Крис Уэйнрайт

Королевская охота

(«Северо-Запад Пресс», 2001, том 64 «Конан и Слуга Тумана»)

Глава первая

Ну до чего же приятно ощущаешь себя после сытного обеда! Купец Баргиш сладко потянулся, да так что закружилась голова, и расслабленно откинулся на мягкие подушки.

— Так говоришь, воз по двадцать три золотых?

Его собеседник, крепкий мужчина с обветренным морщинистым лицом и длинным красным носом, скривил рот в усмешке:

— Ты ослышался, почтеннейший, я сказал — по тридцать.

Баргиш поморщился. После такого обильного обеда было бы совсем неплохо вздремнуть или, скажем, ублажить взор пляской полуголых наложниц, но дела — прежде всего, и поэтому приходится вести бесконечный торг с этим провинциальным лопухом.

С торговцем лесом купец встретился впервые, и дело обещало быть прибыльным. И не такой уж, может быть, он и лопух — так, обычный мужчина из дальней провинции, ничего в нем примечательного не было… вот только если не считать кольца с огромным, прозрачным, слегка переливавшимся фиолетовым камнем.

Торговец назвался Фреем и сообщил, что пришел с северных земель Аквилонии. Лес у него, ничего не скажешь, отменный, и если взять его хотя бы по той цене, что назвал продавец, то навар будет ого-го какой!

Однако опытный Баргиш решил еще поторговаться. Только вот неотесанный и дремотный на первый взгляд лесоруб оказался крепким орешком: его не смогли размягчить ни сытный обед, ни превосходное «Сердце лозы» — вино из Аргоса, которое, скрепя сердце, приказал выставить на стол хозяин.

— Люблю послеобеденное время, — пытаясь найти подход к северянину, Баргиш решил сменить тему разговора.

— Ты хочешь сказать, послепобеденное, — усмехнулся Фрей, оказавшийся ко всему прочему, еще и остряком. — Конечно, вас можно понять — только ленивый не сможет сейчас изрядно заработать на восстановлении Тарантии. Но я тоже хочу снять кое-какую пену с жирной похлебки, что вы хлебаете полными ложками. Ладно, так и быть, давай по двадцать пять, и дело с концом… хотя, сам понимаешь, торгую чуть ли не в убыток. Уступаю тебе, потому что вижу: ты честный купец и иметь с тобой дело надежнее, чем с другими.

Северянин был прав: лучшего времени, чем сейчас, и придумать было невозможно. Прошло совсем немного лун с тех пор, как вернулся король, не так уж давно воцарившийся в Аквилонии варвар, — коварно захваченный в плен, он уступил на время страну захватчикам из Офира и Кофа.

«Подумать только — а ведь мне, как и многим кому в Аквилонии, не слишком-то нравился новый король, скинувший с трона Нумедидеса. А пока в Тарантии правил ставленник южан Арпелло Пелийский, и думать было нечего о том, чтобы иметь прибыль — хвала Митре, что нажитое не потерял, — с чувством запоздалого раскаяния вдруг подумал Баргиш. — Хотя мог бы и потерять все — причем вместе с головой. Что тут творилось, вспомнить страшно! Беспорядки, грабежи, насилие… в довершение ко всем несчастьям, Арпелло, едва провозгласив себя королем, наложил на купцов огромные контрибуции. А когда наша община послала к правителю шестерых самых богатых и уважаемых людей, чтобы они умолили короля смягчить поборы, им попросту отрубили головы… До сих пор в кошмарных снах предстает эта картина — просыпаюсь в холодном поту! Разве в таких условиях кто-то мог думать о том, чтобы строить дома?.. Возвращение Конана на королевский трон все изменило.»

Варвар вновь собрал силы и вместе с союзниками разбил объединенное войско Амальруса и Страбонуса. Обильная дань с побежденных потекла в Аквилонию. Золотой дождь оросил многих, и хотя самые крупные капли достались, как обычно случается, графам и баронам, надменным вельможам, но кое-что пролилось и на остальных.

Многие жители столицы заново отстраивали свои дома, приводились в порядок городские постройки и мостились улицы, так что таким людям, как Баргиш, сейчас было самое время не зевать да поворачиваться пошустрее.

Баргиш давно владел самым большим в столице складом строительных материалов, имел много связей с поставщиками не только в Аквилонии, но и в других местах: шли к нему возы с лесом из Немедии, с мрамором из Зингары, караваны с самым крепким кофским металлом, так что дюжина специально для этой цели закупленных им крепких рабов еле успевала разгружать товар и размещать его в подсобных помещениях или складывать прямо на обширном мощеном дворе.

В эти дни к нему выстроилась очередь из желающих побыстрее добыть нужный материал и похвастать перед знакомыми только что сложенной мраморной лестницей или новой черепичной крышей со свешивающимися по углам драконами, пугавшими посетителей жуткими оскаленными мордами.

Все хваталось влет, и главной задачей сейчас было оборачиваться как можно быстрее, так что Баргиш уже готов был уступить и продолжал торг скорее просто по привычке.

Поэтому такая быстрая сдача лесорубом своих позиций заставила его чуть ли не поперхнуться:

— Ты говоришь, по двадцать пять? — язык купца с трудом поворачивался во рту, пересохшем от предвкушения огромного барыша. — Я не ослышался, почтенный?

— Да нет, — усмехнулся северянин, — все так и есть. Я согласен уступить тебе этот лес. Тем более, вижу, как у вас тут все идет нарасхват. Мне тоже не хочется упустить своей выгоды. Надо будет побыстрее обернуться… — «Надо же, — подумал купец, — у нас, торговцев, гляжу, и мысли-то одинаковые. Ясное дело, барыши для нас — главное», — и через десяток дней я вновь приеду сюда с товаром. Надеюсь, что между нами все будет слажено.

— И не сомневайся, — боясь упустить небывалую удачу, засуетился Баргиш, — во мне ты можешь быть абсолютно уверен. Кого хочешь спроси, все скажут, что со мной можно иметь дело.

— Верю, верю, — засмеялся Фрей, почесав переносицу, и огромный самоцвет на его пальце вновь засверкал так, словно внутри него был спрятан светильник, — да ведь я, кроме того, навел о тебе справки. Слышал краем уха, будто ты даже вхож в королевский дворец.

— А как же! — хвастливо ответил донельзя довольный купец. — Поставщик двора, как-никак там сейчас затеяли серьезную перестройку. Недавно даже на обеде был и самого короля видел, — добавил он.

— Выходит, этот варвар тоже любит роскошную жизнь, — заметил Фрей. — А поговаривали, что он чуть ли не на соломе спит…

«Да он совсем не так прост, как мне показалось вначале, — подумал Баргиш и внезапно ощутил легкую тревогу — уж не хотят ли его одурачить. Ну, уж нет, не на такого напал северянин. А впрочем, что это со мной, вина перепил, что ли? Обычная сделка, ну, скажем так, очень прибыльная, конечно, — поправил он сам себя, — я ему деньги, товар — вот он, у ворот. Рассчитались — и все. Хвала Митре, если и за этим последуют такие же сделки. Что мне еще надо?»

И действительно: ничто в жизни не было для купца так дорого, как маленькие золотые и серебряные кружочки, коих он собрал за долгие годы работы в поте лица весьма немало, и одно осознание того, что в тайнике подвала за присыпанной песком железной крышкой люка стоят два крепких дубовых сундука с надежными кофскими замками, набитые монетами, грело душу и тело почище огня, полыхавшего в мраморном камине. Несмотря на то, что Баргиш ценил роскошь: дорогие ковры из Иранистана, костяные безделушки из Кхитая, зингарскую резную мебель, украшавшие его обширное жилище, — для него всегда было мучительно больно купить понравившуюся вещь, потому что он с трудом мог смириться с мыслью, что хоть на малую толику уменьшится количество монет, которые он любил даже больше предметов роскоши. Поэтому выгодная сделка, могущая внести ощутимую прибавку к количеству золота в тайнике купца, обычно обеспечивала ему превосходное настроение на много дней вперед.

— Ну, что ж, — Баргйш довольно потер руки и, покосившись, еще раз на перстень собеседника, повернулся к резному костяному ларцу. — Семьдесят пять монет за три воза. — Он бережно отсчитал деньги и протянул их поставщику. — А не продашь ли мне свой перстень? — вдруг спросил он, повинуясь невольному побуждению. — Уж больно хорош, глаз не отвести… Старинной работы?

— Вещь очень древняя, — внимательно пересчитывая монеты, ответил лесоруб. — Все правильно, — он сложил золото в кожаный мешочек и только тогда поднял глаза на Баргиша. — Кольцо переходит в нашей семье от отца к старшему сыну. Это наша фамильная ценность. Я, видишь ли, происхожу из рода святого Эпимитриуса. Так что перстень этот фамильный, продать его нельзя.

— Святого Эпимитриуса?! — выдохнул Баргиш. — Надо же! А я думал…

— Внешность бывает обманчива, — словно прочитав его мысли, ответил Фрей, и глаза его сверкнули. Прощай пока что, — кивнул он, выходя, — я распоряжусь, чтобы возы загнали к тебе во двор.

* * *

Король Конан сидел на деревянной скамье, облокотившись на поручень, и слушал своего канцлера Публия. Тот, листая время от времени толстенную книгу, сшитую из листов пергамента, перечислял своему владыке необходимые, по его мнению, нововведения для более успешного пополнения казны:

— … еще надо бы ввести налог на проезд через столицу, как сделано в Хоршемише, например, — услышал варвар и, поморщившись, перевел взгляд с коротышки канцлера на окно.

«И за каким демоном мне нужно это королевство? — в который уже раз подумал киммериец. — Только тоску наводят все эти дела… Хотя, конечно, мне уже и не двадцать лет, а здесь уютно, тепло и сытно, да и развлечений, если захочется, сколько угодно…»

— …и тогда с каждого проезжающего можно брать по крайней мере по пять монет серебром, стало быть…

— Послушай, светоч разума, — остановил канцлера Конан, — а если все после твоих новшеств будут объезжать Тарантию стороной? Ты их что, силой собираешься сюда затаскивать?

— Почему силой? — не понял Публий, на лице которого появилось выражение, как у человека, случайно откусившего вместе с сочной мякотью яблока червяка.

— Да потому. — Варвар выпрямился и с хрустом размял плечи, отчего коротышка вздрогнул. — Мы же берем подать за въезд. Ты что, собираешься брать с путников дань и на выезде?

— Ну, конечно, — развел руками Публий, — а как же иначе?

— Вот я и говорю, — киммериец явно обрадовался тому, что может хоть как-то повлиять на государственные дела вместо того, чтобы выслушивать обычные, невыносимо, по его мнению, скучные речи канцлера, да подписывать указы, в содержание половины из которых ему было лень даже и вникать, — все узнают об этом и будут просто проезжать мимо столицы. Мы же расположены не так, как Хоршемиш, дорог в объезд сколько угодно… — Конан говорил со знанием дела, потому что за свою жизнь не побывал разве только что на дне морском, да и то в этом просто повезло — возможностей было хоть отбавляй. — Ты и денег получишь, в конце концов, даже меньше, чем сейчас. Уразумел? И вообще, взойдя на трон, я специально озаботился, чтобы налоги, установленные в Аквилонии, были самыми низкими по всей Хайбории. А ты что мне теперь предлагаешь, а?

Публий сокрушенно покачал головой и выдавил:

— Ты, несомненно, прав, мой господин, это мое упущение…

— Вот! — обрадовался варвар. — Иди и подумай хорошенько, может быть, тебе в голову придут более удачные мысли. Придешь с этим через пару дней!

* * *

«Ну и славно, — подумал Конан, когда канцлер, кланяясь на каждом шагу, наконец покинул помещение. — До чего мне это все надоело! Оно, конечно, богов гневить зря не стоит, в темнице Тзота-Ланти вряд ли было лучше. Так что пойду-ка я, пожалуй, к Белезе, хоть развеюсь слегка, а то мои государственные мужи и придворные надоели хуже прокисшего эля…»

Белеза была любимой наложницей короля. Несколько лет назад киммериец встретился с ней при весьма драматичных обстоятельствах, когда ему пришлось, скрываясь от ищеек короля Нумедидеса, скитаться по Пустошам пиктов. Девушка была уроженкой Зингары, и причиной ее вынужденного обитания в этих глухих местах, вдали от удовольствий и благ цивилизации, служил крайне неосмотрительный поступок, некогда совершенный ее единственным родственником, графом Валенсо.

В юности, желая увеличить свою власть и богатство, граф обратился за помощью к стигийскому колдуну, и демон, вызванный тем, покончил с врагами Валенсо. Однако граф совершил роковую ошибку: вознамерившись обмануть могущественного мага и не выплачивать ему обещанного вознаграждения, он выдал его королю Зингары, так что колдун вынужден был покинуть страну.

Теперь, много лет спустя, стигийский маг по имени Тот-Амон, старинный знакомец Конана, отомстил неразумному вельможе, которому не помогло даже бегство в Пиктские пустоши. Красавица Белеза пришлась по сердцу варвару, но обстоятельства разлучили их, однако судьба подарила им еще одну встречу, уже после того, как киммериец воцарился на аквилонском троне. Сейчас у девушки не было соперниц, и, будучи по существу наложницей, она пользовалась всеми привилегиями знатных дам….

Однако узами брака киммериец связать себя пока не пытался, хотя приближенные уже давно, не особенно скрываясь, поговаривали, что неплохо бы Аквилонии наконец заиметь законного наследника.

— И что вам всем неймется?! — был обычный ответ короля. — Я еще не готов к этому. Только что, слава богам, из такой передряги выбрались, так что самое время заняться делами государства.

Король вышел из Малого приемного зала, где обычно беседовал с канцлером, и с удовольствием оглядел стоявших по обеим сторонам двери здоровенных охранников в черной форме. Солдаты, хотя и не дотягивали статью до своего короля, были, как на подбор, бравые ребята. После неудавшегося покушения на Конана, инспирированного изменником Аскаланте, караулы были удвоены, и теперь у каждой двери во всех покоях владыки и по всем коридорам дворца стояла пара рослых гвардейцев из Черных Драконов — личной охраны короля.

— Здорово, Райгарх, — кивнул киммериец одному из вытянувшихся при его появлении охранников — он знал в лицо почти всех солдат и офицеров своей гвардии и общался с ними запросто, по старой привычке бывалого воина. — Что новенького?

— Все в порядке, король! — гаркнул солдат так, что входивший в галерею служащий канцлера почтенный Люций от неожиданности едва не поскользнулся на гладких мраморных плитах пола.

— Ты мне всех секретарей перепугаешь! — довольно захохотал варвар. — Ишь, какая зычная глотка! Кого ищешь, любезный? — подошел он к Люцию и хлопнул того по плечу. — Твой начальник только что вышел от меня. Или уже успели еще какое-нибудь дельце состряпать?

— Я принес расписание церемоний на ближайшие дни, — едва не растянувшись на полу под тяжестью королевской длани, прошелестел Люций. — Вот в это время, — он ткнул в пергамент, — я поставил встречу с купцом из Немедии. Он очень просил принять его…

— С каким еще купцом? — Конан недоуменно воззрился на Люция. — Ты никак спятил от тягот дворцовой жизни, любезнейший? С какой стати король Аквилонии будет встречаться с немедийским торговцем? Пусть идет к канцлеру или еще к кому-нибудь, или вообще к… — варвар коротко, но выразительно разъяснил, куда именно нужно будет отправиться незваному просителю. — И вообще, я смотрю, вас тут так много, что повернуться нельзя, чтобы не наступить на советника или секретаря.

— Он просил личной встречи… Сказал, что дело очень важное и не терпит отлагательств… Речь идет о твоей жизни, государь! — осмелился настаивать на своем Люций.

— О моей жизни, говоришь? — захохотал Конан и, таинственно понизив голос, спросил: — И когда же ты назначил встречу?

— На завтра, — побледнев, ответил совершенно ошарашенный секретарь. — После встречи с послом из Заморы…

— На завтра?! — вновь загромыхал бас киммерийца. — Да ты и впрямь совсем ополоумел, милейший! Речь идет о жизни твоего короля, а ты откладываешь столь важную встречу на целую ночь! Нет, поистине мир набит сумасшедшими! — И он захохотал так громко, что раскаты смеха, наверное, были слышны и за пределами дворца.

— Я думал… но ты сам говорил, господин… — залепетал Люций, окончательно убитый испепеляющим взглядом своего владыки.

— Ладно, ладно, — Конан неожиданно прервал смех и снова похлопал секретаря по плечу. — Шуток вы все не понимаете. Еще окочуришься тут со страху, разбирайся с тобой потом… Да успокойся, наконец, я же говорю: пошутил. Нергал с вами, поговорю с твоим немедийцем. Небось, ты и мзду уже с него успел содрать?

Секретарь, хотя это и казалось невозможным, побледнел еще больше, отчего варвар сделал вывод, что не ошибся.

— Иди, пес с тобой, — он не мог сдержать улыбки, глядя на совершенно обескураженного помощника канцлера. Он явно развеселил короля, и потускневшие было от скуки глаза киммерийца вновь сверкали теперь, подобно двум сапфирам. — Все вы мздоимцы и бездельники, да что с вами поделаешь… Так что сходи-ка ты к Рассану, чтобы окончательно успокоиться, и скажи, что я велел дать тебе дюжину серебром.

Рассан, был хранителем королевской казны, и визит к нему кого-либо был весьма нечастым событием: Конан не особенно поощрял своих придворных, справедливо считая, что те и так прокормятся, а если не смогут — на что ему такие недотепы.

— Ступай же, — повторил варвар, видя, что Люций находится в столь сильном недоумении, что открывшийся было рот не может произнести ни слова, и в то же время какие-то силы не дают ему захлопнуться, — а то сейчас челюсть свернешь. Не благодари! Кстати, — он наклонился к секретарю и сказал достаточно тихо, чтобы никто другой слышать его слов не мог, — проведешь его утром прямо в Малый зал, без церемоний и отдельно от всех других. Я скажу Паллантиду, чтобы вас пропустили. Мне не нужно лишних свидетелей на предсказании времени собственных похорон.

Паллантид был командиром Черных Драконов, и без его ведома ни один человек не мог проникнуть в королевские покои, тем более, что запах от последнего покушения на короля еще не успел выветриться из покоев дворца.

«Выслушаю этого купца, — думал между тем Конан. — Пес его знает, может быть, он действительно проведал о какой-то угрозе. Кром не особенно склонен заступаться за своих детей-киммерийцев, так что придется самому позаботиться о собственной безопасности».

Он круто развернулся и быстрыми шагами направился в боковую галерею дворца, ведущую к его собственной опочивальне и тем покоям, где жили наложницы.

Не успел варвар войти в небольшой уютный зал с мраморными колоннами и огромным пушистым ковром, закрывавшим почти весь пол, как к нему, по-утиному переваливаясь на коротких ножках, поспешила Муниварэ — пожилая туранка, что была приставлена управлять в этом «женском царстве».

— Мы как раз ждем тебя, мой король, — сладко запела она. — Индирий закупил новых наложниц, и мы хотим, чтобы ты посмотрел на них! —

Старуха состроила умильную гримасу.

— Хм… — Конан с сомнением посмотрел на нее с высоты своего роста. — Новые, говоришь?

Муниварэ быстро закивала головой, словно птица, клюющая зерно. Подняв лицо, она с надеждой смотрела на короля, словно в его согласии была сосредоточена вся ее жизнь — туранка, несомненно, была прекрасно вышколена для службы во дворце.

«Похоже, мои приближенные снова проявляют заботу о рождении аквилонского наследника, — усмехнулся про себя варвар. — Не с этой стороны, так с той подстраиваются — тоже мне, хитроумцы».

— Ну, раз купили, значит надо посмотреть, — махнул он рукой. — Где они?

— В Зеленом зале, — радостно проворковала Муниварэ. — Прошу, мой повелитель, — и она покатилась впереди киммерийца к тяжелым дубовым дверям, ведущим в соседнее помещение.

Зал получил название по пушистым — ноги утопали в них по щиколотку, — изумрудного цвета коврам, которыми были увешаны стены и покрыт пол.

Это был подарок одного из военоначальников Аквилонии прежнему королю. Такие ковры производились только в одном месте, далеко-далеко отсюда: в Афгулистане, местности, примыкающей к Химелийским горам. Только там изготовляли краску ярко-зеленого цвета из какого-то камня. Конану пришлось побывать там, и он видел, как ткут эти ковры, и знал их цену, поэтому, став королем, очень удивился, что их так много во дворце.

— Сюда, мой повелитель, — туранка указала ему на низкое широкое кресло, больше похожее на блюдо, — здесь тебе будет удобно. Эй!

Одновременно с хлопком ее ладоней отворились двери, и в зале появилась группа женщин, шедших попарно. Все они были одеты в одинаковые бледно-желтые юбки и облегающие черные блузы с длинным рукавом и высоким стоячим воротником.

«Демоны меня возьми! — выругался про себя Конан, увидев эту процессию. — Вот куда утекают денежки из королевской казны… Что-то я не припомню, чтобы раньше бабы, что присматривают за моими девушками, были так шикарно одеты! На кой нужна униформа еще и здесь? Непременно дам встряску канцлеру!»

Каждая пара вела под руки обнаженную девушку. Женщины взошли на небольшой подиум у противоположной стены и остановились. Девушек повернули лицом к королю, а сопровождавшие их прислужницы встали сзади.

— Их купили вчера на невольничьем рынке для тебя, мой король, — услышал он медовый голос Муниварэ. — Посмотри, здесь найдутся красавицы на любой вкус.

Толстуха была права. Индирий знал толк в своем деле: каждая из молодых женщин могла удовлетворить претензии самого капризного и утонченного сластолюбца. Киммериец за свои годы видел и любил стольких женщин, что и сосчитать их не смог бы, и, конечно, понимал в них толк. Иногда ему приходило в голову, что он и сам мог вполне быть содержателем какого-нибудь притона или веселого дома.

Вот высокая и дородная девушка из Гандерланда или Гипербореи. Белая кожа, светлые с рыжинкой волосы, серые глаза, тело чуть полноватое, но сильное и. гладкое. Крепкие икры, широкие бедра, покатые плечи. Она переступила с ноги на ногу под взглядом короля, и тяжелые груди с розовыми сосками вздрогнули и качнулись в стороны.

«А эта из Иранистана, — определил варвар, переведя глаза на стоявшую рядом. — Помнится, одна из моих подружек рассказывала, что они умащают тело какими-то снадобьями и сводят таким образом все волосы, поэтому их кожа становится гладкой и розовой, как у ребенка».

Ему потом не раз пришлось убедиться в том, что подруга юности не солгала, но сейчас все его мысли были заняты Белезой, и он без особого интереса посмотрел на следующую девушку.

«А вот эта явно из Кофа. Маленькие ступни, смуглая кожа, небольшой рост, пышное тело, и разрез глаз чуть удлиненный, — взгляд киммерийца поднялся от щиколоток девушки до ее тонких, словно нарисованных, черных бровей. — Ничего не скажешь, постарался Индирий. Наверное, недешево стоило все это удовольствие для короля. А потом Публий удивляется, что куда-то улетучиваются деньги из казны, и хочет ввести этот дурацкий налог на въезд, да еще и на выезд, — пришел ему на память разговор с канцлером. — Хотя, если взглянуть с другой стороны, зачем быть королем, если не тратить хоть что-то и на себя?» — продолжал размышлять Конан, лениво рассматривая девушек.

Некоторые из них смущенно опускали глаза, встречаясь взглядом с королем, другие ничуть не стыдились того, что стоят совершенно нагими перед разглядывавшим их мужчиной, и даже кокетливо поводили плечами и грудью, стараясь обратить на себя внимание. Что ж, все это киммерийцу хорошо знакомо: столько раз он сам стоял голым, как лягушка, по ту сторону барьера на невольничьем рынке, и его самого рассматривали нагло и пристально, и жесткие пальцы не раз щупали его мышцы, и покупатели заставляли открыть рот, чтобы убедиться в крепости зубов раба. Все было. Каков мир, таковы и нравы…

«Благодарение Подателю Жизни, это в прошлом подумал про себя Конан. — Конечно, зарекаться нельзя ни в чем, на все воля ботов…. — произнес он привычные слова и, усмехнувшись, перевел взгляд на девушек. — Будь я неладен, но вот эти две, без сомнения, из какого-нибудь веселого дома. Явно большие мастерицы своего дела! Так и выставляются, словно я посетитель их притона, какой-нибудь моряк или вор. Вот тут Индирий явно дал маху. На кой демон в королевском дворце эти шлюхи? — возмутился он, но тут же гнев варвара улегся. — А кто же, собственно, я сам, как не бывший вор и грабитель? Был и тем, и другим, так что нет смысла слишком уж крутить носом», — усмехнулся король Аквилонии и перевел глаза направо.

Последняя девушка из стоявшей перед ним дюжины красавиц своим обликом заставила его задуматься:

«Откуда такая? Вроде бы заморанка или кофийка по сложению, но ростом высокая и волосы довольно светлые…» — Варвар пристально посмотрел на невольницу.

Девушка вздрогнула под его взглядом и, видимо, неожиданно даже для себя самой, сделала непроизвольное движение, пытаясь прикрыть грудь и низ живота от глаз Конана.

Стоявшие рядом две служанки отреагировали мгновенно: схватив ее за обе руки чуть повыше локтя, они с силой отвели их назад, так что тело девушки выгнулось вперед, как напряженный лук.

Муниварэ, следившая за глазами короля и почувствовавшая его интерес к невольнице, склонилась к уху киммерийца и шепнула:

— Пленница из Кофа. Девственница.

Конан поднял взгляд на ее жирное лицо, на котором чуть были видны щелки глаз. Толстые губы хранительницы королевских наложниц расплылись в подобострастной улыбке.

— А не врешь? — усмехнулся варвар. — Пройти через столько рук и остаться невинной?

— Я свое дело знаю, мой господин, — почтительно ответила Муниварэ, но в голосе ее слышалась обида, явно указывающая на совершенную неуместность вопроса киммерийца. — Дорогой товар. Торговцы специально хранят его для тех, кто может заплатить большую цену. Правда, когда Индирий уже договорился о покупке, пришел еще один человек и предложил за нее даже большую сумму, но продавец не посмел предпочесть его нам, зная, что мы из королевского дворца.

Она сделала знак служанкам, и те подвели девушку ближе к королю. В самом деле, она была чудо как хороша: стройные лодыжки, длинные бедра, чуть выпуклый живот и точеная тонкая шея. Безупречной округлости груди были настолько крепкими и упругими, что даже не вздрогнули, когда служанки заставили девушку нагнуться и поворачивали, чтобы Конан мог рассмотреть все ее тело.

Кожа красавицы была чуть загорелой и как будто светилась изнутри розоватым светом. Несколько удлиненный овал лица с зеленовато-серыми глазами, повлажневшими от стыда и боли, и пышные светлые волосы, остриженные так, что чуть прикрывали ключицы. Обведенные киноварью соски и накрашенные ногти рук и ног заставили киммерийца вспомнить статуэтки, которые он видел как-то в Зингаре, где их изготовляли из крепкого коричневого дерева и потом полировали до блеска, так, что они выглядели, как каменные.

Тем временем служанки, по знакам Муниварэ, вертели девушку, словно куклу, заставляя вставать на колени, ложиться навзничь, закладывали ей руки за голову, поднимали волосы, показывая всю красоту ее тела своему повелителю. Глядя на все это, варвар вдруг почувствовал, что хорошее настроение, пришедшее к нему после разговора с пройдохой Люцием, куда-то улетучилось.

Он махнул рукой и поднялся с кресла.

«Похоже, представление мне уже надоело, наверное, старею, — подумал он с сожалением. — А девушка, действительно, красива, клянусь алебастровыми бедрами Иштар… И чего, собственно, я жду? Пойду-ка, куда и направлялся, — к Белезе!»

— Подготовить к ночи? — деловито осведомилась толстуха, по-своему расценив жест короля.

— Нет, — зевнул Конан. — Как-нибудь в другой раз.

— Пошли вон! — крикнула Муниварэ своим служанкам, и женщины поспешили к дверям. — Никто из них не понравился тебе, повелитель? — склонив голову, сокрушенно спросила хранительница королевских наложниц.

— Отчего же? — усмехнулся варвар, — Вы с Индирием неплохо постарались, девчонки все как на подбор красивые и соблазнительные. Даже парочка шлюх из веселых домов среди них затесалась — для разнообразия, наверное. Так? — он резко взглянул прямо в глаза туранке, отчего толстуха ошарашено захлопала глазами и даже отпрянула в сторону. — Ну, да ладно, я не в обиде, — добродушно хохотнул он, — вижу, не зря ешь свой хлеб. Я же сказал: займусь ими попозже. А сейчас ступай, ты мне надоела.

Муниварэ выкатилась из зала так стремительно, что король от удивления даже покрутил головой:

«Не иначе у нее под юбкой спрятана пара карликов, которая носит эту тушу. Улетела, как сокол», — он уже хотел было плюнуть на роскошный ковер, но удержался и вышел из зала.

Глава вторая

Назавтра Конан проснулся в скверном расположении духа: после того, как он ушел от Белезы и ему удалось заснуть, всю ночь варвару снился Шадизар, прекрасный и порочный Город Негодяев, манящий своими соблазнами, куда он попал совсем еще юным и где ему пришлось испытать множество как приятных, так и опасных приключений.

Киммериец всегда вспоминал о тех временах с особенным чувством, потому что все тогда у него получалось легко и как будто без особых усилий, хотя попадал он, конечно, и в серьезные передряги.

Но сон, как назло, состоял из на редкость отвратительных сцен, как бы вывернутых наизнанку действительных событий: то колченогий прихвостень колдуна топил Конана в зловонной яме, и мучительная неподвижность, сковавшая все члены варвара, не давала ему выбраться наружу, и он погружался глубже и глубже, а ехидная и злобная усмешка врага, казалось, заслонила собой и остаток голубого неба над головой, и край впадины, за который тщетно пытался ухватиться киммериец.

Он просыпайся в холодном поту и пытался отогнать этот кошмар, но едва опускал голову на подушку, мерзкий хромой вновь, как живой, вставал перед глазами, разражаясь отвратительным хохотом.

Потом этот сон улетучился, но на смену ему пришел еще более неприятный: скопище мускулистых карликов-байрагов, отвратительных существ с зеленой кожей, словно у лягушек или ящериц, набросилось на него и рвало и терзало плоть Конана, а он пытался отбиться от них, беспорядочно размахивая руками.

Оскаленные глотки хором шептали: «Отдай сапфир, отдай сапфир!», и оттого, что этих чудовищ было невероятно много, может быть, сотни, или даже тысячи, шепот такого числа глоток сливался в один чудовищный гул, похожий на рев бури, рвущий корабельные снасти, и даже когда варвар проснулся, еще некоторое время этот вой явственно отдавался где-то в глубине его сознания.

— Что со мной происходит? Какие демоны наслали эти сны? — Король с хрустом расправил плечи и соскочил с ложа.

Мутный серенький рассвет занимался за узким стрельчатым окном его опочивальни, и этот осенний полумрак навевал тоску не хуже ночных кошмаров.

— Не иначе, опять какое-нибудь колдовство, прах и пепел! — Киммериец потер лоб и, схватив стоявший рядом с его постелью серебряный кувшин с вином, жадно припал к горлу сосуда.

Опорожнив содержимое, варвар шумно вздохнул и рассмеялся:

— Вот уж точно — старею! Словно девица, испугался страшного сна! Или я уже и не Конан из Киммерии, не король Аквилонии, а уподобился робкой пленнице, проданной вчера на невольничьем рынке? Мало ли что может присниться, бывало и наяву значительно хуже. Вот и сапфир этот вспомнился, а сколько уж лет прошло! Может, зря я отказался вчера от новой наложницы? Эй, Гаримет!!!

Рядом с ложем стоял серебряный колокольчик, но киммериец обычно не утруждал себя протягиванием руки, и его зычный голос был слышен за несколько помещений от королевских покоев. На рев повелителя, на ходу поправляя пояс камзола, влетел сонный дворецкий,

— Неси завтрак! — потребовал Конан. — Дрыхнете тут, как сурки, а король подыхает с голоду!

Гаримет, склонившись в почтительном поклоне, осведомился, что желает его величество на завтрак.

— Все, что есть, Нергал тебя побери! — гаркнул киммериец. — И вина еще, — он перевернул кувшин, — видишь, лоботряс, тут можно и от жажды подохнуть! Да побыстрее!

Хулио Кортасар

— Будет исполнено в один момент! — дворецкий, еще раз поклонившись, исчез за дверью, и варвар услышал, как снаружи засуетились и забегали подгоняемые им слуги.

Перемена освещения

Король отворил дверь в соседнее помещение и оказался в просторной комнате, стены и пол которой были отделаны карпатским мрамором, а посередине стояла большая серебряная ванна, наполненная почти до краев. Киммериец сначала окунул туда руку, а потом с наслаждением погрузился в прохладную воду.

Ох уж эти четверги, когда Лемос приглашал меня по вечерам после записи на «Радио Бельграно»[1] посидеть с ним в кафе и приходилось слушать его излияния, а как хотелось уйти и забыть про радиотеатр минимум на двести—триста лет; но Лемос был модным автором и хорошо платил за работенку в его программах, за весьма второстепенные роли, в основном отрицательные.

— У тебя подходящий голос, — любезно говорил Лемос, — стоит радиослушателям тебя услышать, и они проникаются к тебе ненавистью, так что тебе не обязательно кого-нибудь предавать или травить стрихнином свою матушку, ты раскрываешь рот — и пол-Аргентины готовы поджарить тебя на медленном огне.

Одним из преимуществ королевской жизни была возможность каждое утро омыть тело этой живительной влагой, куда придворные лекари добавляли бальзамы и настои пахучих трав. Это наслаждение Конану очень редко приходилось испытывать в предыдущей жизни: ведь никому в голову не придет предоставить подобное удовольствие заключенному, в чьей шкуре варвару случалось бывать значительно чаще, чем ему бы этого хотелось, или устроить омовение посреди жгучих песков, где и простой глоток воды уже считался подарком богов.

Пол-Аргентины, но не Лусиана, ведь как раз когда наш герой-любовник Хорхе Фуэнтес получил после «Роз позора» две корзины любовных писем и беленького барашка от романтической помещицы из Тандиля[2], Мацца-коротышка вручил мне первый лиловый конверт от Лусианы. Привыкнув к тотальной пустоте жизни, я сунул письмо в карман и не вспоминал о нем, пока не зашел в кафе (после «Роз», восторженно принятых публикой, нам полагался недельный отдых, потом начиналась работа над «Птицами в бурю»), и только за вторым мартини с Хуаресом Сельманом и Оливе в памяти моей всплыл цвет конверта, и я сообразил, что еще не прочитал письмо; читать при ребятах я не захотел, потому что занудам только дай повод поиздеваться, а лиловый конверт для них — золотая жила; я дотерпел до дому, где моей кошке, по крайней мере, не было дела до подобных историй, я выдал ей полагавшуюся порцию молока и ласки, а затем познакомился с Лусианой.

«Все-таки быть королем не такая уж и плохая штука, — подумал Конан, — гораздо лучше, чем трястись под палящим солнцем на горбе верблюда или, даже вспоминать не хочется, плестись по дороге с оковами на ногах. А ночные кошмары… Ну, примем их так: возможно, вчера я совершил какой-то добрый поступок — припомнить бы только, какой именно… — вот Митра и предупредил меня этими снами. — Варвар с удовольствием провел ладонью по груди, ощутив упругость и крепость своих мышц. — Все нормально,

силы у меня почти что и не убыло, а это главное. Да и девчонка та была совсем неплоха, — опять вспомнил он вчерашний показ новых невольниц, — что это на меня нашло? Наверное, Публий так заморочил мне голову своими дурацкими предложениями. Если будет надоедать, вообще перестану обсуждать с ним дела… — Киммериец плеснул себе горсть воды в лицо, и плохое настроение улетучилось окончательно. Тут же он с некоторым раскаянием подумал, что канцлер, в общем-то, славный человек, давний его соратник, да и к тому же проявил совсем недавно немалое мужество, посмев, один из немногих, усомниться в законности восшествия на престол принца Арпелло. Бедолага брошен был за свой смелый поступок в темницу и ожидал казни, от которой его спасло лишь возвращение Конана. — ладно, не совсем перестану, но уж не чаще, раз в седмицу. — Конан перекинул ногу через край ванны и встал на мраморный пол. — А то до чего же избаловались, бездельники, чуть дело какое, сразу тащатся к королю. За каким демоном мне тогда все эти канцлеры и советники?!»

«Мне не нужна Ваша фотокарточка, — писала Лусиана, — мне все равно, что „Синтония“ и „Антенна“ публикуют фотографии Мигеса и Хорхе Фуэнтеса, а Ваши не печатают никогда, мне все равно, потому что у меня есть Ваш голос, и не важно, что его называют неприятным и подлым; мне плевать, что Ваши роли вводят публику в заблуждение, даже наоборот, я радуюсь, воображая себя единственной, кто знает правду: Вы страдаете, играя злодеев, Вы вкладываете в них свой талант, но я чувствую, что душой Вы не здесь, Вы не как Мигес или Ракелита Байли, Вы совсем не похожи на жестокого принца из „Роз позора“. Люди думают, что ненавидят принца, а на самом деле ненавидят вас; они не умеют отделить одно от другого, и я в этом убедилась в прошлом году на примере тети Поли и остальных, Вы тогда были Василисом, убийцей-контрабандистом. В тот вечер я почувствовала себя немножко одинокой и захотела поделиться с Вами своими переживаниями; наверно, я не единственная, кто Вам об этом говорит, и, пожалуй, мне даже хочется, чтобы так оно и оказалось, ради Вас, ведь Вы должны знать, что не одиноки… Но в то же время я была бы счастлива, если бы выяснилось, что только я способна перешагнуть через Ваши роли и голос, и знала бы Вас настоящего, и восхищалась бы Вами больше, чем теми, кто играет легкие роли. Как тогда, с Шекспиром… я никому не признавалась, но Ваш Яго понравился мне больше Отелло. Не считайте себя обязанным мне отвечать, я даю свой адрес только на случай, если Вам действительно захочется ответить, но, если Вы этого не сделаете, я все равно буду счастлива, что написала Вам обо всем».

Варвар подошел к большому зеркалу из кофской бронзы и посмотрел на свое отражение. В чуть желтоватой поверхности отполированного металла его смуглое тело казалось совсем темным, и оттого выпуклые могучие мышцы выделялись особенно четко и выпукло.

Обнаженный гигант, отражавшийся в зеркале и глядевший на киммерийца ясными синими глазами, казался ничуть не старше тридцати, ну, может быть, тридцати трех лет, и то лишь потому, что в черных волосах кое-где проступили серебряные нити, да покрытое старыми, уже затянувшимися шрамами лицо стало более жестким из-за глубоких складок, прорезавших высокий лоб. Во всем остальном это сильное тело, словно вырубленное из цельного куска гранита, могло принадлежать молодому гладиатору, да и вообще, вряд ли нашлось бы в подлунном мире много таких мощных и крепких мужчин. Конан подмигнул своему отражению и отвернулся к скамье, на которой была разложена одежда.

На город сходила ночь, почерк был легким и стремительным, кошка, наигравшись с лиловым конвертом, заснула на подушке дивана. После безвозвратного ухода Бруны я не готовил себе ужина, нам с киской вполне хватало консервов, а мне лично — еще коньяка и трубки. Во время отгулов (потом предстояло взяться за роль в «Птицах в бурю») я перечитал письмо Лусианы, перечитал, не собираясь отвечать, ведь наш брат актер, даже тот, кто получает письма раз в три года, уважаемая Лусиана… короче, я ответил ей в пятницу вечером, перед кино… «Меня тронули Ваши слова, и это не просто дань вежливости». Конечно, не дань, ведь я писал так, будто эта женщина — я представлял ее довольно миниатюрной и печальной, с каштановыми волосами и ясным взглядом — сидела рядом, и я говорил ей, что меня тронули ее слова. Остальное вышло более натянуто, потому что после первого откровенного признания я не находил что сказать; все остальное было отпиской: две-три вежливые, благодарные фразы, Ваш друг Тито Балкарсель. Но в постскриптуме таилась еще одна правда: «Я рад, что Вы дали свой адрес, было бы грустно, если бы я не мог высказать свои чувства».

«Что у меня сегодня? — наморщил он лоб, вспоминая расписание церемоний. — Так, встреча с торговцем из Немедии, которого сосватал этот проходимец Люций, затем посол Заморы, потом… — он мгновение постоял, прикидывая, надеть кольчугу под камзол или нет, потом все-таки накинул на тело холодящую кожу металлическую сеть — чем Нергал не шутит? — и напряг память, пытаясь вспомнить остальное расписание на этот день. — Кажется, больше ничего, и это меня вполне устраивает. На охоту, что ли, поехать на пару денечков? — прикинул варвар. — Правда, через несколько дней Самора устраивает в своем поместье турнир, на котором я обещал быть, но это ведь через несколько дней… Ладно, решу потом, время еще есть».

Киммериец, выросший в глухом горном краю, хотя и привык уже к жизни в больших городах и не считал такими уж непереносимыми удобства, что положены королю, но все-таки предпочитал всему этому вольный воздух и простор.

Люди не любят об этом говорить, но, когда не работаешь, становится скучно, по крайней мере такому человеку, как я. В юности у меня было порядком любовных приключений, в свободные часы я мог пойти на улицу «закинуть удочку», и почти всегда попадалась какая-нибудь прелестная «рыбка», но потом появилась Вруна, и это длилось четыре года, а в тридцать пять, особенно если ты обитаешь в Буэнос-Айресе, жизнь начинает тускнеть и, похоже, идет на убыль, во всяком случае для того, кто живет бобылем, держит дома кошку и не особенно увлекается чтением или длительными прогулками. Не то чтобы я чувствовал себя стариком, скорее наоборот, старел окружающий мир, и поэтому я предпочитал сидеть вечерами дома, репетировать под пристальным взглядом кошки новый радиоспектакль «Птицы в бурю», мстить неблагодарным ролям, доводя их до совершенства, заставляя их принадлежать мне, а не Лемосу, превращая банальнейшие фразы в игру с зеркалами, усиливающую зловещее обаяние персонажа. А посему, когда подходило время читать роль на радио, мною было предусмотрено все, каждая запятая и модуляция голоса, колесящего по дорогам ненависти (еще один из не совсем законченных негодяев, который, однако, подлеет прямо на глазах вплоть до развязки с погоней по краю пропасти и финальным прыжком вниз, к превеликому удовольствию радиослушателей). Когда между первой и второй чашкой мате мне вдруг попалось на глаза письмо Лусианы, забытое на полке среди журналов, то я от скуки перечитал его снова и вдруг опять увидел ее — у меня всегда было развито зрительное воображение, и я легко представляю себе все, что угодно; в первый раз Лусиана показалась мне довольно миниатюрной, примерно одного со мной возраста и, главное, очень ясноглазой; теперь я представил ее такой же и опять увидел, как перед каждой фразой она задумывается, а потом решительно пишет. Одно я знал наверняка: Лусиана не из тех, кто семь раз перепишет, один отправит; конечно, она колебалась, прежде чем написать, но, услышав мой голос в «Розах позора», сразу подыскала слова, письмо было непосредственным, это чувствовалось, и в то же время — может, из-за лиловой бумаги — у меня возник образ вина, долго дремавшего в своем сосуде.

При каждом удобном случае он старался выкроить время от государственных забот и провести день-другой на природе. Барон Самора, о котором вспомнил король, был большим любителем конных скачек и рыцарских турниров, и на его традиционный осенний праздник съезжалась знать чуть ли не со всей Аквилонии.

Конан и сам с радостью поучаствовал бы в рыцарских схватках, но королевское положение не позволяло.

Я даже дом ее вообразил, стоило только закрыть глаза; в доме этом, вероятно, есть крытый дворик или хотя бы галерея с комнатными растениями; всякий раз, думая о Лусиане, я видел ее на одном и том же месте — в галерее, которая в конце концов вытеснила дворик; в галерее с витражами и ширмами, проходя через которые лучи света серели, я видел Лусиану, сидящую в плетеном кресле и пишущую мне: «Вы совсем не такой, как жестокий принц из „Роз позора“…» Подносящую ручку к губам и продолжающую: «Никто этого не знает, потому что Вы так талантливы, что люди Вас ненавидят…» Каштановые волосы, словно в дымке, как на старой фотографии, пепельно-серый и одновременно сияющий свет застекленной галереи… «Мне хотелось бы оказаться единственной, кто может перешагнуть через Ваши роли и голос…»

Вспомнив об этом, он крякнул с досады, но даже это не смогло повлиять на его настроение: варвар снова был свеж и стремителен, словно стрела, упруго звенящая в полете.

— Ну что, сыновья крокодила, — загремел в трапезной его бас. — Нашли, наконец, чем попотчевать короля?

Накануне премьеры «Птиц» мне пришлось репетировать с Лемосом и остальной гвардией, мы отчитывали несколько сцен из тех, что Лемос называл «ключевыми», а мы — «гвоздевыми»: в них сталкивались характеры, создавались драматические ситуации; я медленно, но верно втягивал бесподобную гордячку Хосефину (Ракелиту Байли) в печально известные сети злодейств, придуманных неистощимым Лемосом. Ребята тоже прекрасно вжились в свои роли, тем паче что разницы между ними и восемнадцатью сыгранными раньше не было никакой. А запомнился мне тот день потому, что коротышка Мацца принес второй конверт от Лусианы, и на сей раз я захотел прочитать письмо тут же, пока Анхелита и Хорхе Фуэнтес клялись друг другу в вечной любви на танцах в спортклубе «Химнасия и Эсгрима»; подобные сцены обычно вызывали восторг у постоянных слушателей и позволяли глубже проникнуть в психологию героев, во всяком случае по теории Лемоса и Фрейда.

Появившийся старший повар склонился в поклоне, плавным жестом указывая на заставленный яствами длинный дубовый стол.

Конан взглянул на него и причмокнул: широкий жест слуги не был пустой данью церемонии здесь действительно было чем наполнить ут-робу даже такого гиганта, как киммериец. Душистые ароматы мяса и пахучих трав приятно щекотали ноздри.

Я принял ее простое, милое приглашение встретиться в кондитерской на улице Альмагро. Меня, правда, смутила избитая деталь: она будет в красном платье, а я с газетой, сложенной вчетверо… но иначе и быть не могло, а в остальном она казалась прежней Лусианой, которая вновь размышляла над письмом, сидя в застекленной галерее наедине со своей матерью или отцом… с самого начала я представлял ее с кем-нибудь из стариков в доме на большую семью, теперь пришедшем в запустение, в доме, где витала материнская печаль по другой, умершей или уехавшей дочери. А что, возможно, по этому дому не так давно прошлась смерть?.. «И если Вы не захотите или не сможете, я пойму, мне не следовало делать первый шаг, но ведь я знаю (последние слова подчеркнуты, но несильно): Вы выше предрассудков». И еще она добавила нечто, чего я не ожидал и что меня восхитило: «Вы знаете меня только по двум этим письмам, а я уже три года живу Вашей жизнью, чувствую Вас, Ваше истинное естество в каждом новом герое, для меня Вы вне театра, всегда один и тот же под масками Ваших ролей». (Это второе письмо я потерял, но слова его были такими, а вот, помнится, первое письмо я положил в книгу Моравиа[3], которую читал тогда, — наверное, оно до сих пор лежит в моей библиотеке.)

— Вижу, не зря тебе платят такие деньги! — король благосклонно кивнул своему повару и повернулся к дворецкому. — Кто тут сегодня со мной?

Варвар редко осуществлял утреннюю трапезу в одиночестве: обычно кто-то из министров или советников удостаивался чести составить компанию Его Величеству, а король заодно узнавал новости из первых рук, а не только через своего канцлера. Иногда к столу приглашался и кто-нибудь из его друзей еще по той, простой, не королевской жизни.

Если б я рассказал о происходящем Лемосу, у него возник бы замысел новой пьесы, стержнем которой стала бы встреча молодых людей после ряда перипетий… и юноша обнаружил бы, что Лусиана точь-в-точь такая, какой он ее представлял, — веское доказательство того, что Любовь с большой буквы опережает любовь с маленькой, а Взгляд — взгляд, подобные теории безотказно работают на «Радио Бельграно».

— Месьоры Паллантид и Брегант, мой король, — сообщил Гаримет, кланяясь.

Присутствие Паллантида, старого друга и соратника Конана, командира Черных Драконов, на утреннем приеме пищи королем было почти обязательным. Но второе имя заставило варвара удивиться.

— Старина Брегант! — радостно воскликнул он. — Давненько мы с ним не виделись! А где же Паллантид, почему я не вижу его за столом? Это не тот человек, которого надо упрашивать, что бы он приступил к трапезе!

Но Лусиане перевалило за тридцать, она хорошо сохранилась, хотя оказалась гораздо крупнее, чем женщина с галереи, и волосы у нее были черные, роскошные, они словно жили независимой жизнью, когда она поворачивала голову. Лица Лусианы я никогда особо четко не представлял, только ясные глаза и грустное выражение; глаза, встретившие меня теперь с улыбкой, оказались карими и ни капельки не грустными под этими текучими волосами. Мне понравилось, что она любит виски; у Лемоса же почти все встречи начинались с чая (а с Бруной мы пили кофе с молоком в вагоне поезда). Лусиана не извинилась за приглашение, и я (хотя я порой переигрываю, потому что в глубине души не верю в происходящее) почувствовал себя очень естественно, и любовь Лусианы к виски не показалась мне фальшивой. Действительно, мы прекрасно с ней посидели, и было ощущение, будто нас познакомили случайно, а не намеренно, — именно так завязываются обычно хорошие отношения, когда не надо ничего выставлять напоказ или скрывать; в основном мы, конечно, говорили обо мне, ведь мое знакомство с Лусианой ограничивалось только двумя письмами, а потому я, не боясь показаться тщеславным, позволил ей вспоминать меня в многочисленных радиопостановках — там, где меня замучивали до смерти, в пьесе о рабочих, заваленных в шахте, и так далее и тому подобное. Мало-помалу я свыкся с ее лицом и голосом, но мне стоило труда отказаться от застекленной галереи и плетеного кресла; перед расставанием я узнал, что Лусиана живет в довольно тесной квартирке на первом этаже с тетей Поли, которая когда-то, в тридцатых годах, играла на рояле в одном из кафе Пергамино[4]. Лусиана тоже привыкла ко мне, как это случается после заочных знакомств, почти под занавес она сказала, что представляла меня повыше ростом, с курчавыми волосами и серыми глазами; курчавые волосы меня поразили, ведь ни в одной роли я не был кудрявым, но возможно, эта идея возникла из какого-то суммарного образа, из нагромождения моих подлостей и предательств в пьесах Лемоса. Я шутливо предположил это, но Лусиана сказала, что нет, она видит всех героев такими, какими их изображает Лемос, однако способна отрешиться от них, остаться в прекрасном одиночестве со мной, с моим голосом, и она не знает, почему представляла меня более высоким и кудрявым.

— Его вызвали на пост, — сообщил Гаримет. — Люций привел какого-то человека.

— Угу, я знаю, — вспомнив, кивнул Конан. — Иди и скажи, чтобы провели их в Малый зал, и дай им, — он кивнул на стол, оглядывая яства, — кувшинчик вина, что ли… И Бреганта зови немедленно!

Если бы Бруна не ушла из моей жизни, думаю, я не влюбился бы в Лусиану; но отсутствие Бруны еще слишком ощущалось, это была брешь, которую Лусиана начала заполнять, сама того не подозревая и, возможно, даже не желая. С ней же, наоборот, все произошло быстро, она переключилась с моего голоса на другого Тито Балкарселя, с прямыми волосами и менее ярко выраженной индивидуальностью, чем у чудовищ Лемоса; все это заняло от силы месяц: две встречи в кафе, третья у меня на квартире; кошка благосклонно приняла запах духов и кожи Лусианы, задремала у нее на коленях и даже вроде бы возмутилась, когда однажды вечером оказалась третьей лишней и должна была с мяуканьем спрыгнуть на пол. Тетя Поли переселилась в Пергамино к сестре, ее миссия была окончена, а Лусиана на той же неделе переехала ко мне. Помогая ей укладываться, я с болью ощутил, как мне не хватает галереи, пепельного света, я знал, что не увижу их, и все же страдал от ощущения пустоты, незавершенности, несовершенства. В вечер отъезда тетя Поли ласково поведала мне скромную семейную сагу: детство Лусианы, навеки утраченный жених, соблазненный холодильной компанией в Чикаго, брак с владельцем отеля на Примера-Хунта[5] и разрыв шесть лет тому назад — все это я знал от Лусианы, но знал иначе, словно на самом деле она говорила не о себе, а о ком-то другом, ведь она теперь начала жить другой жизнью, сознанием нашей телесной близости, блюдечками молока для кошки, частыми походами в кино, любовью.

Киммериец, став королем Аквилонии, не чванился высоким положением — тем более, что принимать участие в управлении государствами ему приходилось и раньше, — и в сущности оставался самим собой, простым воином, ценившим более других качеств храбрость и преданность. Он не забывал тех, кто когда-то участвовал в битвах рука об руку вместе с ним. Старого бойца Бреганта он знал давно — с тех пор, как служил следопытом в Конаджохаре, аквилонец же командовал пограничным отрядом в районе форта Тусцелан.

Помнится, это случилось в период «Крови на колосьях», я попросил Лусиану осветлить волосы. Вначале она сочла мою просьбу причудой артиста.

Вместе им пришлось пережить нелегкие времена жесточайшего штурма пиктами Велитриума, пограничного города на берегу Громовой реки, и варвар не раз мог убедиться в том, что на седобородого рыцаря, назначенного им после воцарения на аквилонском престоле на пост военачальника, можно во всем положиться.

— Если хочешь, я куплю парик, — смеясь, сказала она и как бы мимоходом добавила: — А тебе очень пошли бы курчавые волосы.

— Как дела, дружище? — король сделал несколько шагов вперед, и старые знакомые обнялись крепко, по-мужски, без особых королевских церемоний. — Не надоело еще жить в своей берлоге?

Легион Бреганта стоял далеко на севере, почти у самых Боссонских болот, и для многих жителей столицы этот край действительно казался концом света.

Но когда через несколько дней я попросил ее снова, она сказала: хорошо, ей все равно, черные или каштановые; мне чуть было не показалось, что она поняла: это связано не с актерскими причудами, а совсем с другим — с застекленной галереей, с плетеным креслом… Мне не пришлось просить Лусиану в третий раз, как трогательно, что она перекрасилась ради меня; я ей часто повторял это, когда мы любили друг друга и я терялся в ее волосах, замирал на ее груди, и мы засыпали очередным долгим сном, губы на губах. (Может, на следующее утро, а может, перед походом по магазинам, точно не помню, я собрал ей волосы обеими руками и заколол на затылке, уверяя, что так ей больше идет. Она посмотрелась в зеркало и ничего не возразила, однако я почувствовал, что она не согласна, и она была права, Лусиана не из женщин, подбирающих волосы, нельзя отрицать, что, пока она их не осветлила, ей больше шли распущенные локоны, но я солгал, потому что мне нравилось видеть ее такой, видеть ее лучше, чем в тот вечер, когда она впервые вошла в кондитерскую.)

— Не беспокойся, король, — ответил старый солдат, — служба есть служба, где бы она ни была. Приходилось переживать и более тяжкие времена. Нынче пикты совсем не те, что были несколько лет назад. Вот только, признаться, сил уже поубавилось…

Я никогда не любил слушать самого себя в спектаклях, я отрабатывал свое — и баста; коллеги удивлялись, что у меня нет тщеславия, ведь у них оно было так развито; наверное, они думали, и, возможно, не без оснований, что природа моих ролей не слишком вдохновляет на воспоминания, а посему Лемос удивленно поднял брови, когда я попросил его достать из архива пластинки с «Розами позора»; он спросил зачем, и я пробормотал что-то насчет дикции, которую хочу улучшить, или тому подобную отговорку. Увидев меня с пластинками, Лусиана тоже слегка удивилась, я же никогда не говорил с ней о работе, это она поминутно делилась со мной впечатлениями, по вечерам она с кошкой (та сидела у Лусианы на коленях) слушала радиоспектакли с моим участием. Я повторил ей то же самое, что сказал Лемосу, но, вместо того чтобы прослушать запись в другой комнате, принес проигрыватель в гостиную и попросил Лусиану посидеть со мной; я сам поставил чайник и создал уютное освещение.

Это у тебя-то? — приглашая жестом садиться, удивился Конан. — В такое невозможно поверить!

— Зачем ты переставляешь лампу? — сказала Лусиана. — Она хорошо стоит.

— Тем не менее, это так… За твое здоровье, киммериец, — Брегант учтиво поднял кубок с вином и отпил пару глотков, после чего продолжал: — Давеча, когда ехал сюда, в Тарантию, еле отбился от разбойников, а ведь раньше все было нипочем: хоть пятерых сразу мог отправить на Серые Равнины.

— И где это произошло?

Да, лампа стояла хорошо, но отбрасывала жесткий, яркий свет на диван, где сидела Лусиана, лучше бы туда доходили полутени вечера из окна, пепельный свет, окутывавший ее волосы и руки, наливавшие чай.

— Да прямо рядом с лесом Руазель, — с досадой развел руками Брегант. — Чуть ли не у самой столицы!

— Ты меня балуешь, — сказала Лусиана, — все для меня да для меня, а сам забился в уголок и даже не присядешь рядом.

— Этот бездельник Гаррах мне смертельно надоел! — Король в раздражении грохнул кулаком по столу с такой силой, что кубки и тарелки подпрыгнули, а шедший к ним служка с подносом от неожиданности чуть не уронил блюда с жарким на пол. — Не в состоянии навести порядок на дорогах королевства, а сколько раз я его предупреждал, что добром это не кончится. Дождется, что загоню его куда подальше… к пиктам, может быть, если уж ты говоришь, что они нынче не те, что раньше?

Разумеется, я поставил лишь выборочные места из «Роз», чтобы хватило на две чашки чая и сигарету. Мне нравилось смотреть на Лусиану, внимательно слушавшую пьесу, порой приподнимавшую голову, когда она узнавала мой голос, и улыбавшуюся мне, словно ее не волновало, что жалкий шурин бедной Карменситы уже начал плести интриги, дабы завладеть состоянием семьи Пардо, и что он будет заниматься своими гнусностями на протяжении многих эпизодов, пока все-таки, как полагается, не восторжествуют любовь и справедливость (по Лемосу). Притулившись в углу (я посидел с Лусианой и выпил чашку чая, но потом вернулся в глубь гостиной, словно оттуда мне было лучше слышно), я чувствовал себя превосходно; на мгновение я вновь обрел то, чего мне недоставало, и хотел, чтобы блаженство не кончалось и закатный свет по-прежнему напоминал свет в застекленной галерее. Но разумеется, это было нереально, и я выключил проигрыватель; мы вышли на балкон, но сперва Лусиана вернула лампу на место, потому что действительно оттуда, куда я ее поставил, она плохо светила.

— Ты не прав, мне кажется, — осторожно заметил Брегант, — там он наделает еще больше вреда, если уж он и впрямь такой болван. На границе стоять — это не по дворцовым мраморам прогуливаться.

— Ну как, с пользой послушал? — спросила Лусиана, гладя меня по руке.

— Согласен, старый друг, — кивнул головой Конан. — Я, пожалуй, сделаю вот что: назначу-ка вместо него тебя своим советником, а то ты уже, гляжу, покрылся мхом там, на своих болотах. Тем более, что у тебя, как я помню, и в голове кое-что имеется, а проще говоря, ты — немалый хитрец.

— Да, с большой.

— Ну, уж и скажешь, — явно польщенный похвалой, отозвался старый солдат. — Была, конечно, и у меня на счету пара-тройка удачных военных вылазок…

Я заговорил о трудностях дыхания, о гласных и о другой чепухе, к которой Лусиана относилась с большим пиететом; я только не сказал, что в тот прекрасный миг ей не хватало плетеного кресла и, может быть, еще немножечко грусти, как у тех, кто смотрит в пустоту, прежде чем продолжить письмо.

— Вот я и говорю, — похлопал его по плечу король. — Неразумно держать таких умников где-то в болотах. Преданные и соображающие люди пригодятся и здесь. А лоботрясу Гарраху дам хорошенько в ухо, — с мрачным видом добавил киммериец.

Мы подходили к концу «Крови на колосьях», еще три недели — и мне дали бы отпуск. Возвращаясь с работы, я заставал Лусиану за чтением или за игрой с кошкой в кресле, которое я подарил ей на день рождения вместе с плетеным столиком, очень подходившим к креслу.

— Угу, — кивнул Брегант, — где приземлится после полета, там ему и место, — и оба старых приятеля с присоединившимся к ним Паллантидом дружно захохотали над немудреной солдатской шуткой.

— Они не вяжутся с обстановкой, — сказала позабавленная и озадаченная Лусиана, — но если тебе нравится, то пускай, это прелестный гарнитур и очень удобный.

— Совсем как тогда, у переправы через Хорот… — вытирая выступившие от смеха слезы, повернулся варвар к командиру Черных Драконов.

— Ты его еще больше полюбишь, если начнешь писать письма, — откликнулся я.

— Один из твоих солдат врезал офирцу… тот кувыркнулся, точно утенок, и полетел… ха-ха-ха… Помнишь, Паллантид?

— Хорошо, — согласилась Лусиана, — я и вправду должница тети Поли, бедной тетечки.

Хохот усилился, и все трое принялись вспоминать подробности недавних боев с врагом. Завтрак затянулся, и только робко просунувшаяся в Дверь голова дворецкого напомнила киммерийцу, что пора приниматься за дела.

А поскольку вечерами за столом было темно (вряд ли она догадалась, что я поменял лампочку), Лусиана в конце концов стала пододвигать столик и кресло к окну, собираясь вязать или просматривать журналы. И наверное, именно в те осенние дни или чуть позже я загляделся на Лусиану, поцеловал долгим поцелуем и сказал, что никогда не любил ее так, как сейчас, такую, какой я теперь ее вижу и хотел бы видеть всегда. Она ничего не ответила, руки ее перебирали, лохматили мои волосы, голова упала ко мне на плечо и замерла там, словно Лусиана куда-то ушла. А чего еще можно было ждать от Лусианы на закате дня? Она была как лиловые конверты, как простые, едва ли не робкие слова ее писем. С того момента мне стало трудно представить, что я познакомился с ней в кондитерской и ее черные распущенные волосы взвились, точно хлыст, когда она поздоровалась со мной, поборов первое смущение при встрече. В памяти моей любви застряла застекленная галерея, силуэт в плетеном кресле, отдаляющий мою Лусиану от более реального образа высокой женщины, расхаживающей утром по дому или играющей с кошкой, — этот образ порой вторгался по вечерам в то, что я так давно любил и что питало мою любовь.

— Попируйте без меня, — Конан встал из-за стола. — А ты, Брегант, как договорились, перебираешься в Тарантию. Я скажу Публию, чтобы все устроил. Присоединяйся к сыну, а то парня твоего я вижу часто, а отец где-то на рогах у Нергала, — и он, хохотнув на прощание, направился к дверям.

Войдя в Малый зал, король увидел двух человек, сидящих на мраморной скамье под протянутой над ними рукой статуи воителя Алькоя. Оба тут же вскочили и склонились в низком поклоне.

Наверное, надо было ей рассказать. Я не успел или, может, не решился, потому что предпочитал сохранить ее такой, все было настолько цельным и огромным, что я не хотел думать о непонятном молчании Лусианы, о рассеянности, которой не замечал раньше, о манере испытующе глядеть на меня, ударяя взглядом, но тут же переводя его на кошку или на книгу. Это опять же согласовывалось с моими вкусами, ибо олицетворяло меланхолическую атмосферу крытой галереи, лиловых конвертов. Однажды, проснувшись поздней ночью и глядя, как она спит, прижавшись ко мне, я почувствовал, что настало время сказать, сделать ее окончательно моею, с ног до головы опутать любовной паутиной, которую я так долго ткал… я не сделал этого потому, что Лусиана спала, а потом проснулась, а во вторник мы ходили в кино, а затем искали машину для поездки в отпуск, и вообще потому, что жизнь неслась как под горку и замирала лишь вечерами, когда пепельный свет окутывал плетеное кресло и возникало ощущение гармонии. То, что Лусиана так мало теперь со мной разговаривала, вновь и вновь глядела на меня с каким-то искательным выражением, сдерживало мое смутное желание открыть ей правду, объяснить наконец и каштановые волосы, и свет в галерее. Я не успел. Случайное изменение распорядка дня привело меня поздним утром в центр города, и я увидел, как Лусиана выходит из гостиницы; я не узнал ее, узнав, и не понял, поняв, что она идет, сжимая руку высокого (выше меня) мужчины, который, слегка наклонившись, целовал ее в ушко, и его курчавые волосы касались каштановых волос Лусианы.

— Ты, Люций, выметайся-ка вон, — без особых церемоний распорядился варвар, — а этот молодец расскажет мне, с чем пришел, — повернулся он ко второму, юноше лет двадцати, статному и еще немного угловатому, но обещающему со временем стать очень сильным. — Только покороче и без особых… — Конан повертел ладонью и, не найдя нужного слова, продолжил: — Сам понимаешь, королевское время дорого. — Он пристально посмотрел на юношу, — Что-то твое лицо мне кажется знакомым… Сколько тебе лет, парень?

— Шестнадцать.

Конан присвистнул:

— А выглядишь гораздо старше. Как тебя зовут?

— Гюннюльф.

— И здесь что-то знакомое, — прищурился король. — Вроде бы в Немедии был у меня знакомец с таким именем. Толком не могу вспомнить… Но ты хотел рассказать об опасности, угрожающей мне, — напомнил Конан, усаживаясь в мраморное кресло. — Так не тяни, поведай, что меня ждет…

— Я родился в Немедии, — начал юноша, — мой отец владел баронством недалеко от Нумалии, а мать была родом из офирских нобилей…

— Постой, постой, — перебил его король. — Я понимаю, что ты гордишься своим знатным родом, но мне об этом знать не очень интересно, клянусь Митрой. Ты обещал моему придворному рассказать о какой-то опасности…

— Да ведь я и рассказываю, — Гюннюльф умоляюще взглянул на варвара, — ты сейчас обо всем узнаешь.

— Ну ладно, — протягивая руку к кувшину, усмехнулся киммериец, — послушаю твою историю, только излагай все-таки покороче.

— Когда мне было двенадцать лет, моя мать умерла от чумового поветрия, а вскоре загадочной смертью погиб и отец. Нас с сестрой взяли на воспитание герцог и герцогиня Хельсингера — владелица замка была родственницей моего отца.

«Хельсингер! — вспыхнуло в мозгу киммерийца. — Ну, конечно же! Ведь Гюннюльфом звали старого герцога, отца Хайделинды! Совсем запамятовал… Ну как же я сразу не сообразил. Хайделинда!»

На Конана нахлынула волна воспоминаний. Несколько лет назад… пять? или четыре? — сейчас варвар уже не мог вспомнить точно, дороги наемного солдата занесли его на север Немедии. Там он познакомился с аргосцем Эрлендом и его подругой — наследницей Хельсингерского герцогства Хайделиндой. Дядя юной герцогини Бьергюльф с помощью колдуна Краутвурста отравил, чтобы завладеть Хельсингером, отца девушки — своего старшего брата, женившись на его вдове, и теперь собирался, устраняя последнее препятствие, убить и Хайделинду. Варвару тогда пришлось немало потрудиться, чтобы вывести на чистую воду новоявленного герцога и уничтожить зловредного колдуна…

— Мой отец, — продолжал между тем юноша, слегка удивленный тем, что король, как ему показалось, вовсе его не слушает, уйдя в свои мысли, — не знаю точно, по какой причине, поссорился с одним чародеем…

— Весьма занимательно, — изрек киммериец, отхлебнув изрядный глоток вина, — но все равно не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. А что, это колдовское племя еще существует в вашей стране? — поинтересовался он. — Помнится, большинство из них окончило свою жизнь на виселице или на костре, барон Амальрик со своим подручным… Орастом его, кажется, звали, постарались. Я сам при этом присутствовал. А одного из них, можно сказать, своими руками прикончил — и за дело, уж больно большой был пакостник.

— Кое-кому удалось избежать справедливой кары, и опасность, исходящая от этих слуг Сета, угрожает не только немедийцам, — грустно кивнул головой Гюннюльф.