— Нет… но что мне было делать? Где я достану денег? Кто даст мне работу? Айвен мне здесь уйму долларов платит.

— Да? А за что? Есть у тебя хоть какое-то понятие, что за бумаги ты здесь каждый день подписываешь?

— Мне это не полагается, Дженни, — так мистер Бузовски сказал.

— Ну да. Я так прикидываю, ты должен самым тяжким способом это выяснить. И еще мне думается, у тебя нет никакого представления о том, что за дрянь ты только что себе в нос засунул.

— Честно говоря, нет.

— Но ты все-таки это сделал — совсем как всегда. Знаешь, Форрест, ты, может, и не самый смышленый парень в городе, но и не насколько тупой, как можно судить по некоторым твоим поступкам. Я знала тебя всю жизнь. Твоя беда в том, что ты обычно просто не думаешь… Понимаешь, что я имею в виду?

— Вообще-то я вроде как надеялся, что ты мне тут немного поможешь.

— Я уже сказала тебе, Форрест, — не всякий раз моя очередь за тобой присматривать. Ты должен сам начать оглядываться по сторонам. А пока ты будешь это делать, ты смог бы уделить чуть больше внимания малышу Форресту. Мама уже стареет, и ей со всем не управиться. Таким мальчикам, как малыш Форрест, в жизни нужен отец.

— Где? — спрашиваю. — Здесь? Ты хочешь, чтобы я перевез его на эту свалку? Может, я и тупой, но я все-таки вижу, что это не то место, где должен расти мальчик. Все здесь или бедные, или богатые — и ничего между. У этих людей, Дженни, нет никаких ценностей. Только и разговоров, что про деньги и прочее дерьмо — а еще чтобы твою задницу в газетных колонках показали.

— Ага, и в самой гуще всего этого дела ты, верно? То, что ты описываешь, — только одна сторона жизни этого города, которую ты видишь. Может статься, есть и другая. Люди повсюду довольно схожи.

— Я делаю то, что мне велят, — говорю.

— А как насчет того, чтобы поступать правильно?

На это у меня нет ответа, и внезапно лицо Дженни начинает пропадать из камина.

— Эй, погоди минутку, — говорю я. — Мы же только начали все улаживать… не уходи сейчас… еще всего пару минуток…

— Увидимся позже, — говорит Дженни, а потом ее уже нет.

Я сел на кровати, и слезы подступили у меня к глазам. Никто не понимает, что со мной творится — даже Дженни. Мне хотелось натянуть себе на голову простыню и вообще не вставать, но через некоторое время я встал, оделся и отправился в контору. На столе мисс Хаджинс уже оставила целую киту бумаг мне на подпись.



В общем, я знал, что Дженни права в одном. Я должен был провести какое-то время с малышом Форрестом, а потому организовал все так, чтобы он прибыл в Нью-Йорк на несколько дней на каникулах. Малыш Форрест прилетел в пятницу, и Эдди подъехал за ним в аэропорт в моем лимузине. Я подумал, это произведет на него впечатление. Но не произвело.

Он вошел в мой кабинет в рабочем комбинезоне и футболке, быстро огляделся и выдал свое мнение:

— Лучше бы я на свиноферму вернулся.

— Это еще почему? — спрашиваю.

— А что во всем этом хорошего? — говорит малыш Форрест. — Да, панорама у тебя тут классная. Но что с того?

— Я тут себе на жизнь зарабатываю, — говорю я.

— А что ты делаешь?

— Бумаги подписываю.

— И ты до конца жизни собираешься этим заниматься?

— Не знаю. Так, по крайней мере, можно по счетам платить.

Малыш Форрест качает головой и подходит к окну.

— А вон там что за штуковина? — спрашивает он. — Статуя Свободы?

— Угу, — говорю. — Она самая.

Мне все никак не выкинуть из головы, насколько же он подрос. Ростом малыш Форрест уже футов пять, и он определенно симпатичный молодой человек со светлыми волосами и голубыми глазами как у Дженни.

— Хочешь съездить на нее посмотреть?

— На кого?

— На статую Свободы?

— Да, пожалуй, — говорит он.

— Вот и хорошо. Потому что я на эти несколько дней уже для нас экскурсию по городу организовал. Мы тут все достопримечательности повидаем.

Так мы и сделали. Мы проехали по Пятой авеню, чтобы посмотреть магазины, а дальше направились к статуе Свободы. Потом мы залезли на самую верхушку Эмпайр-стейт-билдинг, где малыш Форрест сказал, что хочет что-нибудь оттуда швырнуть, чтобы посмотреть, как долго это будет падать на землю. Но я ему этого не позволил. Мы доехали до могилы Гранта и отправились дальше по Бродвею, где какой-то человек бегал голышом, а потом заглянули в Центральный парк, но ненадолго, учитывая, сколько попрошаек там ошивалось. Дальше мы проехали на подземке и вышли рядом с отелем «Плаза», где остановились выпить кока-колы. Наружу вылез счет, и там стояло двадцать пять долларов.

— Да это черт знает что, — говорит малыш Форрест.

— Я так прикидываю, что могу себе это позволить, — говорю я, но он лишь качает головой и идет к машине. Я вижу, что малыш Форрест не так уж славно проводит время, но что мне с этим поделать? Он не хочет смотреть никаких постановок, а магазины «ФАО-Шварц» только его утомляют. Тогда я взял его в музей Метрополитан, и на какое-то время он вроде как заинтересовался гробницей царя Тута, но затем сказал, что это просто куча старого мусора, и мы снова оказываемся на улице.

Я высадил его у апартаментов и вернулся в контору. Когда мисс Хаджинс принесла мне еще одну кипу бумаг на подпись, я спросил у нее, что мне делать.

— Быть может, ему захочется увидеть каких-нибудь знаменитостей?

— А где мне их найти?

— Есть только одно место в городе, — говорит она. — Ресторан «У Элайн».

— А что это за место? — спрашиваю.

— Вы должны его увидеть — только тогда поверите, — отвечает мисс Хаджинс.



Так мы отправились в ресторан «У Элайн».

Мы прибыли туда ровно в пять часов, учитывая, что именно в это время большинство людей ужинает, но в ресторане «У Элайн» было хоть шаром покати. Это оказалось совсем не то место, которое я ожидал увидеть; сказать, что там ничего особенного, — значит ничего не сказать. Там болталось несколько официанток, а в самом конце стойки бара сидела крупная, приятная на вид дама, занимаясь какой-то бумажной работой.

Пока малыш Форрест ждал у двери, я подошел, представился и сказал ей, зачем я здесь.

— Отлично, — говорит Элайн, — но вы прибыли немного рановато. Большинство народа только часиков через пять-шесть здесь показывается.

— Что? Они едят где-то еще, а потом приходят сюда? — спрашиваю.

— Нет, дурачок. Они все на приемах с коктейлями, представлениях, открытиях и тому подобном. Это заведение — для позднего вечера.

— А вас не затруднит, если мы тут устроимся и немного поедим?

— Да пожалуйста.

— А вы примерно представляете себе, какие знаменитости смогут попозже здесь появиться? — спрашиваю.

— Думаю, те же, что и обычно: Барбра Стрейзанд, Вуди Аллен, Курт Воннегут, Джордж Плимптон, Лорен Бэколл. И кто знает, быть может, Пол Ньюмен или Джек Николсон сейчас в городе.

— Они все сюда приходят?

— Иногда приходят. Но послушайте, есть одно правило, и вы не должны его нарушать. Нельзя подходить к столикам этих знаменитостей и как-то их раздражать. Никакой фотосъемки, никакой звукозаписи, вообще ничего такого. В общем, вы просто сидите вон за тем большим круглым столом. Он называется «семейный стол», и, если какие-то знаменитости входят и никаких других распоряжений не делают, я сажаю их туда, и вы можете с ними поговорить.

Так мы с малышом Форрестом и сделали. Мы съели весь ужин и десерт, а затем еще десерт, но к Элайн к тому времени прибыла лишь небольшая кучка людей. Я понимаю, что малышу Форресту все это уже надоело, но также прикидываю, что это мой последний шанс поразить его Нью-Йорком. Как раз в тот момент, когда он уже буквально корчится за столом, желая уйти, дверь открывается и в ресторан входит не кто иная, как Элизабет Тейлор.

После этого заведение начало очень быстро наполняться. Брюс Уиллис, Дональд Трамп и кинозвезда Шер. Понятное дело, входит Джордж Плимптон со своим приятелем, неким мистером Спинелли, а также писатель Уильям Стайрон. Вуди Аллен прибывает с целой свитой — и то же самое писатели Курт Воннегут, Норман Мейлер и Роберт Лэдлем. Там были всевозможные красивые люди в дорогих одеждах и мехах. Про некоторых из них я читал в газетах и все пытался объяснить малышу Форресту, кто они такие.

К несчастью, у всех у них, похоже, другие планы, и садятся они друг с другом, а не с нами. Через какое-то время Элайн подходит и садится — думаю, чтобы мы себя такими одинокими не чувствовали.

— Думаю, сегодня у них легкая холостяцкая вечеринка, — говорит она.

— Угу, — говорю. — Но если нам нельзя с ними поговорить, может, вы нам расскажете, о чем они друг с другом толкуют? Просто чтобы дать малышу Форресту представление, о чем знаменитости разговаривают.

— О чем они разговаривают? — переспрашивает Элайн. — Ну, кинозвезды, могу себе представить, обычно о самих себе говорят.

— А как насчет писателей? — спрашиваю.

— Писатели? — говорит она. — Гм. Эти всегда говорят примерно об одном и том же — о бейсболе, деньгах и задницах.

Примерно в этот момент дверь открывается и входит какой-то чувак. Элайн тут же манит его к «семейному столу», чтобы он с нами сел.

— Итак, мистер Гамп, я хочу, чтобы вы познакомились с мистером Томом Хэнксом, — говорит она.

— Рад с вами познакомиться, — говорю я и представляю его малышу Форресту.

— А я вас по телевизору видел, — говорит малыш Форрест.

— Вы актер? — спрашиваю.

— Как пить дать, — говорит Том Хэнкс. — А вы кто?

Тогда я рассказываю ему самую малость про свою пеструю карьеру. Том Хэнкс немного послушал, а потом говорит:

— А знаете, мистер Гамп, вы определенно чувак любопытный. Похоже, кто-то должен о вашей жизни фильм снять.

— Не-е, — говорю. — Никого такая глупость не заинтересует.

— Как знать, — говорит Том Хэнкс. — Люди говорят: «Жизнь — она вроде коробки с шоколадками». Между прочим, у меня тут как раз под рукой коробка с шоколадками. Не хотите ли немного купить?

— Не-е, — говорю. — Я к шоколаду не особо. Но все равно спасибо.

Том Хэнкс как-то странно на меня смотрит.

— А я всегда говорю: «Если человек дурак, то и вид у него дурацкий». — С этими словами он встает и направляется к другому столику.



На следующее утро в конторе Айвена Бузовски начинается нешуточный переполох.

— Ах, боже мой! Ах, боже мой! — вопит мисс Хаджинс. — Мистера Бузовски арестовали!

— Кто арестовал? — спрашиваю.

— Полиция! — орет она. — Кто же еще людей арестует? Они его в тюрьму забрали!

— А что он сделал?

— Инсайдерная торговля! — заходится мисс Хаджинс. — Его обвинили в инсайдерной торговле!

— Но ведь я президент отделения инсайдерной торговли, — говорю. — Почему же меня не арестовали?

— Это еще не поздно сделать, большая шишка. — Голос принадлежит здоровенному, уродливому на вид детективу, который стоит в дверном проходе. За ним — два легавых в форме.

— Теперь идем с нами подобру-поздорову — и никаких проблем.

Я сделал, как он сказал, но его последние слова оказались чистейшим враньем.



Так меня опять в тюрьму посадили. Я должен был понимать, что все это не может продлиться вечно, но никак не ожидал, что это станет таким большим делом. Арестовали не только Айвена Бузовски. В тюрьму также бросили Майка Маллигана и множество другого народа из этого бизнеса. Мисс Хаджинс тоже посадили под замок как «важного свидетеля». Мне позволили сделать один звонок, а потому я позвонил малышу Форресту в Хелмсли и сказал, что к ужину домой не приду. Я просто не мог ему сказать, что его папашу опять в тюрягу загнали.

Айвен сидел в соседней со мной камере, и выглядел он к моему удивлению совершенно спокойным.

— Ну вот, Гамп, — говорит он. — Теперь, по-моему, настала пора провести ваше представление с дрессированным медведем.

— Угу, а что это такое?

— Просто делайте то, что вы делали для полковника Норта — лгите, покрывайте, берите на себя вину.

— Чью вину?

— Да мою, дубина! А чего ради, черт возьми, я сделал вас президентом отделения инсайдерной торговли? Ради ваших мозгов и внешней привлекательности? Ради того, чтобы вы взяли на себя весь жар в подобном случае — вот зачем я вас нанял.

— Гм, — говорю. Я должен был понять, в чем тут подвох.



Следующие несколько дней добрая сотня полицейских, адвокатов и следователей допрашивает меня насчет всевозможных финансовых агентств. Но я ничего им не говорю. Я просто держу свой большой рот на замке, и это капитально их обламывает, но ничего поделать они не могут. Их там такая уйма, что я уже не разбираю, кто из них представляет меня, мистера Бузовски и Майка Маллигана, а кто против нас. Хотя мне это без разницы. Я молчу как моллюск.

В один прекрасный день тюремный охранник приходит и говорит, что ко мне есть посетитель.

Когда я пришел в помещение для визитов, это оказался малыш Форрест.

— Откуда ты узнал? — спрашиваю.

— Как я мог не узнать? Про тебя писали во всех газетах, и по телевизору тоже показывали. Говорят, это крупнейшая заваруха со времен нефтяного скандала в Типот-Доуме.

— Со времен чего?

— А, проехали, — говорит он. — Короче, мне в конце концов пришлось встретиться с миссис Хелмсли, про которую ты говорил, что она вся такая милая.

— В самом деле? Ну как, она хорошо о тебе заботится?

— Еще как — вышвырнула меня на улицу.

— Чего-чего?

— Вышвырнула нас на улицу вместе со всеми вещами. Сказала, мол, не потерпит, чтобы в ее отеле проживал мошенник.

— Так как же ты теперь?

— Я устроился мыть тарелки.

— Ну, у меня в банке есть кое-какие деньги. Где-то в моих вещах есть чековая книжка. Можешь ею воспользоваться, чтобы найти себе жилье, пока не вернешься домой. Там даже может хватить, чтобы забрать меня отсюда под залог.

— Ладно, сделаю, — говорит он. — Но похоже, что на этот раз ты капитально влип.

В этом малыш Форрест, судя по всему, прав.



После того как выкуп был заплачен, мне позволили пока что выйти на свободу. Но недалеко. Мы с малышом Форрестом сняли квартиру в доме без лифта, полном преступников, нищих и проституток.

Малышу Форресту интересно было знать, что я собираюсь делать, когда состоится суд, но по правде, я сам этого не знал. В смысле, меня наняли, чтобы взять на себя вину, а есть определенное достоинство в том, чтобы сделать то, что ты должен. С другой стороны, мне вроде как не казалось справедливым проводить остаток жизни за решеткой, тогда как Айвен Бузовски и Майк Маллиган будут и дальше наслаждаться всеми прелестями роскошной жизни. В один прекрасный день малыш Форрест напрямую меня об этом спросил.

— Знаешь, — говорит он, — я был бы не прочь снова смотаться к статуе Свободы. Мне вроде как та поездка понравилась.

Так мы и сделали.

Мы сели на экскурсионный катер до статуи, и вся она была такая славная и сияющая в предвечернем солнце. Затем мы остановились и прочли надпись про «усталых, бедных и страждущих, мечтающих о свободе». Дальше мы поднялись на верхушку факела и посмотрели оттуда через залив на Нью-Йорк и на его небоскребы, которые, казалось, уходили прямиком в облака.

— Так собираешься ты их сдать или нет? — спрашивает малыш Форрест.

— Кого сдать?

— Айвена Бузовски и Майка Маллигана.

— Не знаю… А что?

— А то, что тебе лучше об этом подумать и принять решение, — говорит он.

— Я уже думал об этом… и просто не знаю, что делать.

— Предательство — не очень хорошая штука, — говорит малыш Форрест. — Полковника Норта ты не предал…

— Ага. И посмотри, куда меня это завело. Меня опять в консервную банку упаковали.

— Точно, и я снес за это кучу насмешек в школе. Но я, наверное, снес бы еще больше, если бы ты его сдал.

В этом малыш Форрест, пожалуй, прав. Я просто стоял там на самом верху статуи Свободы, прикидывая и размышляя — что вообще-то не моя специальность. Еще я тревожился — что как раз моя специальность. Наконец я покачал головой.

— Порой, — говорю, — человеку приходится поступать правильно.



Так или иначе, время нашего суда наконец настало. Нас согнали в большой федеральный зал, где прокурором был мистер Гугульянти. На вид он вроде мэра или чего-то в таком духе. Весь мрачный, неприятный, а обращается к нам так, как будто мы его родную мать топором зарубили или еще что похлеще.

— Ваша честь, дамы и господа присяжные, — говорит мистер Гугульянти, — эти три человека — самые отвратительные преступники, какие вообще существуют на свете! Они виновны в краже ваших денег — повторяю, ВАШИХ денег — причем лично!..

Дальше — больше.

Он принимается обзывать нас мошенниками, ворами, лжецами, обманщиками. Наверняка он бы нас мудозвонами и пидорасами тоже назвал, если бы мы в зале суда не были.

Наконец, когда мистер Гугульянти заканчивает вымазывать нас дегтем и обваливать в перьях, наступает наш черед защищаться. Первый свидетель, который занимает свое место, — это Айвен Бузовски.

— Мистер Бузовски, — спрашивает его наш адвокат, — виновны ли вы в инсайдерной торговле?

Нас, между прочим, представляла крупнейшая нью-йоркская адвокатская контора Дьюи, Скрюама и Хоу.

— Я абсолютно, решительно и на все сто процентов невиновен, — говорит мистер Бузовски.

— Тогда, если вы этого не делали, кто же этим занимался? — спрашивает адвокат.

— Вот он, мистер Гамп, — говорит Айвен. — Я нанял его как главу отделения инсайдерной торговли и дал ему инструкции положить конец всякой инсайдерной торговле, с тем чтобы улучшить репутацию моей компании. А он что делает? Он немедленно приступает к мошенничеству…

Айвен Бузовски какое-то время продолжает в том же духе и рисует мою картинку, черную, как задница у бобра. Я «несу полную ответственность» за все эти делишки, говорит он. А от него я держал все в секрете, чтобы самому побольше обогатиться. Его линия такова, что ни о чем нелегальном он даже ведать не ведает.

— Помилуй бог его грешную душу! — заканчивает Айвен Бузовски свою речугу.

Дальше наступает черед Майка Маллигана. Он свидетельствует, что я звонил ему с намеками на курс акций, но он понятия не имеет о том, что я самый главный в инсайдерной торговле и все такое прочее. К тому времени, как они закончили, я прикидываю, что моя песенка спета, и мистер Гугульянти хмуро поглядывает на меня от своего стола.

Наконец приходит моя пора занять свидетельское место.

— Мистер Гамп, — говорит мистер Гугульянти, — чем именно вы занимались, прежде чем стать президентом отделения инсайдерной торговли в компании мистера Бузовски?

— Я был Голиафом, — отвечаю я.

— Простите, кем-кем?

— Голиафом. Ну, знаете, таким гигантским чуваком из Библии.

— Вам следует помнить, мистер Гамп, что здесь законный суд. Не дурачьте закон, мистер Гамп, иначе закон в ответ вас одурачит. Это я вам гарантирую.

— Я не шучу, — говорю я. — Это было в «Святой земле».

— Мистер Гамп, вы что, псих?

Тут наш адвокат вскакивает.

— Мои возражения, ваша честь! Прокурор оскорбляет свидетеля!

— Вообще-то, — говорит судья, — ведет он себя и впрямь как психованный. Заявляет, что он Голиаф и все такое. Думаю, в данном случае я должен потребовать провести психиатрическое обследование мистера Гампа.

Так они и сделали.

Меня отвезли в какую-то безумную психушку или еще что-то в таком духе, где все доктора собираются и начинают колотить меня резиновыми молоточками по коленкам. Этот опыт мне, понятное дело, уже знаком. Дальше мне дают для решения какие-то головоломки, задают уйму вопросов, подсовывают всякие разные тесты, а уже под конец, словно им мало показалось, опять принимаются колошматить меня по коленкам своими молоточками. После этого меня доставляют обратно на свидетельское место.

— Мистер Гамп, — говорит судья, — заключение психиатров по вашему поводу оказалось именно таким, какого я ожидал. Там говорится, что вы «официально признанный идиот». Я отвергаю возражение адвоката! Прокурор, вы можете продолжать!

В общем, мне опять начинают задавать кучу вопросов насчет того, какова моя роль во всем этом мошенничестве с инсайдерной торговлей. За нашим столом Айвен Бузовски и Майк Маллиган ухмыляются точно Чеширские коты.

Я признал, что подписывал все бумаги и время от времени звонил Майку Маллигану, а когда я это делал, я не говорил ему, что это сделка в рамках инсайдерной торговли, а просто намек. Наконец мистер Гугульянти говорит:

— Итак, мистер Гамп, теперь вы, судя по всему, просто хотите признаться в том, что вы и только вы один являетесь в данном деле преступником, и тем самым избавить суд от всех проблем, связанных с доказательством этого факта. Разве не так?

Я просто посидел там минуту-другую, оглядывая зал суда. Судья наблюдает за мной с откровенным предвкушением на физиономии; мистер Бузовски и мистер Маллиган откинулись на спинки стульев, сложив руки на груди и самодовольно улыбаясь; а наши адвокаты кивают мне валять дальше и кончать с этим делом. Далеко на галерке я заметил малыша Форреста — и лицо у него вроде как обиженное. Я прикинул, он уже знает, что я собираюсь делать и что я это сделаю.

Тогда я тяжко вздыхаю и говорю:

— Угу. Пожалуй, вы правы — я виновен. Виновен в подписании бумаг — но это все.

— Возражаю! — кричит наш адвокат.

— На каком основании? — спрашивает судья.

— Э-э, ведь мы только что установили, что этот человек — официальный идиот. Так как же он может давать показания о том, кем он был, а также был он виновен или нет?

— Возражение отклоняется, — говорит судья. — Я желаю услышать, что он хочет нам рассказать.

Тут-то я им все и поведал.

Изложил всю историю — про то, как был Голиафом, про беспорядки в «Святой земле», про то, как мистер Бузовски избавил меня от новой отсидки в тюрьме, про все его инструкции насчет подписания бумаг, — про то, чтобы их не читать, — и наконец про то, какой же я несчастный идиот, который ни шиша не знал, что там вокруг него творится.

Сводилось все это к тому, что я сдал мистера Бузовски и мистера Маллигана.

Когда я закончил, в зале настоящее светопреставление началось. Все адвокаты стоя выкрикивали возражения. Айвен Бузовски и Майк Маллиган прыгали как макаки, во всю мощь своих легких крича о том, что я паршивый, грязный, двуличный, неблагодарный, лживый доносчик. Судья барабанил своим молотком, призывая всех к порядку, но без толку. Затем я взглянул на малыша Форреста и в тот же самый миг понял, что принял верное решение. А еще я решил, что, как бы там все ни вышло, я больше не буду брать на себя вину — ничью, нигде, никогда — и точка.

Порой, как я уже сказал, человеку приходится поступать правильно.

Глава девятая

Какое-то время казалось, что меня сняли с крючка, но, понятное дело, все вышло не так.

Вскоре после моего признания Айвена Бузовски и Майка Маллигана отволокли в тюрьму. Судья выдал им на полную катушку да еще швырнул им вслед большой свод законов, который угодил Бузовски точно по голове. А на следующий день в мою дверь постучали. За дверью стояли два сотрудника военной полиции в сияющих черных шлемах и со здоровенными дубинками в рукавицах.

— Рядовой первого класса Гамп? — говорит один.

— Это моя фамилия.

— Тогда вы должны пойти с нами, учитывая, что вы находитесь в самовольной отлучке из армии Соединенных Штатов.

— В самовольной отлучке? — говорю. — Да как это может быть? Я же в тюрьме сидел!

— Ага, — говорит он. — Мы все об этом знаем. Но ваш срок службы длится еще два года — именно на такие условия вы подписались с полковником Нортом. Мы искали вас повсюду, пока не увидели в газетах на этом процессе по делу Бузовски.

Сотрудник военной полиции вручает мне номер «Нью-Йорк Пост» с заголовком, который гласит: «ТУПИЦА СДАЕТ ДВУХ КРУПНЫХ ФИНАНСИСТОВ».


Человек, чей «ай-кью» был определен как «70 с небольшим», оклеветал вчера двух наиболее популярных субъектов данной газеты, что имело результатом их приговор к длительному сроку тюремного заключения.
Форрест Гамп, которого источники, близкие к «Пост», описали как «тупого как пробка», свидетельствовал перед федеральным судьей в Манхэттене о том, что при своих способностях он, будучи президентом отделения инсайдерной торговли предприятия мистера Бузовски, не имел абсолютно никакого представления о какой-либо инсайдерной торговле в компании.
Гамп, который, судя по всему, составил себе весьма пеструю карьеру в качестве продавца энциклопедий, изобретателя, инженера по обработке животных отходов, а однажды даже шпиона правительства США, не был в тот момент доступен для комментария. Он также не был обвинен в ходе судебного процесса, который продлился несколько недель.


— И что вы намерены со мной сделать? — спрашиваю.

— Скорее всего, вас посадят в карцер, пока не прикинут, что с вами делать дальше, — говорит сотрудник ВП.

К этому времени малыш Форрест как раз подходит сзади, пытаясь понять, что происходит.

— Кто это? — спрашивает ВП. — Это ваш пацан?

Я ничего не сказал, и малыш Форрест тоже. Он лишь сверкал глазами на ВП.

— Вы не оставите меня с ним на минутку? — говорю. — Я не сбегу, ничего такого.

— Да, пожалуй, это возможно. Мы будем здесь, за дверью. Только без глупостей.

Истинная правда заключалась в том, что никаких глупостей у меня в тот момент на уме и впрямь не было. Я закрыл дверь и усадил малыша Форреста на диван.

— Послушай, — говорю, — эти ребята пришли забрать меня назад в армию, и я должен с ними идти, понимаешь? А потому я хочу, чтобы ты сел на автобус до дома и был готов начать учебу в школе, когда она откроется. Усек?

Парнишка уставился на свои ботинки и не смотрел на меня, но молча кивнул.

— Мне очень жаль, — говорю, — но порой так все получается.

Он снова кивнул.

— Послушай, — говорю я ему, — я попытаюсь что-нибудь придумать. Я поговорю с полковником Нортом. Они не станут вечно держать меня в карцере. Я со всем этим разберусь, а потом мы составим план.

— Ну да, — говорит малыш Форрест, — у тебя всегда уйма великих планов, разве нет?

— Да, я допускал ошибки. Но что-то ведь должно сработать. По-моему, свою долю неудач я уже получил. Как раз сейчас все должно начать получаться как надо.

Он встает и идет к себе в комнату, чтобы начинать паковаться. У двери малыш Форрест оборачивается и впервые смотрит на меня.

— Ладно, — говорит он. — Если когда-нибудь выберешься из тюряги, поищи меня. И не беспокойся, слышишь? Со мной будет полный порядок.

Вот так я и ухожу с двумя сотрудниками ВП, чувствуя себя предельно пакостно и чертовски одиноко. Малыш Форрест стал таким симпатичным, смышленым молодым человеком, а я опять так его подвел.



В общем, как ВП мне и сказали, меня посадили в карцер — опять в тюрьму бросили. Но довольно скоро снова пришли и освободили.

Когда я туда попал, я все-таки послал записку полковнику Норту, говоря, что я тут, похоже, опять в историю вляпался. Через пару месяцев он заходит ко мне в карцер.

— Очень сожалею, Гамп, — говорит полковник, — но я мало что могу сделать. Я уже не в корпусе морской пехоты, и сейчас по горло занят. Я прячусь от кое-каких друзей аятоллы, которые заявляют, что хотят меня убить. Кроме того, я намерен баллотироваться в Сенат США. Я покажу этим ублюдкам, что такое настоящее неуважение.

— Да, полковник, — говорю, — все это очень мило, но как насчет меня?

— А это тебе за то, что ты дураков из членов Конгресса делал, — говорит полковник. — Короче, увидимся в карцере. — Тут он разражается смехом. — Понимаешь, что я имею в виду?

Так или иначе, после еще нескольких месяцев на хлебе и воде меня вызывают в кабинет начальника гарнизона.

— Короче, Гамп, — говорит он, — ты просто стоишь «смирно», а я тем временем просматриваю твое досье.

Через полчаса он говорит: «Вольно» — и откидывается на спинку кресла.

— Ну что, Гамп, у тебя в нашей армии, как я гляжу, очень пестрый послужной список. Получаешь Почетную медаль от Конгресса, а потом дезертируешь. Что это еще за дерьмо такое?

— Сэр, я не дезертировал. Я в тюрьме сидел.

— Вот-вот, и это тоже очень скверно. Будь на то моя воля, ты бы у меня уже сегодня заполучил бы увольнение из армии за недостойное поведение. Но, похоже, кое-кому из начальства не очень-то по вкусу, когда кавалеров Почетной медали пинком вышвыривают из армии. Догадываюсь, это вроде как скверно выглядит. А потому мы должны прикинуть, что с тобой делать. Есть предложения?

— Сэр, если вы выпустите меня из карцера, может, я бы на кухне или еще где поработал? — говорю.

— Никогда в жизни, Гамп. Я прочел все про твои эскапады с нарядами на кухню — вот здесь, в этом досье. Здесь говорится, что как-то раз ты взорвал целый титан, пытаясь там какую-то баланду сварить. Испоганил всю столовую. Армии это стоило руки и ноги. Ну уж нет — в моем гарнизоне ты и близко к столовой не подойдешь.

Затем он с минуту чешет у себя в подбородке.

— По-моему, Гамп, я нашел для тебя решение. Здесь я таких бузотеров использовать не намерен, а потому вот что я сделаю. Я отправлю твою большую жопу как можно дальше отсюда — и чем скорее, тем лучше. Это все.



Так меня перевели. Начальник гарнизона совсем даже не шутил насчет того, чтобы перевести меня в самое далекое место, какое он только сможет найти. Следующее, что я узнал, это что я приписан к армейской метеостанции на Аляске — причем дело было в январе. Но по крайней мере мне снова стали платить, а потому я смог посылать домой немного денег для малыша Форреста. По сути, я посылал домой почти все свое маленькое жалованье, потому как на что бы я, черт возьми, стал его на Аляске тратить? Да еще в январе.

— По твоему досье, Гамп, я вижу, что у тебя на службе было чертовски пестрое прошлое, — говорит дежурный лейтенант на метеостанции. — Ладно, просто сморкайся вовремя, и все будет в порядке.

В этом он, понятное дело, ошибался.

На Аляске такой колотун, что, если выйдешь на улицу и что-то скажешь, твои слова тут же сами застывают в воздухе. А если тебе нужно отлить, все это дело мигом в сосульку превращается.

Мне предполагалось заниматься чтением метеокарт и тому подобным, но через несколько недель начальство прикинуло, что я полудурок, и меня поставили драить все помещение шваброй, мыть до блеска унитазы и все такое прочее. По выходным я выходил порыбачить на льду, и однажды за мной погнался полярный медведь, а в другой раз — огроменный моржище, который сожрал всю пойманную мной рыбу.

Мы располагались в малюсеньком городке у океана, где весь народ почти все время в усмерть напивался — включая эскимосов. Эскимосы очень славный народец, если не считать тех случаев, когда они налимониваются и затевают на улице соревнования по метанию гарпунов. Тогда находиться где-то поблизости бывает просто опасно.

Как-то раз через пару месяцев я с несколькими другими чуваками вышел субботним вечером в городок. Вообще-то идти мне не хотелось, но я совсем мало где бывал, а потому решил пойти — так сказать, за компанию.

Мы отправились к салуну под названием «Золотая лихорадка» и вошли внутрь. Там была уйма всяких разных развлечений — народ напивался, дрался, дулся в азартные игры, а стриптизерша проделывала свой номер на стойке бара. Я вспомнил заведение со стриптизом «У Ванды» еще в Новом Орлеане и подумал, что, может, смогу послать Ванде какую-нибудь открытку. Еще я вспомнил добрую старую Ванду, ту, которая свинья, любимица малыша Форреста, и как она там. А затем, понятное дело, я стал думать о самом малыше Форресте. Но поскольку всякие там размышления — не самая сильная моя сторона, я решил перейти к действию.

Уже около семи вечера, но солнце сияет ярко, как это бывает у Северного полюса, и все лавки открыты. Большинство из них, понятное дело, салуны. Никакого универмага в округе не было, а потому я зашел в галантерейную лавку, где торгуют всем от золотых самородков до орлиных перьев. И в конце концов заприметил там то, что мне хотелось купить для малыша Форреста. Настоящий тотемный столб индейцев Аляски!

Это не был один из тех огроменных десятифутовых тотемных столбов, но в нем тоже фута три имелось. Он сплошь изрезан орлиными клювами, суровыми на вид индейцами, медвежьими лапами и тому подобным, а раскрашен дьявольски яркими красками. Я спрашиваю чувака за прилавком, сколько стоит, и он говорит:

— Для вас, армейских пехотинцев, у меня специальная цена, со скидкой. Одна тысяча, две сотни и шесть долларов.

— Черт, — говорю. — А сколько же он без скидки?

— Я бы знал, и ты бы тоже, — был его ответ.

В общем, стоял я там и прикидывал, что уже становится поздновато, а малышу Форресту наверняка хочется что-то обо мне услышать. Тогда я порылся в кармане, достал остатки своего жалованья и купил тотемный столб.

— А можете вы отправить его в Мобил, штат Алабама? — спрашиваю.

— Конечно — еще за четыре сотни долларов, — говорит продавец.

Черт, кто я был такой, чтобы спорить? В конце концов мы находились на расстоянии плевка от самого края света, а потому я снова порылся в кармане и наковырял денег, прикидывая, что их здесь все одно особо не на что тратить.

Я спрашиваю продавца, могу я послать со столбом записку, а он говорит:

— Конечно, но записка — это еще пятьдесят баксов.

Но я подумал: что за черт, это же настоящий антикварный тотемный столб индейцев Аляски, и я уже почти обо всем условился. Тогда я написал записку, где говорилось следующее:


Дорогой малыш Форрест,
прикидываю, ты уже задумывался о том, что со мной сталось здесь, на Аляске. Вообще-то я очень крепко работал, выполняя важное задание армии Соединенных Штатов, и писать мне было особо некогда. Я посылаю тебе тотемный столб, чтобы с ним побаловаться. Местные индейцы говорят, что это очень священный предмет а потому ты должен поставить его в какое-то место, особенно для тебя важное. Надеюсь, ты хорошо учишься в школе и слушаешься бабушку.
С любовью…


Я начал было писать «С любовью, папа», но малыш Форрест никогда так меня не называл, а потому я просто написал свое имя. Я прикинул, что со всем остальным он сам разберется.



В общем, когда я вернулся в бар, наши ребята уже как следует нализались. Я стал было усаживаться за стойку бара с кружкой пива, но тут вдруг заприметил чувака на стуле, совсем сгорбившегося над столиком. Мне была видна только половина его лица, но чем-то он показался мне знакомым. Тогда я подошел туда, пару раз вокруг него обошел — и ёксель-моксель! — это же был мистер Макгивер со свинофермы!

Я поднял его голову и маленько его растряс. Поначалу мистер Макгивер меня не узнавал, что было очень даже понятно, если учесть, что перед ним на столике стояла почти пустая кварта джина. Но затем свет вроде как начинает теплиться у него в глазах, он вскакивает и от всей души меня обнимает. Я прикидываю, что он должен быть страшно зол на меня за взрыв шахты со свиным дерьмом, но он, как выясняется, вовсе не зол.

— Ты сам не тревожься, мой мальчик, — говорит мистер Макгивер. — Не иначе, это было благодеяние, только в таком вот обличье. Я никогда не мечтал, что моя операция со свиным говном зайдет так далеко, но когда она зашла, я уже просто не знал, как мне со всем управиться. Те месяцы, надо думать, целые годы жизни у меня отняли. Очень может быть, ты мне услугу оказал.

Как выясняется, мистер Макгивер, понятное дело, потерял все. Когда ферма на свином дерьме рванула, горожане и поборники охраны окружающей среды закрыли его предприятие и поперли его из города. Дальше, поскольку он назанимал уйму денег, чтобы строить свои корабли на топливе из свиного дерьма, банки заморозили все его счета и совсем вышвырнули его из бизнеса.

— Но с этим полный порядок, Форрест, — говорит мистер Макгивер. — Все равно моей первой любовью было море. На самом деле я никогда не хотел стать администратором или магнатом. И черт побери, сейчас я занимаюсь именно тем, чем всегда мечтал.

Когда я спросил его, чем, он рассказал.

— Я капитан корабля, — гордо признался мистер Макгивер. — Купил себе здоровенный кораблище, который прямо сейчас в бухте стоит. Хочешь посмотреть?

— Ну, вообще-то мне скоро на метеостанцию возвращаться. Это много времени не займет?

— Нет-нет, мой мальчик, никакого времени. Мы туда и обратно.

Никогда в своей жизни мистер Макгивер так не ошибался, как в тот раз.



Мы подошли к его судну на стапеле. Сперва я решил, что стапель и есть сам корабль, но когда мы туда добрались, я глазам своим не поверил. Корабль такой огромный, что издали он как горный кряж смотрится! Он примерно полмили в длину и двадцать этажей в вышину.

Называется судно «Эксон-Вальдес».

— Забирайся на борт! — орет мистер Макгивер.

Там холодно, как в жопе у шахтера, но мы поднимаемся по трапу и заходим на капитанский мостик корабля. Мистер Макгивер достает большую бутылку виски и предлагает мне выпить, но мне надо возвращаться на метеостанцию, и я отказываюсь. Тогда он сам начинает хлестать виски, без никакой воды, просто наливает в стакан, и мы какое-то время вспоминаем старые времена.

— Знаешь, Форрест, я бы большие деньги отдал, чтобы одну вещь увидеть, — говорит мистер Макгивер. — Если бы они у меня, понятное дело, были.

— Что?

— Выражения на рожах того начальства, когда свиное говно рвануло.

— Да, сэр, — говорю. — Картинка была что надо.

— А кстати, — говорит мистер Макгивер, — что сталось с той свиньей, которую я отдал малышу Форресту — как там ее звали?

— Ванда.

— Ага, чудесная была свинья. Умнейшая.