Я сел рядом с ним, взял пинцет и принялся вытаскивать пчелиное жало из красной опухоли на ладони, из места, которое в его случае следовало бы назвать «браслетом рока». Пока я занимался этим, он рассказал мне о разнице между пчелами и осами, о разнице между водой в Ла-Плате и Нью-Йорке и о том, каким образом он собирается все уладить с помощью своей воды и при моей поддержке.
Так вот и получилось, что я согласился бежать к футбольному мячу, который держал мой смеющийся гениальный брат, но уже в последний раз.
***
– Пчелы не жалят, если только у них нет иного выхода, потому что при этом они погибают, – равнодушно заметил Бобби. – Помнишь наш разговор в Норт-Конуэе, когда ты сказал, что мы убиваем друг друга из-за первородного греха?
– Помню. Постарайся не шевелиться.
– Если бы такое случилось, если бы существовал Бог, так любивший нас, что отдал нам собственного сына, распятого на кресте, и одновременно послал нас в ад на ракетных санках только потому, что одна глупая сука откусила кусок ядовитого яблока, то проклятие, предназначенное нам, было бы таким: он превратил бы нас в ос вместо пчел. Черт возьми, Хауи, чем ты там занимаешься?
– Не шевелись, и я извлеку жало, – сказал я. – Если ты предпочитаешь размахивать руками, я подожду.
– Хорошо, – согласился он и после этого, пока я вытаскивал жало, сидел относительно неподвижно. – Видишь ли, Бау-Вау, пчелы созданы природой, чтобы исполнять роль камикадзе. Посмотри на дно стеклянного ящика, и ты увидишь там тех двух, что ужалили меня, мертвыми. Их жала снабжены колючками вроде рыболовных крючков. Пчелиные жала убираются внутрь тела совершенно свободно, но когда они жалят кого-нибудь, то разрывают собственные внутренности.
– Ужасно, – сказал я, бросая второе жало в пепельницу. Я не заметил колючек, но у меня не было микроскопа.
– Вот что делает их особенными, – сказал Бобби.
– Это уж точно.
– Осиные жала, наоборот, гладкие. Осы могут жалить тебя столько раз, сколько им заблагорассудится. После третьего или четвертого раза у них кончается запас яда, но жалить они могут тебя и дальше – сколько им понравится… Обычно они так и поступают. Особенно это относится к складчатокрылым осам, именно эта порода и находится в стеклянном ящике. Их нужно предварительно успокоить. Для этого применяется вещество под названием «ноксон».
После этого у них наступает чертовское похмелье, и они, наверное, просыпаются еще более свирепыми.
Он серьезно посмотрел на меня, и я впервые увидел темные тени усталости у него под глазами. Я понял, что мой брат устал больше, чем когда-либо.
– Именно поэтому люди и враждуют друг с другом, Bay-Bay. Враждуют и не могут остановиться. У нас гладкие жала. А теперь смотри.
Он встал и подошел к своему рюкзаку. Сунул туда руку, достал пипетку, открыл банку из-под майонеза и засосал в пипетку несколько капель своей дистиллированной воды из Техаса.
Когда он подошел с пипеткой к стеклянному ящику с осиным гнездом внутри, я заметил, что в верхней части ящика имелась крошечная крышка, сдвигающаяся в сторону. Мне все стало понятно: занимаясь пчелами, Бобби безо всяких опасений снимал всю крышку с ящика. А вот с осами он не хотел рисковать.
Просунув пипетку в отверстие, он нажал на резиновую грушу. Две капли воды упали на гнездо, образовав темное пятно, которое почти сразу исчезло.
– Подождем три минуты, – сказал он.
– Что…
– Никаких вопросов, – повторил Бобби. – Сам все увидишь. Три минуты.
За это время он успел прочитать мою статью о подделках в мире искусства.., хотя в ней было двадцать страниц.
– О\'кей, – сказал он и положил рукопись на стол. – Здорово написано, приятель. Тебе следовало бы прочитать о том, как Джей Гоулд украсил вагон-гостиную в своем личном поезде поддельными картинами Моне – вот это было настоящее развлечение! – Говоря все это, он снимал крышку со стеклянного ящика, в котором находилось осиное гнездо.
– Боже мой, Бобби, прекрати комедию! – крикнул я.
– Узнаю старого трусишку, – засмеялся Бобби и достал из ящика осиное гнездо матово-серого цвета размером с шар для кегельбана. Он взял его в руки. Осы вылетели из гнезда и опустились ему на руки, щеки, лоб. Одна подлетела ко мне и села на руку. Я шлепнул по ней, и она упала на ковер мертвая. Я был напуган – по-настоящему напуган. Мое тело переполнил адреналин, и мне казалось, что глаза пытаются выпрыгнуть из глазниц.
– Не убивай их, – сказал Бобби. – Это все равно что убивать детей – они ведь причиняют тебе ничуть не больше вреда. В этом все дело. – Он начал перебрасывать гнездо из руки в руку, словно мяч, затем подкинул его вверх. Я с ужасом следил за тем, как осы кружат по гостиной моей квартиры, словно барражирующие истребители.
Бобби осторожно опустил гнездо в ящик, сел на диван и похлопал по нему рядом с собой, приглашая меня последовать его примеру. Я сел рядом с ним словно загипнотизированный. Осы были повсюду: на ковре, на потолке, на занавесках. Полдюжины ползали по экрану телевизора.
Перед тем как я сел на диван, он поспешно смахнул пару ос, ползавших как раз по той подушке, на которую нацелился мой зад. Они тут же улетели. Все осы без исключения летали быстро и естественно, ползали нормально и вообще двигались самым обычным образом. В их поведении не было заметно никакого влияния наркотика. Пока Бобби рассказывал, они постепенно отыскали путь к своему гнезду-домику, сделанному из пережеванной и обработанной слюной древесины. Заползли внутрь через отверстие в крышке и в конце концов исчезли из виду.
– Я был далеко не первым, кто проявил интерес к Уэйко, – сказал он. – Уэйко оказался самым крупным городом в этом самом спокойном районе того штата, который, если считать на душу населения, больше всех остальных в стране подвержен насилию. Техасцы прямо-таки обожают стрелять друг в друга. Хауи, понимаешь, это нечто вроде общепринятого хобби. Половина мужчин в штате носит оружие. Вечером по субботам бары в Форт-Уэрте превращаются в тиры, где вместо глиняных тарелочек стреляют в пьяных. Там больше членов Национальной оружейной ассоциации, чем прихожан методистской церкви. Нельзя сказать, что Техас является единственным местом, где любят стрелять друг в друга, или резать бритвами, или совать своих детей в печи, если они слишком долго плачут, но именно в Техасе больше всего любят огнестрельное оружие.
– За исключением Уэйко, – заметил я.
– Нет, там они тоже не прочь пострелять, – сказал Бобби. – Вот только убивают друг друга они намного реже.
***
Боже мой! Я посмотрел на часы и увидел, сколько прошло времени. Казалось, миновало всего минут пятнадцать, хотя на самом деле я писал уже больше часа. Со мной такое бывает, когда я стараюсь писать побыстрее, но не могу позволить себе отвлекаться на частности. Чувствовал я себя нормально – никакой особой сухости в горле, не приходится останавливаться в поисках слов. Когда я смотрю на уже напечатанный текст, то вижу всего лишь обычные буквы и перебитые места, где была допущена ошибка. Но обманывать себя не следует. Нужно спешить. «Чепуха!» – воскликнула Скарлетт, и все такое. Обстановку в Уэйко, где насилие было существенно ниже, чем в остальных районах страны, заметили еще раньше и исследовали главным образом социологи. Бобби сказал мне, что, когда вводишь достаточное количество статистических данных по Уэйко и другим подобным районам в компьютер – плотность населения, средний возраст, уровень экономического развития, образовательный ценз и десятки других факторов, – ответом является разительная аномалия. Научные исследования редко носят шутливый характер, но даже в этом случае несколько научных работ – а всего Бобби прочитал более пятидесяти по этому вопросу – с иронией ссылались на то, что причина может таиться в воде.
– Вот я и решил отнестись к шутке с соответствующей серьезностью, – произнес Бобби. – В конце концов, во многих местах земного шара в воде есть что-то, предупреждающее порчу зубов. Например, фтор.
Бобби отправился в Уэйко в сопровождении трех научных сотрудников: двух выпускников университета, специализирующихся в социологии, и профессора геологии, находящегося в годичном отпуске и готового к интересным приключениям.
В течение шести месяцев Бобби и студенты-социологи создали компьютерную программу, иллюстрирующую то, что мой брат назвал единственным в мире «тихотрясением». В рюкзаке у него хранилась слегка помятая копия компьютерной распечатки. Он дал ее мне. Передо мной оказалась серия концентрических кругов. Уэйко находился в восьмом круге, девятом и десятом – если двигаться по направлению к центру.
– А теперь смотри, – сказал он и наложил на распечатку прозрачную кальку. Новые круги: однако в каждом из них было число. Сороковой круг – 471. Тридцать девятый – 420. Тридцать восьмой – 418. И так далее. В паре мест числа не уменьшались, а увеличивались, но только в них (и то лишь немного).
– Что это такое?
– Каждая цифра отражает распространение насильственных преступлений в этом кругу, – объяснил Бобби. – Убийства, изнасилования, тяжелые телесные повреждения, избиения, даже акты вандализма. Компьютер рассчитывает число с помощью формулы, принимающей во внимание плотность населения. – Он постучал пальцем по двадцать седьмому кругу, где стояла цифра 204. – Вот в этом районе, например, проживает меньше девятисот человек. Это число включает ссоры между мужем и женой – три или четыре, пару драк в барах, жестокость по отношению к животному – какой-то фермер-маразматик рассердился на свинью и выстрелил в нее зарядом из каменной соли, насколько я припоминаю, – и одно случайное убийство.
Я увидел, как числа на кругах, приближающихся к центру, быстро уменьшались: 85, 81, 70, 63, 40, 21, 5. В эпицентр «тихотрясения» у Бобби находился город Ла-Плата. Сказать, что это был сонный маленький городок, значило не сказать ничего.
Ла-Плате была приписана цифра «О».
– Вот посмотри сюда, Bay-Bay, – сказал Бобби, наклонившись вперед и нервно потирая свои длинные пальцы, – это и есть мой кандидат на Эдем. Ла-Плата – город, в котором проживает пятнадцать тысяч человек. Из них двадцать четыре процента – люди смешанной крови, их принято называть метисами. В городе размещается фабрика, производящая мокасины, пара авторемонтных мастерских, несколько небольших ферм. Это производственная севера. Что касается развлечений, там четыре бара, пара дансингов, в которых можно услышать любую музыку при условии, что она похожа на ту, что исполняет Джордж Джоунс, два кинотеатра и кегельбан. – Он помолчал и добавил: – Кроме того, там гонят самогон. Я не знал, что где-нибудь за пределами Теннеси изготавливают такое хорошее виски.
Короче говоря, Ла-Плата должна была быть – а сейчас слишком поздно, чтобы стать чем-то иным – настоящим рассадником насилия, о каком вы можете прочитать в полицейском разделе любой ежедневной местной газеты. Должна была быть, но не стала. За пять лет до приезда моего брата там произошло всего одно убийство, две драки, ни одного изнасилования. Не было ни одного сообщения о грубом обращении с детьми. Все четыре случившихся вооруженных ограбления произведены приезжими.., равно как и единственное убийство и одна из драк. Местный шериф – старый толстый республиканец и очень походит на Родни Дейнджерфилда. О нем говорят, что он просиживает целыми днями в местном кафе, туго затягивает узел на своем галстуке и предлагает присутствующим умыкнуть свою жену, за что обещает им свою благодарность. Бобби говорил, что последнее, по его мнению, – не просто неудачная шутка; он почти не сомневался, что бедняга страдал начальной стадией болезни Альцгеймера. У шерифа был единственный заместитель – его же племянник. По мнению брата, племянник очень напоминал Джуниора Самплеса в старой постановке пьесы «Хи-ха».
– Стоит переместить этих двух полицейских в любой город Пенсильвании, подобный Ла-Плате – не в географическом смысле, – и их выгнали бы со службы еще пятнадцать лет назад, – сказал Бобби. – Но в Ла-Плате они будут занимать свои должности до самой смерти.., и умрут скорее всего во сне.
– Ну и чем ты там занимался? – спросил я брата. – Как ты приступил к делу?
– Ну, первую неделю, после того как собрали статистические данные, мы просто сидели и изумленно смотрели друг на друга, – пожал плечами Бобби. – Понимаешь, мы были готовы к чему угодно, но такого не ожидал никто. Даже исследования в Уэйко не подготовили нас к тому, с чем мы встретились в Ла-Плате. – Бобби нервно зашевелился и начал щелкать суставами пальцев. – Господи, Бобби, перестань. Ты ведь знаешь, что я не выношу этого, – поморщился я.
– Извини, Бау-Вау, – улыбнулся он. – Короче говоря, мы провели геологические исследования, потом сделали микроскопический анализ воды. Я не ожидал чего-то сенсационного: в этом районе у каждого жителя свой колодец, обычно очень глубокий. Они регулярно проводят анализ воды из этих колодцев, чтобы убедиться, что в ней нет буры или чего-нибудь еще. Если бы вода в этом районе была какая-то необычная, это давно бы обнаружили. Тогда мы перешли к исследованию воды с помощью электронного микроскопа, и вот тут началось открываться нечто сверхъестественное.
– Что же именно?
– Разрывы в атомных цепях, субдинамические электрические колебания и какой-то неведомый вид белка. Как тебе известно, вода вообще-то не просто Н2О. В ней содержатся различные сульфиды, железистые соединения и еще бог знает что – в каждой местности свое. Что касается воды в Ла-Плате, то ее состав характеризуется таким количеством букв, что их даже больше тех, что следуют за именем любого почетного профессора. – Его глаза сверкнули. – Однако Сеемым интересным оказался все-таки белок, Бау-Вау. Насколько нам известно, такой вид белка обнаружен лишь в одном еще месте – в мозгу человека.
***
О-о-о!
Меня охватило волнение. Один глоток, другой: горло пересохло. Пока еще ничего страшного, но мне пришлось встать и взять стакан ледяной воды. Думаю, мне осталось еще минут сорок. Но, Господи, как много я должен еще рассказать! Об осиных гнездах, что они обнаружили, об осах, которые не жалят, о столкновении двух автомобилей. Свидетелями его были Бобби и один из «ассистентов. Оба водителя, оба мужского пола, оба пьяные и оба старше двадцати четырех (иными словами, с социологической точки зрения два взрослых бешеных от ярости быка), вышли из столкнувшихся машин, пожали друг другу руки и обменялись страховыми свидетельствами, прежде чем направиться в ближайший бар выпить еще по стаканчику.
Бобби рассказывал несколько часов – он говорил дольше, чем оставалось у меня времени. Однако результат был прост: содержимое банки из-под майонеза.
– Мы установили в Ла-Плате свой собственный перегонный аппарат, – сообщил он. – Вот в этой банке и находится вещество, которое мы перегоняем, Хауи, – пацифистский самогон. Водоносный слой под этим районом Техаса очень глубок и поразительно велик. Он напоминает это невероятное озеро Виктория, заключенное в осадочных породах, накрывающих Мохо. Вода там сама по себе весьма сильнодействующая, но нам удалось путем перегонки получить состав, который действует еще сильнее – именно им я капнул на осиное гнездо. В настоящее время у нас его почти шесть тысяч галлонов, которые хранятся в больших стальных баках. К концу года будет четырнадцать тысяч. К следующему июню – тридцать. Но этого недостаточно. Нам нужно больше, перегонять его следует быстрее… E потом придется все это перевезти.
– Куда перевезти? – спросил я его.
– Для начала на Борнео.
Мне показалось, что я либо сошел с ума, либо у меня что-то не то со слухом.
– Вот смотри, Бау-Вау.., извини, Хауи. – Он снова покопался в своем рюкзаке, затем достал оттуда пачку аэрофотографии и передал их мне. – Видишь? – спросил он, пока я просматривал их. – Ты видишь, как все чертовски идеально? Словно сам Господь Бог внезапно вмешался в нашу повседневную передачу и заявил: «А теперь слушайте специальный бюллетень! Это ваш последний шанс, кретины! Возвращаемся к прерванной передаче „Дни нашей жизни“.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал я. – И не имею ни малейшего представления о том, на что я смотрю. – Я знал, конечно, на что я смотрю; это был остров – не сам Борнео, а какой-то другой, расположенный к западу от него. Над островом была надпись «Гуландио», посреди его возвышалась гора, а множество маленьких деревень утопало в грязи на нижних склонах. Гору было трудно рассмотреть из-за висящих над ней облаков. Но я хотел сказать нечто другое – мне было непонятно, что искать на фотографиях.
– Гора носит то же название, что и остров, – сказал Бобби. – Гуландио. На местном наречии это значит «судьба», «рок», «милосердие» – выбирай сам. Однако, по мнению Дьюка Роджерса, это самая большая бомба замедленного действия на Земле.., и она должна взорваться в октябре будущего года. Может быть, и раньше.
***
Странно другое: все кажется безумным только в том случае, если рассказывать эту историю торопливо, наспех, что я и делаю сейчас. Бобби хотел, чтобы я помог ему собрать деньги – от шестисот тысяч долларов до полутора миллионов. Эту сумму предполагалось использовать для следующих целей: во-первых, перегнать пятьдесят – семьдесят тысяч галлонов концентрированного вещества, бывшего, по его мнению, «высшей пробы»; во-вторых, перевезти на самолетах всю перегнанную воду на Борнео, где имеются аэродромы (на Гуландио можно совершить посадку разве что на дельтаплане); в-третьих, на судне отправить на этот остров груз под названием «Судьба», «Рок» или «Милосердие»; в-четвертых, поднять его по склону вулкана, который спал (если не считать нескольких выбросов дыма в 1938 году) с 1804 года, и затем сбросить всю привезенную воду по глинистому стоку в вулкан. Дьюк Роджерс – вообще-то его звали Джон Пол Роджерс – был профессором геологии, и, по его расчетам, вулкан Гуландио ждало в ближайшее время не просто извержение. Профессор утверждал, что вулкан должен взорваться, как взорвался в девятнадцатом веке Кракатау. Сила взрыва будет такова, что по сравнению с ним ядерная бомба, взорванная в Лондоне террористами и отравившая почти весь город, будет походить на детский фейерверк.
Бобби рассказал мне, что частицы, образовавшиеся при взрыве Кракатау, буквально опоясали весь земной шар, и проведенные наблюдения впоследствии позволили разработать важную часть теории ядерной зимы, созданной группой Сагана. Масса пепла в атмосфере вокруг планеты в высотных воздушных течениях, разносимая потоками Ван-Альена, находящимися в сорока милях ниже пояса того же имени, в течение трех месяцев окрашивала восходы и закаты в самые необыкновенные цвета. Произошли глобальные перемены в климате, продолжавшиеся пять лет. Пальмы нипа, которые раньше росли только в Восточной Африке и Микронезии, внезапно появились как в Северной, так и в Южной Америке.
– Те, что росли в Северной Америке, все погибли еще до 1900 года, – сообщил Бобби, – но к югу от экватора они закрепились и чувствуют себя великолепно. Их семена были разнесены во время взрыва Кракатау, Хауи, вот и я… хочу рассеять воду Ла-Платы по всей планете. Я хочу, чтобы люди ходили под дождем из водных капелек Ла-Платы – после взрыва Гуландио будет масса дождей. Я хочу, чтобы они пили воду Ла-Платы, которая будет собираться в резервуарах, мыли в ней голову, купались в ней, промывали в ней контактные линзы. Я хочу, чтобы проститутки подмывались водой из Ла-Платы.
– Бобби, – сказал я, зная, что он прав, – ты сошел с ума.
На его лице появилась усталая кривая улыбка.
– Нет, я не сошел с ума, – покачал он головой. – Ты хочешь посмотреть на безумный мир? Включи компанию Си-Эн-Эн, Бау.., прости, Хауи. Там ты увидишь настоящий безумный мир в живых красках.
***
Но мне не было нужды включать кабельные новости (которые один мой друг с недавних пор стал называть «шарманкой судьбы»), чтобы понять, о чем говорит Бобби. Индийцы и пакистанцы находились на грани войны. Китайцы и афганцы тоже. Половина Африки умирала от голода, вторая половина сгорала от СПИДа. За последние пять лет, после того как Мексика перешла в коммунистический лагерь, вдоль всей техасско-мексиканской границы то и дело происходили вооруженные столкновения, а пропускной пункт в Тихуане стали называть «маленьким Берлином» из-за построенной там стены. Звон сабель стал просто оглушительным. В последний день прошлого года ученые, выпускающие журнал «За ядерную ответственность», перевели, черные часы на его обложке на без пятнадцати секунд полночь.
– Бобби, давай предположим, что все это может осуществиться и произойдет в соответствии с графиком, – сказал я. – По всей вероятности, невозможно ни первое, ни второе, но давай сделаем предположение. У тебя нет ни малейшего представления о долгосрочных последствиях того, что ты затеваешь.
Он попытался возразить, но я жестом заставил его замолчать.
– Даже не высказывай предположение, что у тебя есть представление, потому что его у тебя нет. Согласен, у вас было достаточно времени, чтобы найти место этого вашего «тихотрясения» и выяснить его причину. Но ты слышал когда-нибудь о талидомиде? Это остроумно придуманное лекарство, предупреждающее появление прыщей на лице, одновременно снотворное, но у принимающих его возникал рак, появлялись сердечные приступы, даже если им было всего тридцать лет. Ты не забыл про вакцину против СП ИД а, открытую в 1997 году?
– Хауи?
– Эта вакцина излечивала больных СПИДом, но заодно превращала их в эпилептиков, не поддающихся лечению, и все они умирали в пределах восемнадцати месяцев, помнишь?
– Хауи?
– Потом была…
– Хауи?.
Я замолчал и посмотрел на него.
– Мир, – произнес он и остановился. У него дергалось горло, и я видел, что он с трудом сдерживает слезы. – Мир нуждается в радикальных мерах сейчас. Я ничего не знаю о долгосрочных последствиях, и у нас нет времени исследовать их, потому что у нас нет будущего. Может быть, нам удастся излечить мир от всей этой мерзости. А может быть… Он пожал плечами, попытался улыбнуться и посмотрел на меня блестящими глазами, из которых катились две одинокие слезы.
– Может быть, мы дадим дозу героина пациенту, умирающему от рака. Как бы то ни было, это положит конец тому, что происходит сейчас. Избавит мир от боли. – Он развел руки ладонями вверх, и я увидел розовые опухоли от пчелиных укусов. – Помоги мне, Bay-Bay. Пожалуйста, помоги мне.
И я помог ему.
И в результате мы натворили такого… Говоря по правде, можно смело сказать, что мы натворили такого, чего раньше никогда не бывало. Хотите, я скажу вам об этом совершенно откровенно? Мне просто наплевать. Мы убили всю растительность, но по крайней мере сумели сохранить оранжерею. Что-нибудь в ней когда-нибудь вырастет. Надеюсь, что вырастет.
Вы читаете, что я пишу?
***
Я чувствую, что у меня заедают шестеренки. Впервые за много лет мне приходится думать о том, что я делаю.
Над каждым движением рук при выборе клавишей. Следовало бы поторопиться с самого начала.
Неважно. Изменить что-то сейчас уже невозможно.
Мы добились, конечно, своего: осуществили дистиляцию воды, доставили ее на Борнео, перевезли оттуда на Гуландио, построили там примитивную транспортную систему. Наполовину поднимали контейнеры на тросах, наполовину на чем-то вроде зубчатого фуникулера – до края вулкана и сбросили свыше двенадцати тысяч баков концентрированной до предела воды Ла-Платы по пять галлонов каждый в темные туманные глубины вулкана.
Все это мы сумели осуществить всего за восемь месяцев. Операция обошлась нам не в шестьсот тысяч долларов и не в полтора миллиона; ее общая стоимость составила больше четырех миллионов, меньше одной шестнадцатой процента оборонных расходов США в том году. Вас интересует, как мы сумели собрать такие деньги? Я бы рассказал вам, если бы у меня было больше времени. Соорал часть там, часть здесь. Гаваря по правде, я и сам ни знал, что сумею сделать это пака ни папробавал. Но нам павезло и мир каким-то образом не развалился, этот самый вулкан – уж ни помню ево название и не знаю как и у миня не осталась время вирнуться к началу рукаписи – он взарвался кагда настала врмя… Стоп.
Вот так хорошо. Немного лучше. Дигиталин. У Бобби хранилось немного. Сердце бьется просто невероятно, но я по крайней мере могу снова думать.
Вулкан – гора Милосердие, так мы ее называли, – взорвался именно в то время, когда предсказал Дьюк Роджерс. Все взлитело кнебу и на некаторое время внимание всех устремилось от обычных дел к небу. И бум-бах-тарарах, сказала девушка, уронив бюстгальтер!
Все произошло очень быстро как секс и чеке и все снова стали здоровыми. Я хочу сказать Стоп Господи всемилостивейший, дай мне силы закончить это.
Я хочу сказать что все остановились. Все начали оглядываться по старанам чтобы понять что ани делают. Мир начил находить на ос в гнезде Бобби каторый паказал мне он где ани не так кусаются. Прашло три года пахожих на бабье лето. Люди начали сабираться вместе как втой старой песне каторай говорилась давайте все собиремся вместе пряма сичас, ну как хотели все хиппи, ты нет, любов, цвиты и Стп
Принял дозу побольше. Впечатление такое, что сердце выскакивает через уши. Но если я полностью сконцентрируюсь, направлю всю свою силы Да, это было вроде бабьего лета, вот что я хотел сказать. Бобби продалжал свои ис… иследавания. Ла-Плата. Социаолагические ивсе такое. Помните старого шерифа? Толстого стараго республиканца каторый так мог падражать Родни Янгбладу? Как Бобби сказал что у нево первые симптопы болезни Родни?
Сконцентрируй все свои силы кретин Это был не только он; оказалось, что в этой части Техаса много чего происходит. Я имею в виду болезнь все святых, вот кого я имею в виду.
Втечение трех лет мы с Бобби были там. Создали новуюпруграмму. Новую схему с кружками. Я увидел что происходит и вернулся обратно сюда. Бобби и его ассистенты остались там. Один застрилился сказал Бобби когда приезжал сюда.
Подождите одну чер Хорошо. Последний раз. Сердце бьется так, что мне трудно дышать. Новая схема, последняя схема только показала все, когда ее наложили на схему тихотрясения. Схема тихотря-сения показывает количество насилея сокращается когда приближаешься к Ла-Плате: схема болезни Альцгеймера димонстрирует резкий рост старческого маразма мере преблежения к Ла-Плате. Люди становятся там глупыми очипь маладыми. Бобо и я старались быть осторожными следующие три года, пили только менеральную воду «Перрье» и дождь насиди длинные площи. Поэтому никакая война когда весе астольные начали делаться глупыми мы астались как ранше и я приехол сюда потому што он мой брат е помню ево име
Бобби
Бобби когда он прешел ка мне плача и я увидил Бобби я люблю тибя Бобби он скозал извени миня Баувау извени миня я сделал мир полным дураков и критинав и я ответил луше дураки и критины чем сгаревший шар ф козмозе и он заплакал и папрасил миня вспрыскнуть иму спициалной воды и я сказал да и он спрасил запишу ли я все што слу-шилось и я сказал да и мне кажетца запесал но ни помню потаму что вижу слова и не панимаю што они значет У миня есть Бобби его завут брат и я видел и напесал и есть бокс куда Бобби скозал полный харошева воздуха сохронится мильон лет пращай пращай навсегда брат бобби я люблу тибе ты не венават я люблу тибя пращаютибя люблутибя согрешил ради (всиго мир), твой Арт
Не выношу маленьких детей
Мисс Сидли была училкой.
Маленькая женщина, которой приходилось тянуться на цыпочках, когда она писала в верхней части доски, что она сейчас и делала. За ее спиной никто из учеников не хихикал, и не шептал, и не сосал исподтишка конфету, пряча ее в кулачке. Они хорошо знали убийственные инстинкты мисс Сидли. Мисс Сидли всегда могла сказать, кто жует резинку на задней парте, у кого в кармане рогатка, кто просится в туалет, чтобы меняться там бейсбольными фишками. Подобно Богу, она всегда знала все обо всех.
Волосы у нее седели, и корсет, которым она поддерживала слабеющий позвоночник, четко просматривался сквозь легкую ткань ее платья. Маленькая болезненная женщина с глазами-буравчиками. Тем не менее ее боялись. О ее язычке в школе ходили легенды. Когда она устремляла взгляд на того, кто хихикал или шептал, самые крепкие ноги делались ватными.
Теперь, выписывая слова, правописание которых сегодня надлежало проверить, она размышляла о том, что успех ее долгой педагогической карьеры можно выразить вот этим простым повседневным действием: она могла совершенно спокойно поворачиваться спиной к классу.
– Каникулы, – назвала она слово, заполняя доску четкими буквами. -Эдвард, пожалуйста, составь предложение со словом «каникулы».
– Я ездил на каникулы в Нью-Йорк, – пропел Эдвард. Затем, как учила мисс Сидли, повторил слово по слогам: – Ка-ни-ку-лы.
– Очень хорошо, Эдвард. – Она начала следующее слово.
У нее были, конечно, свои маленькие хитрости: успех, твердо верила она, зависит от мелочей в такой же степени, как и от главного. Этот принцип она неуклонно проводила в жизнь в классе, и он никогда не подводил.
– Джейн, – спокойно произнесла она.
Джейн, украдкой рассматривавшая картинки в хрестоматии, подняла глаза с виноватым видом.
– Пожалуйста, немедленно закрой книгу. – Книга захлопнулась; бледными от ненависти глазами Джейн уставилась в спину мисс Сидли. – Останешься в классе на пятнадцать минут после звонка.
У Джейн задрожали губы:
– Да, мисс Сидли.
Одним из ее трюков было умение ловко пользоваться очками. Весь класс отражался в ее толстых стеклах, и, втайне она всегда наслаждалась видом виноватых, перепуганных физиономий тех, чьи мелкие шалости она разоблачала. Теперь она заметила, как бледный, искаженный очками Роберт за первой партой сморщил нос. Она промолчала. Пока. Роберт сам попадется на крючок, если просунуть его чуть дальше.
– Роберт, – она чеканила слоги, – Роберт, пожалуйста, составь предложение со словом «завтра».
Роберт задумался над задачей. Класс разморило на ярком сентябрьском солнышке. Электрические часы над дверью извещали, что остается еще полчаса до желанных трех, и единственное, что не давало детям уснуть над тетрадками по правописанию, была зловещая спина мисс Сидли.
– Я жду, Роберт.
– Завтра случится что-то плохое, – сказал Роберт. Слова звучали абсолютно безобидно, но мисс Сидли, которая, как и все блюстители дисциплины, обладала развитым седьмым чувством, они крайне не понравились. – Зав-тра, – закончил Роберт. Руки у него аккуратно лежали на парте, и он снова сморщил нос. А еще едва заметно улыбнулся краешком рта. Мисс Сидли вдруг ощутила необъяснимую уверенность, что Роберту известен ее трюк с очками.
Ну что ж, прекрасно.
Она начала молча выписывать следующее слово – ее прямая спина говорила сама за себя. Она внимательно следила краем глаза. Скоро Роберт покажет язык или сделает этот отвратительный жест пальцем, который они все знали (кажется, даже девочки теперь знают этот жест), просто чтобы проверить, действительно ли они видит то, что он делает. Вот тогда и последует наказание.
Отражение было слишком невелико, расплывчато и искажено. И она вся сосредоточилась на слове, которое писала, следя разве что совсем крохотным уголком глаза.
Роберт изменился.
До нее дошло лишь слабое отражение, просто пугающее мимолетное превращение лица Роберта во что-то… иное.
Она резко повернулась, бледная, не замечая протестующего прилива боли в спине.
Роберт мягко, вопросительно взирал на нее, руки аккуратно сложены. На затылке первые признаки будущего вихра. Он не выглядел испуганным.
«Мне показалось, – подумала она. – Я на что-то смотрела, и, хотя там ничего не было, мне что-то привиделось. Просто так поучилось. Однако…»
– Роберт? – Она пыталась произнести это властно, так, чтобы в ее голосе звучало невысказанное требование сознаться. Но не вышло.
– Да, мисс Сидли? – Его глаза были темно-карие, почти черные, будто ил на дне ленивого ручья.
– Ничего.
Она повернулась к доске. По классу пронесся шепоток.
«Спокойно!» – приказала она себе и снова обернулась к ним лицом.
– Еще один звук, и вы все останетесь после уроков вместе с Джейн! -Она обращалась ко всему классу, но смотрела прямо на Роберта. Его взгляд выражал оскорбленную невинность: «Кто, я? Только не я, мисс Сидли».
Она повернулась к доске и начала писать, уже не косясь даже краешком глаза. Истекли последние полчаса, и ей показалось, что Роберт, выходя, бросил на нее странный взгляд. Он как бы говорил: «У нас с вами секрет, правда?»
Этот взгляд не выходил у нее из головы. Он застрял там, будто крохотный кусочек мяса между двумя резцами – вроде бы маленький, а ощущение такое, будто там целый камень.
В пять часов она принялась в одиночестве за обед (варенные яйца с поджаренными хлебцами), не переставая думать об этом. Она не из тех школьных старых дев, которых с воплями и причитаниями выпроваживают на пенсию. Такие напоминали ей картежников, которых не оторвешь от стола, когда они проигрывают. Она-то не проигрывала. Она всегда была в выигрыше. Она опустила глаза на свой незатейливый обед.
Всегда ли?
Перед ней предстали чисто вымытые детские личики ее третьего класса, и отчетливее всех – лицо Роберта.
Она встала и зажгла свет.
Позже, когда она уже засыпала, перед ней проплыло лицо Роберта, неприятно ухмыляющееся в темноте. Лицо начало изменяться.
Но прежде чем она ясно представила, во что оно превратилось, его поглотила тьма.
Мисс Сидли провела бессонную ночь и пришли в класс с соответствующим настроением. Она ждала, почти надеялась, что кто-то зашепчет, захихикает, а то и пукнет. Но класс вел себя тихо – очень тихо. Они безропотно уставились на нее, и казалось, что их глаза, словно слепые муравьи, давят на нее.
«Перестань! – строго приказала она себе. – Ты ведешь себя, как капризная выпускница учительского колледжа!»
Снова день тянулся бесконечно, и когда прозвучал последний звонок, она испытала большее облегчение, чем школьники. Дети выстроились у двери ровной шеренгой, по росту, взявшись за руки.
– Разойдитесь, – скомандовала она и огорченно слушала их радостные вопли, когда они выбегали через вестибюль на яркое солнышко.
«Во что же оно превратилось? Что-то луковицеобразное. Оно мерцало. Уставилось на меня, да, уставилось и ухмыляется, и это было вовсе не детское лицо. Оно было старое и злое и…»
– Мисс Сидли?
Голова у нее дернулась, и она непроизвольно икнула.
Это был мистер Ханнинг. Он сказал с извиняющейся улыбкой:
– Не хотел вас испугать.
– Все в порядке, – произнесла она более сухо, чем намеревалась. О чем она думала? Что с ней происходит?
– Давайте проверим бумажные полотенца в туалете для девочек, если вы не возражаете.
– Конечно. – Она встала, приложив руки к пояснице. Ханнинг сочувственно посмотрел на нее. «Ради Бога, – подумала она. – Старой деве вовсе не весело. И даже не интересно».
Она прошмыгнула мимо Ханнинга и направилась через вестибюль в туалет для девочек. Стайка мальчишек, которые несли ободранные и исцарапанные бейсбольные принадлежности, замолкла при виде ее и с виноватыми лицами просочилась за дверь, откуда вновь донеслись их крики.
Мисс Сидли нахмурилась, размышляя над тем, что в ее время дети были другим. Не вежливее – на это у детей никогда нет времени, и не то чтобы они больше уважали старших; у этих появилось какое-то лицемерие, которого раньше не было. Послушание с улыбкой на виду у взрослых – этого раньше не было. Какое-то тихое презрение – оно выводило из себя и нервировало. Как будто они…
«Скрываются под личиной? Так, что ли?»
Она отогнала от себя подобные мысли и вошла в туалет. Это было маленькое Г-образное помещение. Унитазы выстроились в ряд вдоль длинной стены, раковины – по обе стороны короткой.
Проверяя корзинку для бумажных полотенец, она взглянула на свое отражение в зеркале и вздрогнула, присмотревшись к нему. Ее не волновало то, что она увидела, нисколько. Появилось выражение, которого не было еще два дня назад, – испуганное, настороженное. С внезапным ужасом оно осознала, что расплывчатое отражение бледного, почтительного лица Роберт в ее очках запало ей в душу и засело там, словно гнойник.
Дверь открылась, и она услышала, как вошли две девочки, хихикая над чем-то своим. Уже собравшись выйти из-за угла, она услышала собственное имя. Она повернулась к раковинам и начала вновь проверять корзинки для полотенец.
– А он тогда…
Тихие смешки.
– Она знает, что…
Опять смешки, тихие и липкие, как сильно раскисшее мыло.
– Мисс Сидли…
«Прекратить! Прекратить этот шум!»
Бесшумно крадучись, она могла видеть их тени, расплывчатые и нечеткие в рассеянном свете, который просачивался сквозь матовые стекла.
Ее осенила новая мысль.
«Они знали, что я здесь».
Да. Да, они знали. Маленькие сучки знали.
Она вытрясет из них душу. Будет трясти, пока не застучат зубы и смешки не превратятся в вопли, будет бить их головой о кафельные стены, пока не заставит их сознаться, что он знали.
И тут тени изменились. Казалось, они вытянулись, потекли, словно плавящийся воск, приобретая причудливые сгорбленные формы, и мисс Сидли вынуждена была прислониться спиной к фарфоровому умывальнику; сердце у нее бешено колотилось.
А они все хихикали.
Голоса изменились, они больше не принадлежали девочкам, они стали будто бесполыми, бездушными и очень-очень зловредными. Медленный, набухающий звук, подобно нечистотам, затекал в уши, где она стояла.
Глядя на сгорбленные тени, она вдруг истошно завопила. Вопль разрастался, разбухая у нее в голове до градуса полного безумия. Хихиканье, словно смех демонов, последовало за ней во тьму.
Конечно, она не могла рассказать им правду.
Мисс Сидли поняла это сразу, как только открыла глаза и увидела встревоженные лица мистера Ханнинга и миссис Кроссен. Миссис Кроссен совала ей под нос нюхательную соль из аптечки. Ханнинг обернулся и отправил домой двух маленьких девочек, которые с любопытством рассматривали мисс Сидли.
Они обе улыбнулись с видом «ага, а мы знаем секрет» и вышли.
Очень хорошо, она сохранит их секрет. На какое-то время. Она не даст повода считать, что сошла с ума или что у нее преждевременные признаки старческого маразма. Она будет играть в их игру. Пока не разоблачить их зловредность и не вырвет ее с корнем.
– Наверное, я поскользнулась, – спокойно произнесла она, усаживаясь и не обращая внимания на дьявольскую боль в спине. – В одном месте было мокро.
– Это ужасно, – сказал Ханнинг. – Просто страшно. Как вы…
– Ваша спина не пострадала, Эмили? – прервала его миссис Кроссен. Ханнинг с благодарностью взглянул на нее.
– Нет, – ответила мисс Сидли. – На самом деле падение произвело маленькое ортопедическое чудо. Моей спине уже много лет не было так хорошо.
– Можно вызвать врача, – предложил Ханнинг.
– Не нужно, – холодно улыбнулась она.
– Я вызову такси.
– Не стоит беспокоиться, – произнесла мисс Сидли, направляясь к двери туалета и открывая ее. – Я всегда езжу автобусом.
Ханнинг вздохнул и посмотрел на миссис Кроссен. Миссис Кроссен молча закатила глаза.
На следующий день мисс Сидли оставила Роберта после уроков. Он не сделал ничего, заслуживающего наказания, поэтому она просто прибегла к ложному обвинению. Угрызений совести она не испытывала: он ведь чудовище, а не маленький мальчик. Она обязана заставить его сознаться в этом.
Спина у нее была в плачевном состоянии. Она поняла, что Роберт знает и ожидает, что это ему поможет. Не выйдет! Это еще одно ее маленькое преимущество. Спина у нее болит постоянно уже двенадцать лет, и уже много раз она испытывала подобное – ну, п о ч т и подобное.
Она закрыла дверь, чтобы исключить свидетелей.
Некоторое время она стояла неподвижно, пристально глядя на Роберта. Она ждала, когда он опустил глаза. Не дождалась. Он посмотрел на нее, и вдруг легкая улыбка заиграла в уголках его рта.
– Почему ты улыбаешься, Роберт? – мягко спросила она.
– Не знаю, – ответил Роберт, продолжая улыбаться.
– Скажи мне, пожалуйста. роберт ничего не сказал. И по-прежнему улыбался. Шум от детских игр во дворе доходил словно издалека, глухо. Реальным осталось только гипнотизирующее тиканье стенных часов.
– Нас немало, – вдруг вымолвил Роберт таким тоном, будто сообщал о погоде.
Настала очередь мисс Сидли замолчать.
– Только в этой школе одиннадцать.
«Всюду зло, – подумлала она, пораженная до глубины души. – Страшное, немыслимое зло».
– Маленькие мальчики, которые выдумывают всякие истории, попадают в ад, – четко произнесла она. – Я знаю, что многие родители теперь не сообщают своим… своим потомкам… об этом обстоятельстве, но уверяю тебя, это вполне достоверный факт, Роберт. Маленькие мальчики, которые выдумывают всякие истории, попадают в ад. Маленькие девочки, кстати, тоже.
Улыбка у Роберта стала еще шире; она сделалась коварной:
– Хотите посмотреть, как я изменяюсь, мисс Сидли? Показать вам интересное представление?
У мисс Сидли закололо в спине.
– Уходи, – сухо сказала она. – И приведи завтра в школу маму или папу. Мы обсудим этот вопрос. – Так. Снова на твердую почву. Она ждала, что это лицо искривится, ожидая слез.
Вместо этого улыбка Роберта еще растянулась, – так, что показались зубы.
– Это будет вроде «покажи-расскажи», да, мисс Сидли? Роберт – т о т Роберт – любил играть в «покажи-расскажи». Он еще прячется где-то у меня в голове. – Улыбка скрылась в уголках его рта, словно обугливающаяся бумага. – Иногда он начинает носиться – прямо зудит. Просит выпустить его наружу. – Уходи, – оцепенело произнесла мисс Сидли. Тиканье часов громом отдавалось в ушах.
Роберт изменился.
Лицо его вдруг расплылось в разные стороны, будто плавящийся воск, глаза сделались плоскими и растекись, как яичные желтки, когда их отделяют от белков, нос расширился и сплющился, рот исчез. Голова удлинилась, а вместо волос появились скрученные, спутанные веревки.
Роберт начал хихикать.
Какой-то пещерный звук донесся из того, что было носом, но сам нос провалился в нижнюю половину лица, ноздри сошлись и слились в черную яму, образуя нечто вроде громадного орущего рта.
Роберт встал, продолжая хихикать, и за всем этим она еще могла рассмотреть последние жалкие остатки другого Роберта, настоящего маленького мальчика, которого поглотило это жуткое чудовище, мальчика, который в ужасе повил, умоляя, чтобы его выпустили.
Она убежала.
Она с криком мчалась по коридору, и немногие задержавшиеся школьники недоуменно оглядывались. Ханнинг распахнул свою дверь и выглянул как раз в тот момент, когда она вылетела через широкую стеклянную входную дверь -дикое, размахивающее руками пугало на фоне яркого сентябрьского неба.
Он побеждал вслед за ней, тряся кадыком:
– Мисс Сидли! Мисс Сидли!
Роберт вышел из класса и с любопытством наблюдал за всем этим.
Мисс Сидли ничего не видела и не слышала. Она промчалась по ступенькам через тротуар на проезжую часть, опережая свой собственный крик. Раздался отчаянный сигнал и громада автобуса надвинулась на нее; лицо водителя от страха превратилось в белую маску. Пневматические тормоза взвыли и зашипели, как разъяренные драконы.
Мисс Сидли упала, и огромные колеса, дымясь, замерли в двадцати сантиметрах от ее хрупкого, затянутого в корсет тела. Она лежала, содрогаясь, на асфальте, слыша, как вокруг собирается толпа.
Обернувшись, она увидела, как дети рассматривают ее. Они образовали тесные кружок, будто гробовщики вокруг открытой могилы. А у края могилы стоял Роберт, маленький трезвый служака, готовый бросить первый ком земли ей на лицо.
Издалека доносилось бормотание дрожащего водителя:
«Крыша поехала, что ли… еще десяток сантиметров…»
Мисс Сидли разглядывала детей. Их тени закрыли ее. Бесстрастные лица, некоторые улыбались странными ухмылками, и мисс Сидли поняла, что сейчас снова закричит.
Тут Ханнинг разорвал их тесный круг, приказал уйти, и мисс Сидли начала беззвучно рыдать.
Целый месяц она не появлялась в своем классе. Она предупредила Ханнинга, что чувствует себя не очень хорошо, и тот предположил, что мисс Сидли пойдет к серьезному врачу и все с ним обсудит. Она согласилась, что это единственный разумный выход. Она сказала также, что если школьный совет хочет ее отставки, она немедленно напишет заявление, хотя ей будет очень больно это сделать. Ханнинг, испытывая неловкость, заметил, что не видит в том особой необходимости. Решено было, что мисс Сидли выйдет на работу в конце октября, готовая снова играть в эту игру и зная теперь правила.
Первую неделю она не вмешивалась в ход событий. Казалось, весь класс теперь рассматривал ее холодными, враждебными глазами. Роберт снисходительно улыбался ей с первой парты, и она не осмеливалась вызывать его.
Однажды, во время ее дежурства на спортплощадке, улыбающийся Роберт подошел к ней с бейсбольным мячом в руках.
– Нас теперь столько, что вы и не поверите, – сообщил он. – И никто другой не поверит. – Он ошеломил ее, подмигнув с невероятной хитрецой. -Если вы, знаете ли, попытаетесь им сказать.
Девочка на качелях пристально посмотрела на мисс Сидли с другого конца площадки и рассмеялась.
Мисс Сидли безмятежно улыбнулась Роберту:
– Да ну, Роберт, о чем это ты говоришь?
Но Роберт с прежней ухмылкой продолжал игру.
На следующий день мисс Сидли принесла в школу в своей сумочке пистолет. Он принадлежал ее брату. Тот отобрал его у убитого немца после битвы в Арденнах. Джим уже десять лет как умер. По крайней мере лет пять она не открывала ящик, где лежал пистолет, но когда открыла, увидела, что он все еще находился там, отливая вороненой сталью. Обоймы с патронами тоже оказались на месте, и она старательно зарядила пистолет, как ее учил Джим.
Она весело улыбнулась своему классу, Роберту в первую очередь. Тот улыбнулся в ответ, но она почувствовала, что под этой улыбкой сгустилось что-то чуждое и мрачное, полное липкой грязи.
Она понятия не имела, что на самом деле находится в теле Роберта, и ее это не волновало; она надеялась только, что настоящий маленький мальчик полностью исчез. Она не хотела быть убийцей. Она решила, что настоящий Роберт или умер, или сошел с ума, живя внутри грязной ползучей твари, которая хихикала над ней в классе и заставила ее с воплем выбежать на улицу. Так что даже если он еще жив, прекратить такое жалкое существование было бы актом милосердия.
– Сегодня у нас будет большой Тест, – объявила мисс Сидли.
Класс не проявил ни страха, ни одобрения; они просто смотрели на нее. Их глаза прямо-таки давили на нее, тяжелые и неотступные.
– Это специальный Тест. Я буду вызывать вас в ротапринтную одного за другим и задавать этот Тест. Потом каждый получит конфетку и пойдет домой до окончания занятий. Разве плохо?
Они изобразили пустые улыбки и не сказали ничего.
– Роберт, пойдешь первым?
Роберт встал со своей рассеянной улыбкой. Он нагло сморщил нос прямо ей в лицо:
– Да, мисс Сидли.
Мисс Сидли взяла сумочку, и они пошли вместе по пустому, гулкому коридору, куда доносился усыпляющий шум уроков. Ротапринтная находилась в дальнем конце вестибюля, за туалетами. Два года назад там сделали звуконепроницаемую обивку, потому что старенькая машина ужасно шумела. Мисс Сидли закрыла за собой дверь и заперла ее.
– Никто тебя не услышит, – спокойно произнесла она. Она достала пистолет из сумочки. – Ни тебя, ни это.
Роберт улыбнулся с невинным видом.
– Все равно нас очень много. Гораздо больше, чем здесь. – Он положил свою маленькую руку на лоток ротапринта. – Хотите еще посмотреть, как я изменяюсь?
Прежде чем она успела раскрыть рот, лицо Роберта начало проваливаться в яму вокруг рта, и мисс Сидли застрелила его. Прямым попаданием. В голову. Он упал на заполненную бумагой полку и свалился на пол, маленький мертвый мальчик с круглой черной дырочкой над правым глазом.
Мисс Сидли стояла над ним, тяжело дыша. У нее отлила кровь от лица.
Сгорбленная фигурка не шевелилась.
Это был человек.
Это был Роберт.
Нет!
«Тебе все это привиделось, Эмили. Просто привиделось».
Нет! Нет, нет, нет!
Она поднялась в классную комнату и стала вызывать их одного за другим. Она перебила двенадцать и уничтожила бы всех, если бы миссис Кроссен не явилась за пачкой бланков. У миссис Кроссен от ужаса расширились глаза; одна рука непроизвольно потянулась вверх и зажала рот. Она заорала и продолжала орать, пока мисс Сидли не подошла к ней не положила ей руку на плечо.
– Это нужно было сделать, Маргарет, – сказала он плачущей миссис Кроссен. – Ужасно, но надо. Они все чудовища.
Миссис Кроссен смотрела на пестрые пятнышки распростертых на полу детских фигурок и продолжала кричать. Маленькая девочка, которую мисс Сидли держала за руку, монотонно плакала:
– Ва-а-а… ва-а-а… ва-а-а-а.
– Изменись, – приказала мисс Сидли. – Изменись для миссис Россен. Покажи ей, как это делается.
Девочка, ничего не понимая, продолжала рыдать.
– Черт побери, изменись! – взвизгнула Сидли. – Грязная сука, подлая тварь, гнусная нечеловеческая сука! Будь ты проклята, изменись! – Она подняла пистолет. Девочка съежилась от страха, и тогда миссис Кроссен прыгнула, как кошка, и спина мисс Сидли не выдержала.