в голову завести такую безвкусную папку?.. Украл, что ли, из какогонибудь отеля? Или купил? Да, у него явная склонность к кичу».

– Нет, нет, это набросок одной научной работы, – быстро ответил Морозини. – «Дворцы всемирно известного Большого канала от раннеломбардского стиля до наших дней».

– Значит, вы можете рассказать мне побольше о Палаццо Дарио, – оживилась Ванда.

– О да, синьорина! – воскликнул Морозини.

Он торопливо положил эту папку в ящик стола и взял с книжной полки другую – папку-регистратор. В конце концов, не зря же его считают корифеем, чей конек – Венеция. Пусть даже многоуважаемый Радомир и не оценил этого. Морозини был обижен за то, что ни разу не получил приглашение на чай от Радомира. Он был готов каким угодно образом быть полезным Радомиру, но, к сожалению, их отношения не складывались. Всякий раз, когда они сталкивались в обществе, между ними словно пробегала черная кошка и что-то обязательно провоцировало их на ссору.

– Я, госпожа доктор, ученый, а потому считаю необходимым знать реальную историю дворцов, в том числе и Палаццо Дарио, независимо от легенд, верований и сомнительных выводов, как принято здесь, в Венеции.

Он отпил вино из стакана, стоявшего на столе, и откашлялся. В Неаполе считали, что все северные итальянцы – любители выпить, и Морозини был тому подтверждением. Ванда ободряюще ему улыбнулась.

– Тем не менее, – продолжал он, – Палаццо Дарио хранит для меня как историка искусств немало тайн. Масса обстоятельств скрывает правду о нем. Долгое время не было ни одного достойного исторического свидетельства, кроме надписи «Genio Urbis Joannes Darius» на фасаде, но такое скудное сообщение не ограничило человеческую фантазию, скорее наоборот. А быть может, именно это и следует рассматривать как источник бесконечных историй о дворце.

– Значит, это все досужие толки? – спросила Ванда.

Не обратив внимания на ее вопрос, Морозини склонился над папкой, в которую, должно быть, собирал цитаты и заметки для своего доклада.

– Палаццо Дарио – единственный в Венеции, названный по имени своего создателя. Надпись на фасаде – это знак уважения Джованни Дарио к своей родине. Джованни Дарио был одним из немногих владельцев дворцов на всемирно известном Большом канале, которые не были аристократами. Скорее всего аристократы всемирно известного Большого канала считали его выскочкой, и всю жизнь он боролся за общественное признание.

– И поэтому был проклят? – торопила его Ванда.

Ее совсем не интересовали его культурно-исторические выкладки, она сама день-деньской занималась ими. Ей хотелось знать о таинственном проклятии, чтобы в конце концов от него защититься, ведь «предупрежден – значит защищен!». Но Морозини не поднимал глаз от своих записей.

– Как-то я рассматривал великолепное убранство этого фасада, и мне показалось, что я разглядел в нем изящные нюансы раннеломбардского стиля.

Ванда покачивалась на стуле. Всемирно известный Большой канал за окном был серо-зеленым. На нем кипела жизнь: такси, вапоретто и мотоскафы. Грузовые лодки везли в город упакованную мебель и всякую всячину. Лодочники смеялись и кричали, встречаясь друг с другом. Морозини сидел неподвижно.

– … балкон с железной балюстрадой, установленный в XVIIl веке, подчеркивает великолепие фасадного убранства, то же самое можно сказать и о решетке для нижних окон у самой воды. Одна из комнат была почти полностью обита медью. Над окнами зала второго этажа идет готический удивительно инкрустированный карниз. Палаццо Дарио, бесспорно, стал достойным владением и жильем своего создателя – Джованни Дарио, чье имя мы читаем на фасаде.

– А как умер Джованни Дарио? – спросила Ванда.

Морозини сурово посмотрел на нее.

– Госпожа доктор! Всему свое время! – и продолжил: – Род Дарио принадлежит к самым знаменитым и древним в Венеции. Он происходит из Крита. Джованни Дарио предположительно родился в 1414 году. По происхождению он был мещанином, не патрицием, и членом, с одной стороны, почетной, а с другой стороны, второстепенной группы сенатских секретарей. Он исполнял разнообразные обязанности в Совете Десяти, руководил в Сенате достаточно значимыми отделами и выполнял различные поручения…

– Он умер своей смертью? – нервно допытывалась Ванда.

Морозини вновь отпил из стакана.

– Многие историки по достоинству оценили заслуги Джованни Дарио. Тентори, например, восхищается им, почти боготворит, как человека с богатейшим опытом и талантом политика. Леконт исторического факультета университета Монтелье пишет, что Дарио уже в 1450 году был назначен послом Республики. Однако это утверждение не научного характера, оно бездоказательно. Французы относятся к научному доказательному подходу несколько небрежно. Доказано то, что Сенат назначил Джованни Дарио послом только в…

Ванда сдалась. Она посмотрела в окно и подумала о том, что взгляд на виды Венеции не может устремиться в бескрайнюю даль, ее здесь нет. Даже отсюда, сверху, из Палаццо Пезаро, куда ни посмотри, дворцовые крыши обрамляют горизонт.

– … Паоло Морозини, нашему заслуженному историку из Падуи, мы обязаны фактом, что именно Джованни Дарио удалось заключить мир с султаном Турции, ужасным Мохамедом Il, завоевателем Константинополя…

Морозини был неутомим. «Венецианцы – как глухари на току, стоит им заговорить о своей истории», – подумала Ванда.

– Дарио был в 1478 году уполномочен дожем Джованни Мочениго неограниченными правами по решению и заключению мира с Мохамедом Il.

Ванда смотрела на всемирно известный Большой канал. Внизу на грузовом катере перевозили грузовик. Он был похож на грустного слона, оторванного от своего стада.

– Джованни Дарио был в почете в Константинополе, о чем свидетельствуют два чрезвычайно интересных письма, в которых он описывает роскошный прием, оказанный ему в этом городе…

Ванда перенеслась мыслями к фигам, засахаренным фруктам, другой снеди, которую, должно быть, готовили в Константинополе, а Морозини пустился во все тяжкие, перечисляя заслуги Дарио.

– … за установление мира с Мохамедом Il Республика пожаловала ему владение в Новенте в Падуе и сверх того тысячу дукатов от соляной магистратуры в качестве приданого его внебрачной дочери Мариетте. А Мохамед подарил ему три золототканых наряда…

– Внебрачная дочь? – Ванда встрепенулась.

Она сразу вспомнила «Интимные истории», которые читала по дороге в Венецию. Куртизанки с вымоченной в молоке говядиной на лице. Может, в рассказе Морозини что-то и было. Неожиданно зазвонил телефон. Морозини снял трубку и побледнел. Определенно, на другом конце провода кто-то говорил без точек и запятых на тему, заставившую велеречивого Морозини прикусить язык.

– Ну и… Мне жаль, что вы приняли такое решение, – наконец протянул он и положил трубку, не попрощавшись.

И вновь нервно собрал свои бумаги.

– Что-то неприятное? – сочувственно спросила Ванда.

– Нет, нет, нет, – ответил Морозини, – наоборот. Художник должен доказывать свою состоятельность, вы не считаете?

– Разумеется, – сказала Ванда.

Что, собственно, он имел в виду? Непонятно.

Морозини высморкался и продолжал:

– … и семья Дарио поселилась во дворце: Дарио со своей любовницей Чиарой, его дочь Мариетта и два его племянника Андреа и Франческо Панталео.

Да, вот оно! Отец настойчиво пытался укрыть ее колпаком из молитв, заклинаний и заговоров. Интуитивно он понимал, что в ее внутреннем мире есть лазейка для несчастья – ее упорное неприятие брака, семьи. Услышав о любовнице Дарио Чиаре, Ванда вспомнила об этой навязчивой идее отца и наконец ощутила в официозном рассказе Морозини нечто живое и человеческое. Она перебила его:

– Как? Джованни Дарио не был женат?

Морозини вздрогнул, будто Джованни Дарио был его родственником.

– По-видимому, нет. Но прямых указаний на это не существует. Джованни Дарио было семьдесят пять лет, когда он поселился в своем дворце, и его жизнь уже застилала пелена мыслей о болезни и смерти. Тогда же он составил завещание. И в том же году его дочь Мариетта вышла замуж за патриция Винченцо Барбаро. Эти Барбаро были весьма влиятельной и аристократической семьей. Они жили в соседнем палаццо. Первого мая 1494 года восьмидесяти лет от роду Джованни Дарио скончался. После его смерти дворец перешел во владение семьи Барбаро. До начала XIX века он оставался их собственностью. Со смертью Дарио на его наследников и потомков нагрянул какой-то рок…

– Проклятие?! – воскликнула Ванда.

– Мариетте не повезло с мужем, вспыльчивость и гневливость Винченцо Барбаро были всем известны. Уже вскоре он был исключен на десять лет из Большого Совета за оскорбление одного адвоката.

– Мариетта рассталась с ним? – спросила Ванда.

– Нет, – недовольно ответил Морозини. – Мариетта страдала из-за позорного положения мужа. А после смерти отца она тоже вскоре скончалась. Молодая и несчастная. Ей не было и двадцати. В самом расцвете молодости! В спальне Палаццо Дарио от сердечного приступа. А через несколько лет после ее смерти племянники Дарио были зверски и таинственно убиты разбойниками. Ни он, ни его дочь даже после смерти не нашли успокоения. Церковь Санта Мария делле Грация, где они были похоронены, в 1849 году взлетела на воздух. Дело в том, что с 1810 года в ней размещался пороховой склад, который был взорван, когда сюда вошли австрийцы.

– И это ли не проклятие? – сказала Ванда.

Несколько сбивчиво Морозини добавил:

– Мы благодарны за эти многочисленные ценные справки и факты работам Раудона Лэбокка Брауна, автора знаменитого исследования жизни Марии Сануто. Раудон Браун был владельцем дворца Дарио с 1838 по 1842 год. Он купил его за четыреста восемьдесят фунтов стерлингов у маркиза Эбдолла, армянского торговца бриллиантами, который представлял в Венеции Саксонию, пока неожиданно не разорился.

– Можно было догадаться, – сказала Ванда.

Она уже не слушала. Пока Морозини монотонно перечислял последующих владельцев дворца, она пыталась представить себе необузданную жизнь старого Дарио и его любовницы. Однако у нее ничего не получалось. В чем же заключалось это самое проклятие? И почему молодая Мариетта была наказана за грехи своего отца? Пока Ванда размышляла о проделках темных сил и о том, как они неотвязно следуют по пятам грехов человеческих, кое-что в монологе Морозини привлекло ее внимание.

– … в последние годы прошлого века в палаццо располагался пансион. Центральная глава его истории. В то время он принадлежал графине де ла Бом Плувиньель. Она водила дружбу со многими мыслителями, французский поэт Анри де Ренье был ее частым гостем в первые годы XX века, надпись на садовой стене до сих пор напоминает о нем…

– Графиня умерла своей смертью? – спросила Ванда.

Морозини строго посмотрел на нее.

– Именно графиня де ла Бом Плувиньель была инициатором решающих реставрационных работ, когда, например, заново был сооружен фонтан на третьем этаже. Она, правда, несколько переборщила с украшательством, словом, перегрузила дворец. По ее распоряжению повесили большие зеркала, они висят до сих пор, а также установили майоликовые печи. Как справедливо заметил тогда Д\'Аннунцио, Палаццо Дарио превратился в «дряхлую куртизанку, согбенную под тяжестью своих украшений». Поэт жил в то время напротив, в casetta rossa44.

Морозини допил последний глоток вина и захлопнул папку. Лекция закончилась, как фильм, который обрывается перед самой развязкой. Ванда удивленно смотрела на него.

– А что происходило с обитателями дворца в последние годы? – спросила она.

– Я уже сказал вам, дорогая доктор, я ученый и не могу себе позволить рассказывать фантастические истории или делать сомнительные выводы.

Он поставил папку-регистратор на полку и надел плащ.

– Передайте вашему уважаемому отцу, доктору Виарелли, мой сердечный привет и комплименты по поводу последней публикации о Веронезе. Если вы, уважаемая доктор, сами захотите предпринять исследования о Палаццо Дарио в библиотеке Марчиана или в государственном архиве и вам понадобятся советы опытного историка, я всегда к вашим услугам.

Когда он уходя достал из своего стола кожаную тисненную золотом папку, Ванде на секунду показалось, что его лицо омрачилось, но в следующий же момент он поцеловал ей руку и вышел из кабинета.

9

«Вторая часть драмы. Фабио делле Фенестрелле, или Любовные связи»
«Стоял один из тех чудесных июльских венецианских дней, которые словно созданы для того, чтобы посвятить их прогулке на лодке по живописной венецианской лагуне, когда Фабио делле Фенестрелле открыл окно Палаццо Дарио. Его глаза были того же светло-сапфирового оттенка, что и вода во всемирно известном Большом канале, отражавшем неповторимое венецианское небо. В них скрывалась таинственная сила. Его напомаженные черные короткие волосы поблескивали в свете летнего солнца, как эбеновое дерево. Одет он был в роскошный пурпурный парчовый халат, на нагрудном кармане которого был вышит родовой герб. Фабио вытянулся во весь свой высокий рост и подставил лицо с закрытыми глазами яркому венецианскому солнцу. Затем он подошел к антикварному ночному столику, на котором его ждала чашка дымящегося чая. Он выступал величаво, как адмирал Serenissima.

– Венеция всегда Венеция, – сказал он своей любимой экономке Марии, которая принесла ему свежевыглаженную рубашку.

Он с тоской посмотрел на фотографию в серебряной рамке, которая украшала его ночной столик: на ней был снят Лидо – известный всему миру венецианский курорт, а сам он в окружении своих подруг Анны Фоскари и Марии Вианелло позировал на фоне фешенебельного отеля «Эксцельсиор». Лица обеих красавиц прикрывали огромные соломенные шляпы, на тульях которых развевались шифоновые шарфы. Фабио растянулся у ног своих спутниц на мягком песке. Стройный, изящный, он лежал, как мраморная статуя, с отсутствующим взглядом. Самым выразительным на этом снимке была его гордо вскинутая голова. На самом-то деле его взгляд был устремлен в сторону загорелого юноши, игравшего на гитаре на переднем плане.

Почему именно эта фотография была так дорога ему? Он знал десятки, сотни молодых мужчин с загорелыми телами… И все же… Он, все переживший и познавший, всякий раз заново испытывал глубокое чувство, когда брал это фото, чувство, которое он не мог выразить словами. Сердце его сжималось. В тот день их взгляды встретились, и взгляд загорелого молодого человека, как луч солнца, проник в душу Фабио и засверкал подобно солнечному свету, сверкающему сквозь облака в бухте Св.Марка. Фабио заставил себя очнуться. Пора было заняться антикварными делами, а не любоваться незнакомым прекрасным принцем! Он поставил фотографию на столик.

– Марчеллино уже пришел? – спросил он верную экономку Марию.

– Да, синьор. Он ждет вас в салоне Мохамеда, – ответила она.

Она говорила надтреснутым голосом. Фабио делле Фенестрелле с упреком посмотрел на нее. Сколько раз он просил ее бросить курить?! Из-за своей забывчивости она то и дело повсюду оставляла непотушенные сигареты: на кухне, в библиотеке, в салоне Мохамеда – она прожигала пятна на старинных подоконниках и каминных полках, и вообще было чудом, что Мария еще не сожгла весь палаццо.

Однако Фабио дорожил ею и был счастлив, что унаследовал ее от своего предшественника, потому что он был человеком с изысканным вкусом. Кулинарный талант Марии мог соперничать только с искусством лучших поваров города – стоило Фабио подумать о ее цыпленке в лимонном соусе, у него текли слюнки. К тому же она была не болтлива и являла собой воплощенную деликатность. Поэтому она не рассказала ему о страшном конце его предшественника – американца Роберта Баулдера. Да и что бы он предпринял, расскажи она ему эту историю? Аннулировал бы договор о покупке палаццо? Вряд ли.

Фабио был родом из старинной пьемонтской аристократической семьи. Еще в детстве он мечтал жить в Венеции, жемчужине Адриатики. Его увлечение, торговля картинами эпохи Ренессанса, барокко и рококо, сделало эту мечту осуществимой, а когда он занялся делами, связанными с аукционом старых мастеров в Палаццо Лабио в городе-лагуне, ему встретился странный таинственный человек с горящими глазами, предложивший ему купить Палаццо Дарио. К тому времени Фабио давно тосковал по этому дворцу, в своих фантазиях он бывал его владельцем и проходил не раз по его затемненным коридорам… Не раздумывая, Фабио заключил сделку, и уже через несколько недель дополнил убранство piano nobile великолепными работами Тинторетто и уникальной коллекцией старинных пистолетов, о которой говорил весь город. Погруженный в воспоминания о первых счастливых днях в Палаццо Дарио, Фабио оглядел себя. На нем был кипенно-белый льняной костюм, безупречно завязанный галстук, на ногах розовые бархатные туфли гондольеров. Он бесшумно проследовал по сверкающему паркету в салон Мохамеда, где его ждал маленький толстый человек.

– Дорогой Марчеллино, рад видеть тебя. – Фабио обнял его, как легкий летний бриз.

Человечек слегка покраснел.

– Я принес тебе подарок. – Марчеллино, улыбаясь, протянул ему изящную старинную птичью клетку и с нескрываемым восторгом посмотрел на Фабио. – Хотя что его красота в сравнении с тобой, Фабио!

– Марчеллино, – приветливо сказал Фабио, – ты мне очень дорог, ведь у меня мало настоящих друзей, поэтому я не хочу, чтобы нашу дружбу что-либо омрачило.

– Ты хочешь сказать, что мы можем быть только друзьями? – спросил Марчеллино и его нижняя губа задрожала.

Фабио заметил его волнение, и это тронуло его.

– Дружба зачастую бывает глубже и длится дольше, чем любовь, Марчеллино.

Надежды Марчеллино исчезли при этих словах, как тело утопленника, утянутое на дно мельничным колесом. Он сглотнул и постарался улыбнуться.

– Конечно, ты прав.

Он подошел короткими нервными шажками к окну и устремил взгляд на всемирно известный Большой канал, будто ждал от него совета. Шмыгнув носом, он отвернулся от окна.

– Нужно поторопиться, Фабио. Если туда слетятся другие покупатели или, чего доброго, встрепенутся наследники со всего света, нам уже ничего не достанется.

Фабио делле Фенестрелле улыбнулся. Марчеллино вечно суетился. Всякий раз, когда им предстояло оценивать чье-либо наследство, он боялся, что они опоздают. Вдвоем они торопливо сбежали вниз по мраморным ступеням дворцового причала. Элегантная моторная лодка Фабио «Рива» ждала их. Марчеллино удобно устроился на сиденье бирюзового цвета. Фабио горделиво сел за штурвал и повел «Риву» по всемирно известному Большому каналу. Его взгляд скользил по фешенебельным мраморным дворцам. Его белый льняной костюм был ослепителен в солнечных лучах, и те же лучи таинственно играли в воде всемирно известного Большого канала. Фабио делле Фенестрелле счастливо улыбался. Он и не подозревал, что его благоденствию не суждено продлиться долго.

– Фабио, ты знаешь, что сегодня день рождения графини Фоскари? – спросил Марчеллино. – Мне ни в коем случае нельзя забыть отослать ей букет гардений. Больше всего на свете она любит гардении.

– Пройдоха, сколько стеклянных статуэток ты у нее стащил? А сколько гравюр подменил подделками? Пять? Шесть? – ухмыляясь, спросил Фабио делле Фенестрелле и повернул элегантную лодку в тихий обводной канал.

– Ты был и есть неисправимый утешитель графинь, – сказал он и подмигнул Марчеллино.

– А кому еще их утешать? Это все – старушки, которые сидят одни в своих палаццо, заживо похороненные, со своими Карпаччо и Канова, забытые детьми и внуками. В своих дворцах они не слышат больше ничего, кроме шагов своих горничных-филиппинок, – обиженно ответил шарообразный Марчеллино.

Наконец они остановились у роскошного мраморного портика импозантного Палаццо Лоредан. Пока Фабио пришвартовывал лодку, Марчеллино любовался его гибкой фигурой.

Войдя во внутренний двор роскошного Палаццо Лоредан, Фабио замер. Гитарист! Несомненно, это был он. Он был одет в рабочую форму и подметал двор. Руки Фабио задрожали. В ту же минуту ему захотелось подбежать к юноше, обнять его и сказать, что между ними произошло что-то редкое и удивительное. Еще ни один мужчина в мире так не притягивал его. Ему казалось, что он спит и ему снится ангел. У молодого человека был высокий гладкий лоб. Над полуприкрытыми глазами дерзко поднимались ровно очерченные брови. Подбородок хорошей формы завершал лицо с сомкнутыми словно для поцелуя губами. Фабио одарил его таким долгим и тоскливым взглядом, что гитарист с полуприкрытыми глазами смущенно отвел их. Фабио рванулся вперед и всунул ему в руку свою визитную карточку.

– Пожалуйста, позвоните мне! – выдохнул он. Нехотя поднимался он вслед за Марчеллино по изящно украшенной мраморной лестнице. Сосредоточиться он не мог. И только когда наследник семьи Лоредан принялся убеждать его купить ночной столик в стиле ампир, к нему вернулась его жизненная энергия. С первого взгляда он понял, что сможет убедить графа, будто ампирный столик является вопиющей по небрежности исполнения подделкой.

– Дорогой граф Лоредан, гвозди, которыми скреплен этот столик, фабричного производства, – сказал Фабио с интонацией триумфатора, – а такие стали производить только с 1870 года. Раньше гвозди ковали вручную.

Молодой Лоредан стоял пораженный с открытым ртом. Воспользовавшись моментом, Фабио предложил ему полцены за этот изящный старинный тосканский столик.

– К сожалению, венецианские аристократы зачастую сами понятия не имеют о состоянии и ценности своего антиквариата, – сказал Фабио и подошел к Марчеллино, стоявшему скрестив руки на груди.

– Марчеллино, что у тебя там, под пиджаком? Ну-ка показывай, ворюга.

Он вытащил пергаментный свиток из-под пиджака Марчеллино.

– Ах ты, лиса, я так и знал, что ты не удержишься, – сказал Фабио и засмеялся, – не можешь что-нибудь не стащить.

– Ты же сам сказал, что венецианская аристократия понятия не имеет о своем антиквариате, – простонал Марчеллино.

Завершив дело, они отправились в Палаццо Дарио. Сиденья бирюзового цвета нагрелись на солнце, и мотор речной лодки гудел зычно и ровно.

– Ах, Марчеллино, – мечтательно сказал Фабио, – он такой чистенький, такая прелесть. Простой и в то же время немного рафинированный. Я и мечтать не мог о том, что в Палаццо Лоредан найду такой подарок.

Марчеллино испуганно, удивленно и жалобно посмотрел на него. Как Фабио мог быть таким бесчувственным? Марчеллино и сам прекрасно видел, какими влюбленными глазами Фабио смотрел на молодого человека. Фабио такой нетактичный!

– А ножки, – восторженно сказал Фабио, – никогда еще не видел таких прекрасных ножек!

Марчеллино готов был заплакать. Ну почему Фабио так жесток к нему? Что он сделал такого, чтобы его так мучить?

– Но с ним еще работать и работать, – добавил Фабио, указывая на старинный тосканский столик.

Марчеллино с облегчением вздохнул.



Колокол на Кампаниле пробил десять. Фабио медленно выбрался из постели и оделся. Он сунул ноги в бархатные гондольерские туфли, посмотрел на гладкую грудь своего возлюбленного, подошел к окну и глубоко вздохнул. Он увидел черную гондолу, проплывавшую по всемирно известному Большому каналу.

– Венеция – город, чьи опознавательные знаки не встретишь больше ни в одном городе мира, – подумал он и ощутил прилив счастья.

Кто-то помахал ему из стройной гондолы. Быть может, это был последний отчаянный знак судьбы?

Прекрасный гитарист вот уже несколько недель жил у Фабио. Молодого человека звали Рауль Госпик, он был, как выяснилось, безработный югославский матрос. «Это любовь с первого взгляда», – думал Фабио, когда Рауль позвонил ему. В тот же день они встретились. Фабио пригласил его на обед. Он больше ни о чем другом не думал, как только о минуте, когда юноша проснется рядом с ним. Однако Мария, его верная экономка, отнеслась к Раулю с подозрением. Она заметила, как сверкнули его глаза, когда он впервые переступил порог Палаццо Дарио. Она также отметила, с каким вниманием он смотрел на обе картины Тинторетто. С первого мгновения верная душа этого дома и пылкий гитарист объявили молчаливую войну.

– Вы слишком великодушны к этому парню, – шумно прошептала Мария Фабио, когда он перед ужином зашел на кухню, чтобы высказать ей комплименты за цыпленка в лимонном соусе, – слишком великодушны!

– Может быть, – улыбаясь, ответил Фабио, – но тот, кто отдает с целью что-то получить взамен, теряет себя.

Мария замолчала, проводила Фабио в его спальню и поставила на столик дымящийся эспрессо в изящных фарфоровых чашках на серебряном подносе.

– Спасибо, Мария, – сказал Рауль Госпик своим бархатным голосом, который звучал нежно, как напев гондольера.

Но, подавая ему серебряную сахарницу, она увидела, какими ледяными глазами он смотрел на нее, словно компенсировал этим лживость своих слов.

– Не ваш уровень, – предупредила Мария Фабио, оставшись с ним как-то наедине.

– Что ты такое говоришь, Мария! Да, Рауль простой парень, но может лучше многих специалистов по живописи отличить работу Тьеполо.

Фабио был в восторге от Рауля и отметал все предупреждения и Марии и Марчеллино, который пытался раскрыть ему глаза еще настоятельнее Марии. Что-то было в Рауле, что тронуло самую чувствительную и скрытую точку существа Фабио. Из нее разливалось тепло, пробуждавшее в нем жизнь, как весеннее венецианское солнце. Любовь к Раулю свела его с ума.



Однажды вечером, уставший от долгих, мучительных переговоров о старинной венецианской люстре, которую хотела продать графиня Фоскари, Фабио делле Фенестрелле вернулся домой в Палаццо Дарио. Мария ждала его у тяжелых дубовых входных дверей.

– Марчеллино ждет вас в салоне Мохамеда, – сказала она.

Фабио удивился. Марчеллино уже давно не заходил к нему. Он был обижен, страдал от того, что Фабио был погружен в свою новую любовь. Он не бывал в Палаццо Дарио с тех пор, как там поселился Рауль Госпик. Фабио взбежал по мраморным ступеням. Салон Мохамеда сиял в свете старинных канделябров золотым светом. Там никого не было.

– Марчеллино? – позвал Фабио и прошел несколько шагов по коридору, стены которого были обиты желтым атласом и блестели.

Никто не ответил. Странно. Он прошел в библиотеку. Снизу, снаружи, со всемирно известного Большого канала долетал щемящий сердце напев гондольера. Фабио прислушался – звучала «funiculi-funicula». Ни Марчеллино, ни Рауля нигде не было. Может, Мария ошиблась? Фабио решил сначала принять душ и пошел в свою любимую роскошную ванную, отделанную розовым веронским мрамором. На пороге он замер. Рауль и Марчеллино стояли обнявшись у розовых мраморных колонн. Рауль обнажил свою гладкую грудь, лицо Марчеллино выражало крайний восторг. Они мгновенно отпрянули друг от друга, словно над ними грянул гром.

– Рауль? Марчеллино? Что вы здесь делаете?

Фабио схватился за сердце, которое внезапно заледенело, как венецианская лагуна зимой. На его глазах выступили слезы, прозрачные и сверкающие, как кристаллы льда.

– Ничего, – ответили они в один голос.

– Я только хотел дать понюхать Марчеллино твой любимый парфюм, – смущенно сказал Рауль.

– Да, я никак не мог вспомнить его название, – краснея, вторил ему Марчеллино.

В этот миг холодное проклятие коснулось Фабио. Он не знал, как ему отнестись к этой сцене, и не подозревал, какой мрачный поворот уготовила ему судьба всего через несколько недель.



Около семи часов вечера он вернулся домой после лодочной прогулки с друзьями по всемирно известной лагуне. Но ни элегантная лодка, ни жаркий летний день, ни веселые улыбки друзей не могли развеселить Фабио с тех пор, как собственная гордость заставила его выгнать Рауля из Палаццо Дарио. Какое предательство! Его сердце разрывалось. Он запретил Раулю даже попадаться ему на глаза. Решение он принял без колебаний. Но горе, печаль и боль, которые обрушились на него при этом, были такой неизмеримой глубины и жгучей горечи, что избавиться от них он не мог. Мария, как всегда ожидавшая его в дверях, знала это. Тем тяжелее было ей сообщить ему: «Рауль Госпик целый день спрашивал вас».

– Да? – удивился Фабио, и Марии показалось, что его голос прозвучал особенно отчаянно и тоскливо.

– Он хотел зайти позже.

– Ага, – дрожащим голосом произнес Фабио и отвернулся.

Он пошел в библиотеку, собираясь полистать старинные рукописи из своей коллекции.

У дверей тоненько зазвонил колокольчик. Мария заторопилась вниз по мраморным ступеням. Открыв массивную дубовую дверь, она столкнулась взглядом с острыми глазами Рауля Госпика. Он, не поздоровавшись, прошел мимо нее и молнией понесся по начищенному паркету в библиотеку. С громким скрипом закрылась за ним тяжелая старинная дверь. Мария поспешила за ним. Она прильнула ухом к двери, ее сердце колотилось. Сначала было тихо, затем она услышала голос Фабио, тихий и срывающийся, как никогда раньше: «Ты слишком вообразил о себе, Рауль, если решил, что был для меня чем-то большим, чем милым развлечением!» Затем слышалось то бормотание, то отчаянные вопли, вновь тишина… и дверь распахнулась. Рауль пробежал мимо с перекошенным лицом. Мария бросилась вслед за ним, но, потеряв его на Кампо Барбаро, пошла уже медленно и повернула к себе домой. Она побоялась встретиться с взбешенным Фабио делле Фенестрелле.

Когда утром следующего дня Мария пришла во дворец, там было тихо. Она испугалась. Повязав фартук, она прошла через библиотеку в спальню. Там она нашла Фабио. Его роскошная широкая кровать была, как обычно, гладко застелена, только один угол парчового покрывала был окровавлен.

Красавец Фабио жестоко поплатился за свою любовь. Он лежал в огромной кровавой луже, на его элегантных белых брюках была кровь, галстук тоже был в пятнах крови, рубашка, свежевыглаженная вчера, выбилась из-под брюк. Судьба не дала ему шанс достойно выглядеть, уходя из жизни, а для него всегда так много значил внешний вид!

– Рауль Госпик! Мерзкий гаденыш! – закричала Мария.

Сраженная горем и гневом, она беззвучно рыдала.

Полиция установила, что убийца ничего не украл – ни ценных картин, ни статуэток – ничего.

Рауль Госпик никогда больше не появлялся в городе на воде.

Марчеллино долго горевал по своему дорогому Фабио. Когда наследник Фабио, его элегантный кузен по имени Мариуччо Делинье, предложил ему взять Тинторетто из коллекции Фабио, он отказался.

– Нет, Мариуччо. Этого я не вынесу, – с грустью сказал он и потер глаза. – Мне будет казаться, что я ограбил его, мертвого.

Мариуччо Делинье провел всего несколько счастливых ночей в Палаццо Дарио. Его тоже не стало. Он утонул в луже. Он торопился из города на воде в Турин, на туманной дороге его машина перевернулась, и он вылетел из нее. Ранен он был легко, но, по несчастью, упал лицом в лужу и захлебнулся.

Так безжалостное проклятие Палаццо Дарио смахнуло с лица земли сразу двух необычных людей утонченного склада».

10

О работе Ванды в музее, о голубях, которые не годятся даже на pigeon pie45, и о том, как распознать в Венеции туриста
Морозини писал с рвением отличника, который первым хочет сдать свое сочинение, когда Ванда вошла в его кабинет. Увидев ее, он вздрогнул и покраснел. Опять эта тисненная золотом кожаная папка на столе! Он неловко застегнул ее и вскочил.

– Нет, нет, нет, – сказала Ванда. – Я не хотела вам помешать. Мне надо взять следующий том путевых дневников графа Барди.

Она взяла нужную книгу с полки.

– Кстати, какая красивая у вас папка! – польстила она ему, пытаясь отвлечь его от мыслей о своем проекте выставки. Это сработало.

– О да, это часть наследства! – гордо произнес Морозини.

– Что вы говорите! – воскликнула Ванда, и ее покоробило при мысли о вкусе прежнего владельца.

Но только Морозини открыл рот, чтобы начать свой монолог, вероятно, о венецианских правах наследования, она выскочила из кабинета.



В Восточном музее не было ни одного компьютера и ксерокса, только старая пишущая машинка. Секретаршей была старая «красная бригадирша», способная убить любого, кто осмелился бы задержать ее хоть на минуту после окончания рабочего дня. Директор Морозини, бывая на месте, обычно скрипел пером, отчего бумажная стопка на столе росла, или занимался продажей по телефону своего сладкого мерло. Ванде ни разу не выпало счастья увидеть хоть бы одного посетителя музея, но, кроме нее, это, казалось, никого не волновало. Каждый день она старалась найти себе полезное занятие. Она ломала голову над тем, как заманить сюда посетителей. Ей хотелось достойно оправдать пребывание на своей должности. Во всяком случае, в первые недели. Она предложила Морозини по-новому оформить перечень экспонатов, каталог, основать Союз попечителей музея. Каждое утро она приходила с новой идеей. И каждое утро Морозини и секретарша в ответ смотрели на нее с ужасом в глазах. Она внутренне протестовала, читая убористо исписанные путевые дневники основателя музея графа Барди, немилосердно по отношению к будущему читателю в подробностях останавливавшегося на каждой мелочи своей поездки в Азию, которую он на рубеже столетий совершил со своей женой принцессой Адельгондой ди Браганца: «Адельгонда исцелилась вдобавок от ревматизма суставов. Наша дорогая спутница баронесса фон Хертлинг очень рада возможности встретить на Яве своего брата, который работает там лесоводом. Граф Генри Лючези присоединится к нам в Гонконге вместе с графом Алессандро Цилери, этот милый молодой человек – настоящий перл, а также барон фон Хайдебранд, самый веселый, добрый и ловкий попутчик, которого мы когда-либо встречали… »

Прочитав это, Ванда предложила Морозини организовать выставку под названием «Венецианские японизмы». Она сама бралась каталогизировать завалы фотографий, сделанных графом Барди в путешествии, и написать к ним комментарии. Такая выставка как пить дать привлечет массу японских туристов! Директор Морозини был шокирован и тут же отказал.

Ванда читала дальше. Читала все, что могла найти: «Венеция и оборона Леванте», «Британская ориентальная школа», «Путешествия Марко Поло», «История фарфора», «История революции и обороны Венеции 1848 – 1849 гг., на основе итальянских и австрийских источников». Она перелистывала «Шунгу» – альбом эротических японских гравюр и погружалась в «Рассуждения» – сонеты божественного Аретино:



«Зверь скрыт в тебе, мне же облик мимозы предан;Если веришь, что можем мы, разные, слиться;Дай же объятью тесниться;Чувствую я, что взмываю тотчас к небесам».



Эротическая литература всегда была любимым чтением Ванды. Она читала сонеты Джузеппе Джоаккино Белли, венецианских мастеров, вирши куртизанки Вероники Франо и эротические стихи Джорджио Баффо. Особенное впечатление на нее произвела его «Ода лощине», несмотря на то что она не ладила с венецианским диалектом.

Она опять пришла с предложениями: выставка под девизом «Дороги Марко Поло» и перформанс под названием «Меч самурая». Однако чем больше она предлагала, тем дальше отстранялся от нее Морозини. После восьмой попытки Ванды оживить существование музея «красная бригадирша» перестала с нею здороваться. Морозини больше не спрашивал Ванду о Палаццо Дарио, его интерес постепенно отпал, как обветшалый декор с венецианского особняка. Он старался не попадаться Ванде на глаза. Когда же она однажды утром предложила ему заново систематизировать работы по лаку, он набросился на нее: «Синьорина доктор, я понимаю, что у вас почти нет настоящего профессионального опыта. Но если вы серьезно дорожите вашим местом в Восточном музее, то прошу вас смириться с реальностью и обратить на нее внимание. Последняя специальная выставка, которая проходила в этом музее, состоялась десять лет назад. И пока я здесь директор, все останется по-прежнему».

Когда Ванда наконец поняла, что ее работа в Восточном музее состоит прежде всего в том, чтобы ничего не делать, их отношения с директором Морозини наладились: он «потеплел» и вновь стал разговаривать с нею, например, о проблемах с голубями. «Голуби уже многие столетия неотъемлемая часть нашего города. Особенно почтовые голуби – как обычно в портовом городе. Почтовые голуби, а не эти их дегенеративные… родичи, которые уже и на pigeon pie не годятся! 20 – 30 пар, а не 150 000!»

Венеция была смыслом его жизни. Однако ее культурно-исторический пласт (Ванда поняла это, когда он впервые прочитал ей лекцию о Палаццо Дарио) совершенно не устраивал Морозини. Он кощунственно злословил о городе, ругал и даже проклинал его. С одной стороны, силился разгадать тайну Венеции, называя ее мертвым городом, а с другой – признавался ей в любви. Он ложился и вставал с Венецией. Он любил рассказывать о Венеции небылицы – как город водит его за нос, дурачит и обманывает. Он говорил, как нужно сблизиться с городом, чтобы суметь узнать его и понять, и когда следует проявить к нему снисхождение.

Как только Морозини заметил, что Ванда ни разу не перебила его, он стал говорить только с ней. Остальные двое, служащие музея, человечек в шапочке и «красная бригадирша», знали наизусть все нюансы его венецианских историй и отводили глаза, стоило ему заговорить с ними.

– Голубей невозможно истребить, – говорил Морозини. – До сих пор каждый их отлов заканчивался тем, что две-три интеллигентные старушки попадались в сетку. И нет никакой надежды. А теперь эти animalisti46, эти чокнутые защитники животных, добились, чтобы голубей больше не уничтожали, а самое большее кормили их противозачаточными средствами. Противозачаточные! Это же еще нужно постараться выговорить такое: городское управление продает торговцам голубиного корма противозачаточную кукурузу, и ведь никто не знает, действительно ли кукурузу обработали этим средством. Я еще не видел на площади Св.Марка ни одного блюстителя порядка, который бы попробовал эту кукурузу, чтобы убедиться, действительно она противозачаточная или нет. Противозачаточные таблетки! Разве не смешно! Как будто кто-то из этих продавцов голубиной кукурузы будет платить за то, чтобы рухнул сук, на котором он сидит! Стоило бы намного дешевле до конца жизни кормить самих продавцов, чем год за годом чистить Венецию от голубиного помета!

Почти ежедневно он приходил к Ванде, чтобы сообщить ей о своей новой идее, как лучше организовать туризм в Венеции.

– Рюкзаки в Венеции следует запретить! – закричал он однажды, ворвавшись в ее кабинет. – Una peste47. Я только что видел в вапоретто, как один турист с этим чудовищем за плечами, не глядя, сбил с ног пожилую венецианку. Рюкзак величиной с морозильник! Он с ним поворачивается и – бах! – дама лежит на полу! Этот видит, что она упала, пугается, поворачивается, чтобы ей помочь, и так же лихо сбивает своим мешком маленького, но довольно крепкого мужчину. Если бы он не вышел у моста Риальто, он бы всех в вапоретто посшибал с ног. Почему никто не думает о том, что пространство в Венеции ограниченно. За рюкзаки в вапоретто нужно платить полную цену. Это самое малое, что необходимо предпринять, потому что если такой с мешком войдет в переулок, он загородит его полностью.

Морозини работал над десятью заповедями для туриста. Заповедь номер один: в углах не мочиться.

– Конечно, венецианцы тоже этим грешат. Но истинный венецианец хотя бы дожидается сумерек и делает свое дело в канал. А туриста можно узнать по забрызганным носкам ботинок.

Спустя какое-то время работа с Морозини стала удовольствием.

Единственное, что омрачало их отношения, – он так и не получил приглашение в Палаццо Дарио. В остальном воцарилась гармония. Однажды Морозини говорил о губительной роли городских собак, разговор, казалось, вот-вот сойдет на нет, и Ванда спросила, мог бы он представить свою жизнь без Венеции. Он посмотрел на нее так, словно она предложила ему купить слона.

– Per l\'amor di Dio48, нет! Мне нужно, чтобы вокруг была вода, – ответил он. – По меньшей мере море. Вода бывает разной. Река меня раздражает. Дурацки течет все время в одном направлении. В Венеции вода благодаря отливам и приливам дважды в день меняет направление. В воде всегда что-нибудь плавает, поэтому видно, поднялась она или ушла. Мне нужен именно такой ритм.

Так текли дни. Ежедневно Ванда выслушивала венецианские эссе Морозини. Теперь она читала не культурно-исторические труды, а «Мемуары» Казановы. Каждый день в четыре часа она уходила из музея и иногда заглядывала в маленький бар у Сан Стае, прежде чем сесть в вапоретто. В хорошую погоду она шла пешком и заходила в кафе только на Кампо Санта Маргерита. Она почти забыла Неаполь, если бы не проклятие.

11

О том, как в Палаццо Дарио действует право на свободу информации, как пальмы борются за жизнь и как задыхаются мопсы
Однажды после долгого дня, проведенного за чтением, Ванда переправлялась через всемирно известный Большой канал к Академии. Еще из вапоретто она заметила, что у причала Палаццо Дарио стояла лодка. Прищурившись, она поняла, что это катер «скорой помощи», и заторопилась домой, но, как обычно, переулки на Сан Вио загородили туристы. Перед Вандой шла парочка. Чтобы не потеряться в венецианской толпе, эти двое фланировали по городу, обняв друг друга за талию. «Permesso-mi-scusi-pardon-excuse me49», – прокричала им в затылок Ванда, проскальзывая мимо сросшихся тел. Она жила в Венеции всего два месяца, но уже научилась по-здешнему извиняться и лавировать. Она освоила технику предугадывания движений типичного туриста взглядом, как будто была опытным биллиарлистом, – вот сейчас он направится таранить японское семейство, отскочит в сторону от группы, заслонившей зонтами вид, протопчет себе дорогу влево до тележки с овощами, отшатнется вправо, потому что хозяин тележки закричит: «Attenzione, берегись!», его волной откатит к витрине магазина масок, дверь которого вырвет его из клокочущей массы и проглотит.

Собственные наблюдения Ванды и замечания директора Морозини подтверждали истину, что венецианские переулки сами по себе «широки» настолько, что один турист среднего телосложения с нехитрым скарбом за плечами может загородить любой из них и за его спиной тотчас соберется приличная толпа. Ванда старалась также обходить двери магазинов, потому что оттуда ежеминутно вываливались, как мешки со склада, туристы, угрожая сбить с ног.

Добравшись наконец до ворот Палаццо Дарио, она наткнулась на двух любопытных венецианок с хозяйственными сумками. Они смотрели на катер «скорой помощи» и теперь ждали развития сюжета, а потому проводили Ванду выжидательными взглядами.

Она побежала дальше, к портику. Радомир, Мария и Микель сгрудились над лежащим на причале человеком. Нарумяненный Радомир побледнел, отчего румяна вспыхнули еще сильнее, Микель стал земляного цвета, а Мария курила. Человек лежал в луже и был похож на выловленный из воды мешок для мусора. Из-под его черного комбинезона тонкими струйками сочилась вода. Его эспаньолка прилипла к подбородку, как мокрый помазок, цвет лица сливался с цветом мраморной площадки, на которой он лежал.

– Что с ним случилось? – спросила Ванда.

– Упал с крыши, – пробормотал Радомир.

– Что он там забыл? – удивилась Ванда.

Радомир отмахнулся от нее, как от мухи, и отступил назад, пропуская санитаров с носилками. Они осторожно погрузили на них мокрое тело, издававшее короткие покашливающие хрипы. Ванда поняла, что он еще жив. Мигая синим маячком и покачиваясь от волны, поднятой тяжелой встречной гондолой, катер «скорой помощи» отчалил в сторону Гражданского госпиталя.

– Пьяный в доску, по-моему, – вздохнула Мария и выпустила дым через нос.

– Да нет, совершенно нормальный, – прошептал Микель, все еще оставаясь зеленым.

– Не слишком уж и нормальный. У него в кармане комбинезона лежал «Идиот» Достоевского, – заметил Радомир.

– Странно для телевизионного мастера, – согласился Микель.

– Я ему при его бородке посоветовал бы Кастанеду, – вслух решил Радомир.

– Откуда ты знаешь Кастанеду? – спросила Ванда.

В связи с этим происшествием она узнала, что Радомир купил параболическую антенну, которую и собирался установить на крыше палаццо.

– Мне надоело смотреть на итальянских ведущих – утки всклокоченные. Я купил в электронном магазине у моста Риальто параболическую антенну, лучшую из их ассортимента, сто семьдесят две программы от CNN до Discovery Channel. Продавец меня предупредил, что в Венеции закон о защите памятников архитектуры запрещает ставить эти тарелки на крышах. Но если договориться с его мастером, тот установит так, что ее не увидишь. Кроме того, мне показалось, что он назвал за это очень скромную цену. Я и согласился, потому что работа мастера уже входила в нее, а не надо было, – продолжал Радомир. – Микель так шикарно починил свет в ванной, что уж с антенной бы справился на ура.

Микель польщенно кивнул.

– Микель довел его до карниза, где на крышу ведет приставная лестница. Мария его вообще не видела.

– Мне и не надо было его видеть, от него так разило, что я у себя на кухне сразу учуяла, – раздраженно сказала Мария, – я готовила ризотто.

– А я, как обычно, работал на третьем этаже над «Носорогом» Пьетро Лонги, потом занялся настройкой программ и по рации этого мастера говорил, что да как. Я сказал, что «Евроспорт» идет с помехами и чтобы он повернул тарелку. Все принималось уже, кроме «Евроспорта». Я сказал «еще», и тут раздался крик. Он завопил так, будто призрак с косой увидел.

– Как чайка, которой скрутили голову, – добавила Мария.

– Он скатился с кровли и прямо мимо моих окон слетел в канал. Я открыл окно в салоне, чтобы выветрился запах скипидара. Просто чудо, что он не рухнул на столб причала, – сказал Радомир.

– Он бы его проколол, как шампур жаркое, – добавила Мария.

Но, слава Богу, вместо этого ужаса телевизионщик получил только сотрясение мозга и перелом ноги, упав в неглубокую воду у причальной сваи. Такое заключеняе дал врач при первом осмотре.

– Во всяком случае, антенна установлена и принимает отлично, – довольно резюмировал Радомир.

Через два дня он получил два письма. В одном из них сообщалось, что Управление по делам древностей и искусств обвиняет его в правонарушении (совершенном вопреки закону 1089 «О запрете на вмешательство в облик и состояние зданий, находящихся под защитой государства как памятников архитектуры» и статье 733 «Нанесение ущерба археологическим ценностям»).

Радомир был возмущен. Он столько раз обедал со старым управляющим по делам древностей и искусств, а стоило появиться новому управляющему, как ему тут же навесили обвинение.

– Что это значит – «археологическая ценность»? – бурчал он. – Палаццо Дарио не какая-нибудь этрусская ваза! Я настаиваю на моем праве на свободу информации. Или я должен и дальше терпеть итальянское телевидение?

Он вызвал своего адвоката, чтобы тот разъяснил ему происходящее. Кроме того, Ванда должна была пообедать с новым управляющим в отеле «Монако».

Второе письмо было от адвоката телевизионного мастера. Он обвинял Радомира в причинении его клиенту опасных физических травм.

– Дальше некуда, – вскипел Радомир. – В конце концов, это не моя вина, если человек с утра так напивается!



Ванда стала забывать о телевизионном мастере, но однажды Микель напомнил ей о нем. Он робко топтался на пороге ее комнаты, который никогда еще не переступал, смущенно крутя пуговицу своей опереточной ливреи.

– Надо наконец что-то предпринять.

– Предпринять? – спросила Ванда. – Зачем?

– Против этого проклятия. Я больше не выдержу пересудов и болтовни. Меня уже допросил весь Сан Вио после случая с телевизионщиком. Больше ни один рабочий не придет в Палаццо Дарио. Сначала был столяр, потом штукатур, теперь этот антенщик.

– А что случилось с теми двумя?

– Столяр отпилил себе большой палец, когда занимался гардеробной синьора Радомира. Ему пытались пришить палец в Гражданском госпитале, но было уже поздно.

– Может, он был просто не очень умелым?

– Синьорина Ванда, – серьезно прервал ее Микель, – стоит мне прийти в мясную лавку на Кампиелло Барбаро, хозяин растопыривает указательный палец и мизинец у меня за спиной. Когда я прихожу за газетами в киоск у Академии купить синьору Радомиру «Gazzettino» и «International Herald Tribune», продавец всегда держится за металл, прежде чем отдать мне газеты. Вы понимаете, о чем я, синьорина Ванда, я вижу. Если бы что-нибудь подобное произошло в моей семье, я бы призвал на помощь все светлые силы. Видите ли, синьорина, я ведь тоже не застрахован и у меня есть близкие. В Падуе у меня есть кузен. Он сейчас работает в пожарной охране.

– Но до сих пор ничего не случилось.

– А со штукатуром?

– Что?

– Синьор Радомир пригласил его отреставрировать салон и лестницу.

– И он упал со стремянки? – нетерпеливо торопила Ванда.

– Нет, – ответил Микель, – с ним случился инфаркт.

– Инфаркт – это народная болезнь, – сказала Ванда.

– Но не у двадцативосьмилетнего парня!

– Рабочие обычно много пьют. Может, он еще и курил?

– Да, может быть. Но здесь еще дело в земле.

– В земле? Земле, то есть в мире, где мы живем?

– Земле в саду, – пояснил Микель. – Сначала глицинии. Они все бледнели и будто устроили голодовку, их подкармливали, а вся листва облетела. В середине-то лета! Потом гортензии. Они рядом росли. Как сговорились. Потом пошла борьба за жизнь пальмы. Она сперва пожелтела, потом начала сохнуть изнутри, пока не уронила крону и сломалась. С олеандром произошло то же самое, да так быстро, словно он покончил с собой. Гибискус весь покрылся тлей. Потом погибли герани на терассе. Я сам их сажал. В садовую землю. И я видел, отчего они погибли. Их корни будто сварились.

– Сварились?

– Да, сварились, будто их полили кипятком.

Голос Микеля дрожал. Он с трудом продолжил:

– Когда я рассказал об этом синьору Радомиру, он тут же позвонил садовнику и расспросил его. Тот сказал, что дело может быть в удобрениях, сад могли перекормить. Мы перестали подкармливать растения. Весь сад стал осыпаться. В середине июня, когда обычно все цветет. Ни листочка не осталось, пара сухих веток как-то держалась. Всего за неделю все погибло.

– И что вы сделали?

Микель еще энергичнее крутил пуговицу на ливрее.

– После того как ни одного паразита и следов передозировки удобрений не обнаружили, синьору Радомиру посоветовали вывезти всю землю из сада. И землю заменили.

– Сейчас сад прекрасно себя чувствует, – сказала Ванда. – Видимо, это было правильное решение.