– Поговорим об этом в другой раз, ладно? Я побегу.
– Ты всегда такой! Никогда у тебя нет времени для матери!
Вдогонку ему, уже на лестнице, она крикнула:
– Надень шапку! Я буду смотреть в окно! Не расстраивай меня!..
* * *
...Не то чтобы он избегал навещать первую семью или брать к себе сына, нет... Но, с одной стороны, он видел, что они все меньше нуждаются в его опеке, Машка работает и нормально зарабатывает, Ванятка ходит в сад, все налаживается. Живут они, правда, все еще в съемной квартире, но плата вполне умеренная – от центра далековато. Маша копит на собственное жилье, он помогал, как мог; кроме того, она стоит в какой-то полумифической очереди «Жилье молодой семье 2015», что, вероятно, означает, что к 2015 году они имеют шанс получить плохонькую квартирку где-нибудь в Южном Бутово... Машка даже пытается устраивать собственную личную жизнь – пока не слишком успешно...
А с другой стороны... Оба они, Маша и Ваня (последний – в меру своего детского разумения), не могут простить ему, что он когда-то не принял их назад. Возможно, он и сам не мог себе этого простить. Воспоминания, взаимные обиды и остатки непониманий мешали им нормально общаться. Ну а последние полгода вообще черт-те что, он никого не мог и не хотел видеть, даже любимого сына. И Оксана не против, ей симпатичен его непослушный вихрастый сын, да и у Ванятки нет к «тете Ксюше» неприязни... Просто... что-то сбилось в жизни, нарушилось; нужно подкрутить самую малость, а остальное восстановится само собой.
На улице шел мокрый снег. Шапку он, конечно, не надел и, как всегда, забыл помахать матери, поэтому не увидел ее сердитого лица.
Завтра опять на собеседование, к двенадцати. Не поеду с утра в компанию, решил он, отосплюсь, явлюсь к потенциальному работодателю бодрым, отдохнувшим, оптимистично настроенным... Что за люди, какую приготовить версию ухода с нынешнего места – он пока не знал. Не страшно. На месте разберемся.
Метро, автобус, тихий двор – и он дома.
– Оксана, привет!
– Фолик, папа вернулся, – послышался из глубины квартиры ее голос, и вот она появилась сама: уютная, домашняя, в халате.
Следом за ней, зевая и потягиваясь на ходу, неспешно вышел их кот Фолик, Фолиант (Фолиант Максимилиан Амадей Мурзик Шестнадцатый, как однажды сымпровизировал Померанцев), огромный, шикарный, хитрющий, но очень добрый бело-синий с дымчатым голубоватым отливом перс, подаренный Оксане крошечным комочком на день рождения подругой, когда Костя еще только за ней, Оксаной, ухаживал. «Всем ты хорош, – говаривал коту Санчо, когда сытый Фолик, урча, как советский холодильник «ЗИЛ», угревался у него на коленях, – одно меня смущает. Голубоват ты, братец. Во всяком случае, по окрасу. А может, и не только». «Наговариваете вы на нашу семью, – тут же со смехом цитировала Оксана. – Грех это».
Фолиант потерся о ноги хозяина и, будто просто так, ни за чем, прошествовал в кухню – наслаждаться запахами.
– Откуда так поздно? – спросила Оксана.
– К маме заезжал.
– Раздевайся. Ужинать, или тебя покормили?
– Ну разве мама могла отпустить меня без ужина? Чаю поставь.
Оксана отправилась на кухню, что-то строго сказала коту и, пока Костя переодевался и вешал костюм, гремела чашками и тихонько напевала. Ее мужчинам – Косте и Фолианту – нравилось, когда она в таком настроении.
Он умылся и сел за стол. Перс немедленно вспрыгнул ему на колени и, пошебуршавшись, угнездился. Себе Оксана заварила зеленый чай, Косте – пакетик «Липтона». Он любил горячий, она же обязательно разбавляла прохладной кипяченой водой. Но пить чай вечером на кухне любили оба.
– Как мама? – спросила она, подвигая ему вазочку с зефиром.
Кот внимательно следил за ее манипуляциями. Егоров с удовольствием откусил от целой кипельно-белой воздушной зефирины; Оксана осторожно разделила ее пополам, потом каждую половинку разрезала маленьким ножом еще на две части. Четвертинку поднесла к носу Фолианта, он понюхал, открыл рот, съел, а потом будто бы кивнул в знак благодарности.
– Нормально. Я сегодня понял, что она знала о моем увольнении. Ты ей все-таки сказала?
– С ума сошел? Ты же просил не говорить...
– Просто я знаю, как она умеет выведывать. Не захочешь – проболтаешься.
Он пил аккуратно, из чашки, маленькими глотками. Она – с чайной ложечки, хотя ей вовсе не было горячо. Кот время от времени приоткрывал один глаз и поглядывал то на хозяина, то на хозяйку.
Почему мы вместе, мелькнула у него мимолетная мысль, когда он поднял на нее взгляд. Наверное, вот поэтому: мы любим одно и то же... чуть по-разному. В этом – высший кайф. Невероятное везение – встретить ее!..
– Звонил твой друг, – сказала она через некоторое время, когда мыла чашки и блюдца под мощной и шумной струей; он никогда не пускал воду так сильно.
– Который?
– Лекс Померанцев. Спрашивал, не нужно ли чем помочь. Деньгами, например.
– И что ты ответила?
– Поблагодарила. Обещала, что ты перезвонишь, – она улыбнулась ему. – Завтра.
А в ночь с 18 на 19 февраля, на предпоследний рабочий день, ему приснилась Книга.
Глава 4
В этом маленьком пыльном провинциальном городке лето – самая изнуряющая пора. Оно здесь начинается рано, много раньше, чем в столицах, в мае... А пожалуй, и в конце апреля. Ни ветерка, ни облачка, ни капли дождя. В зное замирало все: сама природа, люди, животные. Не хотелось есть, пить, двигаться, разговаривать. Июнь превращал городок в белый ад. Тополя здесь сроду не стригли, и на три недели окружающее пространство обнимало огромное облако пуха. Пух не летел и не падал – он висел в воздухе, моментально набиваясь всюду, куда только мог. Общение всего живого на этот период вне помещений прекращалось вовсе; собаки, рискнувшие поругаться во дворе, потом долго и натужно кашляли, хрипели, выплевывая, как фокусник на сцене, клочья пуха.
Здесь было уютно, пожалуй, в любое время года, но летом – невыносимо. Река и озера – прилично в стороне, до них еще добраться. Взрослые предпочитали отсиживаться по домам, пить ледяное пиво и «Ситро» местного производства. Мальчишкам, им что: вскочили на велики и понеслись сквозь белую пелену по разбитому асфальту, сжимая зубы, щурясь и дыша носом куда-то в подмышку, чтобы не забился в ноздри пух. Игра у них такая – кто быстрее долетит до песчаного карьера, когда город во власти тополиного пуха.
Пряно-сладкий запах стоит над городом, тянется над садами; от него кружится голова и пересыхает в горле. Небольшой, но прохладный зал единственного на весь город кинотеатра сегодня пустует, и киномеханик вынужден отменить сеанс.
Конец июня. Жара за тридцать. Полдень.
Маленький, облезший автобус УАЗик подкатил к остановке, заскрежетал-громыхнул дверцами. Нет никого, никто не сядет... кроме, пожалуй, того странного человека в костюме, белой рубашке и галстуке, немилосердно потеющего, с двумя чемоданами. Щурясь от яркого солнца, сверкая покрасневшими залысинами, он поставил два туго набитых, видавших виды чемодана в салон, влез сам и сразу достал из кармана пиджака платок, принялся шумно вытирать им лицо и шею. Автобус шел через пух к станции, как подводная лодка в пучине, только при этом еще скрежетал и покачивался. Две сидящие впереди, у кабины водителя, лубочные старушки молча глядели на странного пассажира.
А он глядел в окно, почти не видя города за пуховой завесой.
Он уезжает. Уезжает...
На каждом ухабе салон автобуса сотрясался, дребезжа, и трое пассажиров сотрясались вместе с ним. Два чемодана странного человека выглядели (наверное, и были) тяжелыми, а сам он, беспрестанно обтирающий платком красное лицо и лоб с залысинами, сильно опаздывающим... Уже опоздавшим.
Автобус остановился на большом безлюдном пустыре у железнодорожной станции. Пассажир выронил платок, подхватил чемоданы и, провожаемый изумленными взглядами двух старушек и прищуренным – усатого водителя, вывалился из салона. Автобус еще несколько положенных минут постоял с открытыми дверями, потом скрипнул ржавыми створками, закрыл их и, урча и переваливаясь, неторопливо сделал по пустырю круг почета и покатил обратно к городу.
Конечно, человек опоздал. Он вбежал на изжаренный солнцем, белоснежный от пуха перрон, тяжело дыша и отплевываясь, и не увидел сквозь пелену даже хвоста поезда.
Он стоял и беспомощно оглядывался по сторонам. Часы показывали, что он успел вовремя. То ли поезд ушел раньше, то ли вообще – никакого поезда не было.
Он присел на скамейку здесь же, на перроне, этот опоздавший пассажир, вяло отмахивался от пуха и лениво поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.
Он смутно догадывался, что поезда для него не будет, но все равно сидел и ждал.
Один.
Опоздавший пассажир.
* * *
Книга приснилась ему в виде огромного разноцветного, переливающегося, пульсирующего шара, висящего без опоры в пустом сером пространстве. Шар медленно поворачивался. На поверхности его вспыхивали слова, фразы и целые абзацы.
За время сна – часов шесть или чуть больше – у Кости была возможность прочесть всю Книгу. Она намертво, навсегда отложилась в его голове и совершенно очаровала Костю. В жизни он не читал ничего совершеннее, а уж за последние годы он одолел немалое количество книг.
Конечно, в ней кое-чего не хватало. Но, во-первых, Егоров догадывался или даже знал, чего именно, а во-вторых, понимал, что сочинить недостающее должен именно он.
Именно он напишет эту Книгу. Впрочем, применительно к данной ситуации сказать так – значит слукавить; кто-то (Бог, очевидно) ее написал, создал... ведь откуда-то она явилась Косте! А он просто передаст ее людям. Пока она существует только в его сне и его голове...
...Следующей ночью, на последний рабочий день 20 февраля, она приснилась ему снова. В прежнем виде. Разве что в содержании были целые куски, отсутствовавшие в прошлый раз, расцветившие повествование новыми, необычными и неожиданными, чудесными красками.
Проснувшись утром в шесть, он второй раз за последние две недели подумал о том, что его жизнь отныне круто меняется, только теперь он вполне мог себе сказать, в чем: нужно попробовать сделать то, чего прежде никогда не делал, потому что считал, что не умеет.
Он поднялся, наскоро умылся и сварил себе кофе. Держа чашку за бока и не ощущая жара, Костя прошел в комнату, включил компьютер, нашел в ящике стола лист бумаги с рукописным наброском сна, посетившего его в ночь после написания заявления об уходе, и, почти не заглядывая в записи, единым духом настучал короткий выразительный пролог, смутно понимая, что с основным содержанием книги этот текст соотносится весьма... опосредованно.
Костя почему-то точно знал, что история об опоздавшем на поезд (или опоздавшем жить) человеке – именно пролог его будущей книги.
Он как раз написал последнюю фразу, когда в соседней комнате скрипнула кровать. Этот звук наполнил его тихой паникой: нельзя, чтобы увидела Оксана! Господи, да почему нельзя? Просто – нельзя, и все!
В комнату тихонько проскользнул Фолиант. Шевеля пумпочкой носа – нюхая кофе, – он замер у порога и уставился на Егорова. Этот паршивец обязательно расскажет все хозяйке! Нет, ну что за бредни?.. Надо просто закрыть файл, а листок сунуть обратно в ящик...
Но под каким именем сохранить текст в компьютере?
«РАЗНОЕ», настучал Костя одним пальцем, косясь на Фолианта (не подглядел ли название?), и навел стрелку мыши на «Сохранить». «Не полезет, – подумал он про Оксану. – Зачем ей?»
– Костя! – раздался сонный голос. Фолиант обернулся. – Ты встал?
* * *
Два дня в неделю, во вторник и пятницу, с одиннадцати до половины второго, Дарья Кувшинович брала уроки английского языка прямо на работе – еще одно обстоятельство, поразившее воображение повидавшего всяких начальников Кости. Для этого в офис компании приезжал преподаватель из МГИМО – как правило, женщина, – и они с Дарьей на два с половиной часа закрывались в кабинете руководителя департамента. Секретарь Галочка в это время ни с кем, кроме Горензона, не должна была ее соединять. Платила за эти недешевые занятия компания.
На два с половиной часа все дела, требовавшие участия начальника департамента, останавливались. Самые срочные документы, на которых была необходима ее виза или подпись, дожидались окончания урока. Если какому-нибудь руководителю – управления, департамента или даже зампреду, легкомысленно вообразившему, что его документ важнее занятий Кувшинович английским, доводилось сунуться в эти часы к Дарье (такое могло произойти лишь с недавно пришедшими в компанию людьми: занятия длились третий год, все свои о них знали), то он становился зрителем и слушателем столь шикарного скандала и выслушивал о себе такое... Даша нисколько не смущалась ни присутствием постороннего человека, ни должностью и возрастом нечаянного визитера; потому ли, почему ли другому, только преподаватели у нее менялись каждые три-четыре месяца. Костя подозревал, что Дарья здорово льстит себе, изучая столько времени иностранный язык и все еще надеясь на результат.
Если учесть, что в эти дни она только к одиннадцати являлась на работу и сразу запиралась с преподавателем, то станет понятно: два раза по полдня она выпадала из рабочего процесса, а получали за это сотрудники ее департамента.
Вот и сегодня, в последний Костин рабочий день, несчастный и бледный Валентинов, растерявший свою самоуверенность и здоровое нахальство в первые же дни исполнения Костиных обязанностей, огребший только вчера за какую-то ерунду, с папкой, полной документов, маялся в приемной и с тоской поглядывал на дверь, ожидая, когда руководитель освободится, – и страшась этого.
Галочка пять минут назад упорхнула обедать.
– Тебе хорошо, – сказал Валентинов в приоткрытую дверь Костиного кабинета. – Ты сегодня последний день. А меня она сожрет. Я долго не выдержу.
– Ты ж так хотел, – сказал Егоров, – так ждал, стремился... Держись, не малодушничай.
– Я ее боюсь.
– Потише говори, услышит.
– Что мне делать с моим страхом, Кость?
– Посоветуйся с Бульдожкой.
Тут бубнящие голоса за закрытой дверью кабинета Кувшинович стихли. Валентинов подобрался, готовясь зайти и, кажется, пробормотал короткую молитв у.
Дверь открылась. Вышла преподаватель, быстро оделась, попрощалась и исчезла.
– Егоров! – крикнула Дарья.
– Дарья Тимофеевна, как же я... – забубнил расстроенный Валентинов, посунувшись в ее кабинет. – Тут у меня... Все срочное и важное... К совещанию... Голову оторвут...
– Странно, что она до сих пор на месте, – сказала Кувшинович и добавила фразу, которую Косте за пять с половиной месяцев работы под ее руководством доводилось слышать несчетное количество раз; при этом он видел, что Дарья не считает эти слова хамством или оскорблением: – Пошел на место, урод. Вызову.
Костя не торопился, и ей пришлось выкрикнуть его фамилию второй раз, уже с истерическими нотками в голосе, прежде чем он оторвался от чтения вакансий, размещенных на «Job.ru» и вошел к ней.
– Когда я вызываю, нужно заходить сразу. Или ты забыл? Сядь.
Он подошел к ее столу и помахал перед ее носом полученной утром из рук хитромудрого кадровика оформленной трудовой книжкой. И только после этого опустился на стул, отметив про себя, что сидит сегодня на нем последний раз.
– Вас мало пороли в детстве, – сказал он.
– Меня никто никогда пальцем не трогал, – сказала она, рассматривая его.
– Это была самая большая ошибка ваших родителей. После вашего зачатия и рождения, разумеется.
Ее лицо, при внешнем самообладании, медленно наливалось румянцем.
– Эк ты осмелел, Костя. Давно бы так. Я ведь предупреждала: не люблю и не умею работать с людьми, которые меня боятся.
– Если вы еще не поняли, Даша. Я никогда вас не боялся. Немного робел – в самом начале, несколько раз пытался уважать... Уважать вас нельзя, да и не за что, в общем. Но я, знаете ли, привык уважать тех, с кем работаю. Так уж воспитан. А вы слыхали о понятии «воспитание»?
– В нашей компании, – раздельно сказала Кувшинович, – уважать принято – необходимо! – только руководство. Прочее считается слабостью. Ты слабый человек, Егоров. Во всяком случае, для нашей компании, да и для всей структуры. Моя менеджерская ошибка, что я не поняла этого сразу. Думала, пообобьешься, из слабого и мягкого станешь жестким и сильным. А ты не стал.
– То, что вы называете «жестким и сильным», на самом деле – беспринципный хам и сноб. Таким я точно не буду.
– М-да... – Она откинулась на спинку рабочего кресла и бесцельно пошевелила бумаги на столе. – Не получается разговора, не получается...
– Не получается, – согласился Костя. – Потому что он не нужен ни мне, ни вам. У меня сегодня последний день, и я просто не вижу цели разговора. Все мои прежние попытки нормально пообщаться, расставить акценты вы пресекали: не считали нужным тратить на меня время. Мы все друг о друге поняли. Ошибки признали: вы свои, я свои. О чем говорить? Ясно же – ничего не изменится. А больше я ни о чем говорить не хочу. Во всяком случае, не с вами и не раньше, чем мне выплатят деньги, которых незаслуженно лишили. Только вы ведь все равно не заплатите.
– Обещаю организовать с твоим будущим трудоустройством такие проблемы, какие только смогу, – сказала она. – А могу я немало.
– Тогда мне остается только убить вас, – совершенно серьезно сказал Костя, поднимаясь. – Очень хочется посмотреть, как вас сбросят, когда Горензон перестанет быть нужным Большому Боссу или вы – Горензону. Готов поменять все будущие блокбастеры мира на единственно это зрелище. Сообщите мне, а? Я помашу вам флажком из первого ряда.
– Без пяти два, – сообщила Дарья, посмотрев на часы. – Твой рабочий день окончен.
– Он был окончен три часа назад, когда я получил на руки трудовую. Просто мне хотелось напоследок взглянуть вам в глаза и сказать... Не буду. Бесполезно.
Костя собрался и, ни с кем в своем управлении не попрощавшись, уехал.
Сорок минут спустя он вышел из станции метро «Арбатская» и медленно двинулся в сторону одной из самых знаменитых московских улиц.
Было пасмурно, промозгло; на Арбате – довольно пусто: ни художников, ни продавцов матрешек и подделок под армейские шапки. Костя сидел, пил кофе в маленьком уютном кафе на углу Староконюшенного и думал о Книге.
Она не отпускала его. Костя то и дело мысленно обращался к ней даже во время сегодняшнего последнего, как он надеялся, разговора с Дарьей. Книга придавала ему сил, помогала держаться на равных с этой странной и страшной женщиной, с которой по какому-то дьявольскому капризу судьбы ему пришлось работать почти полгода.
«Как будет называться моя Книга, – думал он, глядя в окно на серый февральский день. – В соответствии с тем, что я уже о ней знаю, как она должна называться?..» Наверное, это неправильно: подбираться название еще не написанному произведению... Но ему очень хотелось, чтобы бесплотный фантом обрел еще что-то, помимо написанного утром пролога (или некоей зарисовки). Надо же, он совершил то, чего не умел прежде. Ему и в школе-то ставили тройки за сочинения исключительно из жалости, а литераторшу он боялся как огня. А сегодня утром он набил на компьютере целую печатную страницу... или немного больше и, кажется, почти не наделал ошибок.
«И все-таки, как она должна называться? Лаконично. Выразительно».
Ничего не приходило в голову кроме словосочетания, которое немедленно ассоциировалось с рассказом Хэмингуэя. Ладно, к названию можно вернуться чуть позже...
«А жанр? Какой жанр?
Черт, черт! Начинать надо вовсе не с этого!
Сперва следует понять, как происходит процесс написания книги, если делать это не для собственного удовольствия с последующей демонстрацией друзьям и знакомым, а чтобы...»
Тут он на несколько секунд зажмурился от собственной смелости. Он был не прочь стать писателем, вот в чем дело. Не фантастом, не автором детективов и боевиков. Он хотел бы стать настоящим писателем, таким как Набоков, Аксенов... Поляков. В достижении этой цели приснившаяся Книга окажет неоценимую помощь. Это именно та вещь, с которой начинаются настоящие писатели. Но вот беда...
Он не знает, как пишутся книги.
То есть – совершенно не знает. Определенно существуют некие правила. Каноны.
То, что произошло с ним сегодня утром, создание крохотной истории об опоздавшем пассажире, лишь подтверждает его растерянность. Он не представляет, что делать дальше.
Конечно, книга есть в его голове, но что с того? Во-первых, в ней многого недостает, некоторые сюжетные линии оборваны... Но это полбеды. Главное: как писать? Просто сесть за компьютер и печатать «из головы»? Допридумывая то, чего не хватает?
Или...
Он опять на мгновение зажмурился.
...Попробовать изучить процесс?
Писателей готовят годами, люди учатся в литературных институтах, и Костя знал об этом. Но у него не было этого времени. Наверняка существуют сотни пособий по исполнению таинства, называемого писательским трудом. Когда-то он своими глазами видел у одного из старшеклассников в школе, где работал, книгу Стивена Кинга под названием «Как писать книги. Размышления о писательском ремесле». Чем не образец для подражания? Жанр для Кости не слишком интересен, но можно ведь почерпнуть все полезное, прочее – отбросить... Потом – воспоминания классиков, интервью современных писателей, того же Аксенова... Если он, Костя, хочет достичь результата (пока следует говорить лишь о написании этой, конкретной Книги), манкировать нельзя ничем. В Интернете наверняка – бездна информации. Еще есть библиотеки, где обязательно подскажут, что почитать. Книжные магазины, в которых опытные продавцы-консультанты посоветуют, на что обратить внимание...
Кроме того, существуют учебники русского языка (наверное, лучше вузовские; школьные он все-таки немного перерос...) и словари. Последние – его основные товарищи, спутники в предстоящем путешествии.
«Вот теперь мы подходим к главному. Пожалуй, к самому главному».
Необходимо решить, вот сейчас, сию минуту, в этом маленьком душном арбатском кафе: насколько нужно, действительно нужно ему, Косте Егорову, тратить время, силы, внимание, деньги, наконец... Он устраивается на новую работу, почти устроился. Пока у него есть немного свободного времени, но скоро его не станет вовсе. Когда ему писать Книгу? Когда, черт побери, становиться писателем? Это не его, никогда не было его; он и читать-то по-настоящему начал года в двадцать два. Он талантливый хозяйственник, золотые руки, неплохой руководитель... в этом его призвание!
«Но все это я уже умею, – сказал себе Костя. – Почему бы не попробовать что-то еще? Да, непривычное. Да, непростое. Но кто сказал, что Костя Егоров должен браться непременно за привычное и легкое? Надо как-то заполнить образовавшиеся каникулы? Почему не так?»
Внутренний спорщик не унимался. «Глупо, – нудел он, – тратить свободное время на беготню по книжным магазинам (в поисках, кстати, неизвестно чего: пока неведомы авторы и наименования книг, рассказывающих о писательском труде), лазание по интернетовским сайтам в надежде собрать по крупицам потаенное знание, а потом вымучивать строку за строкой, страницу за страницей... Ниспосланное во сне и отпечатавшееся в памяти – слишком ничтожно, разрозненно, бедно языком и трафаретно характерами... Брось. Отоспись, погуляй, почитай и с новыми силами – в бой. Ты нарасхват! Ты профессионал! Ты нужен!..
Если ты не напишешь эту Книгу – мир не перевернется? Он не перевернулся после ‘‘Братьев Карамазовых’’, ‘‘Войны и мира’’... И теперь ничего не произойдет. Остальным шести с половиной миллиардам абсолютно все равно, напишешь ты ее или нет. Никто и не заметит, потому что...»
«Стоп!» – сказал Костя.
Кажется, он сказал это вслух: парень за барной стойкой с подозрением взглянул на него и тут же отвернулся – слишком поспешно. Мало ли каких придурков носит по Арбату в разгар пятничного рабочего дня.
«Стоп! – снова сказал он себе, на этот раз гарантированно молча. – Произойдет. Уже произошло, если он позволил появиться подобным мыслям. И еще. Остальным шести с половиной миллиардам, возможно, и все равно... Но не ему. Кто знает, не суждено ли этой потрясающей, сумасшедшей идее воплотиться в дело его жизни, самое важное дело?
Я напишу Книгу. Для меня это важно.
Я ее напишу».
Он расплатился и вышел из кафе.
В Театре Вахтангова завтра дают «Сирано де Бержерака» Ростана. Костя давно хотел посмотреть этот спектакль. Он зашел в кассу и купил один билет: никакая компания не была ему нужна, даже и в лице Оксаны.
Костя дошел до станции «Смоленская», спустился в метро и поехал к Маше и Ванечке. Очень хотелось повидать сына.
* * *
Дверь открыл Иван и сразу радостно завопил, кидаясь к отцу и залезая на него:
– Папка! Ура! Молодец! Мама, папка приехал!
Доносившиеся из комнаты голоса – мужской и женский – мгновенно смолкли. «Ну вот, – расстроенно подумал Егоров, – я не вовремя. Маша устраивает личную жизнь, а тут являюсь я со своим неуместным желанием повидаться...»
В прихожей он поставил свою сумку и большой пакет с подарком для сына в угол, почему-то не подумав, что нужно немедленно отдать его Ивану, и зная: сын так воспитан, что никогда не полезет шарить по пакетам, даже если уверен, что ему привезен подарок; разделся и, приглаживая волосы приказчичьим, издевательски-плебейским жестом, вошел в комнату.
На диване напротив нарядно одетой и празднично намакияженной Маши на приличном расстоянии сидел широкоплечий брюнет в черных брюках и белой водолазке. Рядом с диваном на сервировочном столике (пару лет назад Костя собрал его сам; Мария потом хвасталась, что все гости ахали и охали при виде этой красоты, приставали – где купить) начатая бутылка мартини, бокалы и легкая закуска. В воздухе разлит негромкий голос Адамо, любимого Машиного певца.
– Здрасьте, – сказал Костя и, опустив плечи, шагнул к гостю. Протянул руку.
Парень и Мария поднялись одновременно.
– Знакомьтесь, – сказала Маша. – Константин. Мой бывший муж, отец Ивана. А это Виктор.
С приятной нефальшивой улыбкой, демонстрируя отличные зубы, Виктор пожал руку Кости. Ладонь у него была сухая и крепкая, а рукопожатие сильное, но без нажима. Он был выше Кости на голову и, судя по рельефу мышц под водолазкой, неплохо сложен. Внешне симпатичен, но не смазлив. Немного небрит. Запах туалетной воды был еле ощутим и хорош.
Виктор и Маша вернулись на диван. Костя взял стул, поставил спинкой вперед и уселся напротив. Их разделял сервировочный столик. Маша снова поднялась, чтобы достать третий бокал, но Костя одними глазами показал, что пить не станет. Она села.
Примчался Ванька, полез к отцу на колени, терся, ластился, пока Костя не сказал – негромко, но отчетливо: «Сын, уймись». Тот немедленно отстал и, как собачонок, уселся возле стула на пол, на палас.
– А мы с Виктором говорили о тебе, – сказала Маша. Тон выдавал волнение.
– Константин, я адвокат, – истинный джентльмен сразу пришел на помощь даме. – Маша немного рассказала мне о ситуации на вашем последнем месте работы...
– Надеюсь, что не последнем, – перебил Костя.
– Конечно... Предыдущем. Если хотите, мы можем это обсудить и попытаться выбить из них деньги. Я подключу свои связи... Разумеется, только под выигрыш. В случае победы вам это будет стоить тридцать процентов. Но оставшиеся семьдесят лучше, чем ничего, верно?
«Вот это хватка, – оценил Костя. – Видит человека впервые, и сразу обрабатывать. Не постеснялся. Он, наверное, как американский город Нью-Йорк – никогда не спит. Всегда в строю. Чуть расслабишься – и деньги пройдут мимо. Хотя, юристы... Что с них взять?..»
Не отвечая, Костя огляделся. Зачем я только поделился с ней, с тоской подумал он.
– Вань, – сказал Егоров. Сын задрал голову и преданно поглядел на него. – Музыка кончилась. Поменяй диск.
– Мигом, пап, – Иван метнулся к музыкальному центру. – Что ставить?
– Давай Элтона Джона, там хорошая подборка...
– Пап, да ну его, он старый педик, лучше что-нибудь посовременней...
– Иван, что за выражения?! Где ты этого набрался?! Куда смотрит твоя мама?! Ладно, ставь, что хочешь...
Они разговаривали так, словно этих двоих – Маши и адвоката Виктора – здесь не было вовсе.
Через полминуты бравый Агутин с «Отпетыми мошенниками» грянул «Границу».
– Сделай потише, – велел Костя и повернулся к Виктору: – Так о чем это мы? Я весь внимание.
– По поводу вашей работы, – терпеливо и все так же доброжелательно повторил Виктор. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Ну и выдержка, подумал Костя. – Давайте попытаемся отбить...
Костя поднял руки.
– Извините, Виктор. Мне жаль лишать вас и ваших друзей тридцати процентов заработанных мною денег, но с их потерей я смирился и возвращаться к этой теме не хочу. Чем еще могу помочь?
Маша вскочила и, подняв в воздухе легкий вихрь выходным платьем, умчалась на кухню. Оттуда позвала:
– Костя, можно тебя?
Егоров поднялся.
– Что ты себе позволяешь?! Как ты себя ведешь?! – зашипела на него Маша, плотно прикрыв дверь в кухню. – На меня тебе наплевать, на сына тоже, это я давно поняла. Но человек тебе помочь хочет!
– Во-первых, не приплетай Ваньку, – спокойно сказал Егоров, усаживаясь на табурет. – Но, если уж приплела, позволь заметить: с таким лексиконом у него в школе скоро начнутся проблемы.
Она нависла над ним.
– А вот это – прямой результат отсутствия нормального мужского воспитания. Не мы от тебя – ты от нас отказался три года назад и практически выставил на улицу!
Он поднял на нее взгляд и очень тихо, почти проникновенно сказал:
– Ты что говоришь-то?.. Послушай себя, что ты говоришь? Я больше года оплачивал эту квартиру и давал деньги... Ладно. Не будем мелочными. Теперь насчет помощи. Тебя никто не просил вмешивать в мою жизнь юриста. Или он тебе долю пообещал? На алиментах моя временная – ясно тебе, временная! – потеря работы никак не скажется... Тем более, за те годы, что мы не живем вместе, я перетаскал тебе денег, будто у нас не один ребенок, а десять. И последнее. «Сеть» – не та структура, которая даст себя свалить какому-то адвокатишке, пусть даже со связями. Он не Генри Резник. Пойми: не дай бог, кто-то создаст прецедент, что с компании можно стрясти невыплаченные деньги. Мгновенно выстроится очередь от Москвы до Турции страждущих получить свои кровные...
– Конечно, ты парень богатый, две с половиной «штуки» баксов тебе лишние...
– Извини, сейчас я скажу резкость, но ты либо дура, либо не слушаешь меня. Но даже если допустить невозможное... Мне жаль отдавать свои деньги неизвестно кому. Пусть уж они останутся на бедность «Сети». Вот такой я альтруист.
– Ты идиот.
– Знаю. Иди к гостю, неудобно... Обещаю прилично вести... Постой. – Он ухватил ее за запястье, легко поднялся и сказал: – Не целуйся с ним сегодня. У тебя перегарный выхлоп.
– Хам, – бросила она, вырвала руку и вышла из кухни.
Он потер лицо ладонями и двинулся следом.
– Пап, посмотри, что мне дядя Витя подарил! – Ванька подбежал к нему и сунул оседлавшему свой стул Косте огромное пластиковое чудовище стального цвета, напоминающее некое фантастическое оружие. – Лучемет, как у роботов Империи в «Звездных войнах»!
Мельком глянув на гостя, Егоров увидел, что тот снисходительно наблюдает за ними.
Костя покрутил странную игрушку в руках, почувствовав вес, разглядел крошечный, набивший оскомину китайский лейбл, нашел спусковой крючок и нажал. Чудо заорало, засверкало разноцветными огнями по бокам, завибрировало. От неожиданности Костя выронил игрушку, а Ванька, в совершеннейшем восторге, захохотал и запрыгал вокруг отца.
Егоров перехватил его и заставил успокоиться.
– Скажи-ка мне, сынок, – он смотрел мимо Вани, на бывшую жену; и она, как загипнотизированная, уставилась на него, – кто такой дядя Витя, который подарил тебе эту... замечательную игрушку?
– Как... кто? – Иван глядел на него огромными удивленными глазищами. – Пап, ну чего ты глупости какие-то спрашиваешь?! Вот он сидит, дядя Витя, вот он, мамин знакомый!
– Ага, я понял. А для тебя он уже дядя Витя? В который же раз вы встречаетесь?
– Что ты пристал к ребенку, – раздраженно сказала Маша. – Как он, по-твоему, должен называть Виктора?
– А ну-ка, ребенок, – преувеличенно бодро сказал Костя и улыбнулся сыну, – шагом марш в коридор! Там в большом пакете подарок от меня...
Ванька убежал.
Костя взглянул на Виктора. Тот преувеличенно спокойно маленькими глотками отпивал мартини и смотрел в сторону. Чего я на него взъелся, подумал Егоров. Нормальный парень! Помочь хотел... Но сегодня – не самый лучший день для знакомств. Прежде чем приезжать, следовало позвонить. Испортил Машке всю обедню!..
Он посмотрел на бывшую жену. Та ответила гневным взглядом.
В этот момент раздался восторженный Ванькин вопль:
– Вот это да! Папка!
Он примчался, сияя, прыгнул на Костю, чмокнул в щеку и снова унесся. Вернулся через минуту, неся в руках большую красно-синюю коробку.
По дороге в гости Егоров заехал в «Детский мир» и купил для Ивана шикарную немецкую пожарную машину: металлическую, красную, лакированную, с мигалками, лестницами, шлангом и двумя баллонами, куда можно было налить воды. Машина управлялась с пульта и стоила баснословных денег, но, делая что-то для сына, Костя никогда не думал о цене.
Иван выключил в комнате свет и запустил машину. Она ездила по паласу, натыкаясь на мебель и стены, разворачивалась, мигали огни, вопил ревун, а трое взрослых и ребенок завороженно наблюдали за ней. Совершенно счастливый Иван время от времени издавал восторженные нечленораздельные звуки.
Костя не отрываясь следил за переливами огней мигалок и думал о Книге. Она основательно поселилась в его душе и грела изнутри.
Он тряхнул головой и поднялся со стула. Машина подъехала и ткнулась ему в ноги.
– Мне пора, – объявил Костя. – Спасибо за гостеприимство.
До метро он шел пешком. В воздухе разливался едва ощутимый аромат надвигающейся весны.
Настроение было такое, будто собрались судить, да вдруг закрыли дело и отпустили восвояси...
Глава 5
Как там у Пастернака?
«Гул затих. Я вышел на подмостки»...
Так и для Кости – затих гул и остановилось время. Он читал.
Но теперь это была не беллетристика и не классика, а научная литература, которая, как он полагал, способна помочь ему в подготовке к написанию сложного многопланового художественного произведения.
Егоров с детства привык подходить к решению любого вопроса, основательно подготовившись. Так учил его отец. Тем более, если речь идет о деле, которым прежде ему никогда не приходилось заниматься.
Он читал все, что мог найти по интересующему вопросу, а нашел он не так уж и мало. Читал, жадно впитывая, как сухая почва впитывает долгожданную влагу, все, что попадалось, до чего удавалось дотянуться. Задавал в поисковой системе на «Яндексе» параметры «Литературное творчество», «как писать книги» – и машина выстреливала многостраничным списком авторов, наименований книг и статей, зачастую с прикрепленными текстами, в которых литературоведы, писатели, критики раскрывали тайны собственного и чужого мастерства, делились секретами успеха у читателей, рассказывали о своем видении литературного процесса вплоть до того, в какое время суток и в каком настроении следует этим заниматься, чтобы обеспечить регулярные визиты «большепопых сисястых муз».
Михаил Веллер: «Технология рассказа». Мастер-класс Леонида Жуховицкого. Нора Галь: «Слово живое и мертвое». Ян Парандовский: «Алхимия слова». И. Викентьев: «Правила хорошего текста».
Он читал все подряд, продираясь сквозь дебри терминов («самоактуализация»; «способность структурировать восприятие мира»; «позитивность общего начала»; «осмысление процесса и тайн души, за ним стоящих»), до изнеможения роясь в словарях, которыми обложился так, что со стороны стал за ними почти невиден. Голова раскалывалась, к концу дня перед глазами все плыло, и он уже не понимал смысла прочитанного, но продолжал вгрызаться, даже не с упорством – упрямством. Останавливался лишь тогда, когда появлялось ощущение, что под веки насыпали горячего песку. Выключал компьютер, ложился на диван и ставил на глаза примочки из слабого раствора марганцовки. Кот устраивался в ногах. Иногда оба – Фолиант и измученный хозяин – засыпали. Костя просыпался резко, ночью. Раздевался и ложился в постель, уже до утра.
Жена не была свидетельницей этого процесса: у нее заболела мама, и Оксана на некоторое время перебралась к родителям. Звонила регулярно. Костя разговаривал бодро, живо, врал вдохновенно; продолжает ездить на собеседования, в нескольких организациях предложили выйти к ним. Думает. Все хорошо, золотко, не беспокойся. Главное, чтобы теща поправилась. Питаюсь регулярно, кот тоже всегда накормлен и, кажется, еще больше растолстел. На собеседования езжу в чистых выглаженных рубашках. Созвонимся...
Фолианта Костя действительно старался не забывать кормить... остальное было трепом. Всех звонивших по поводу работы он просил перенести собеседования на после мартовских праздников. Сам питался плохо и нерегулярно, съедал бутерброд с сыром и черствым плесневеющим хлебом лишь тогда, когда ощущал себя на пороге голодного обморока. Обычно это происходило раз в день-полтора. Тратить время на еду было жаль. Не брился и не мылся – опять-таки жалел времени, боясь не успеть за процессом. Сейчас подготовлюсь к написанию романа, уговаривал он себя, и дальше все покатится само, тогда отъемся, как Фолиант, и отмоюсь...
В одной из статей встретилась фраза старика Хэма: «Пишите жестко и ясно о том, что причиняет боль». Понравилось. Понял, что роман будет написан именно в этом ключе. У Голдырева в «Курсе молодого бойца, или Как стать крутым писателем» прочел: «Не бойтесь выкидывать абзацы, не тряситесь над каждым оборотом, который считаете удачным». Перенес в свой файл «ПОДГОТОВКА», но задумываться пока не стал, решил вернуться позже, когда начнет писать и напишет достаточно много, чтобы фраза стала актуальной.
(«Позитивно-структурированное начало»; «монологическое провозглашение некоей правды»; «ощущение придуманной жизни»; «поиски смысла через литературное творчество»; «способность воспринимать себя как субъект действия»...) Воратха: «Стилистика начинающего автора». Нортроп Фрай: «Анатомия критики». Н. Голдберг: «Как надо писать. Несколько правил». Грибанов, Зверев, Козлов, Борис Васильев, Роберт Говард, Кир Булычев...
«Магическая сила слова заключается в его способности вызывать представления, образы. Оно невидимый представитель вещей, воспринимаемый пятью чувствами».
«Будьте точны. Не машина, а ‘‘кадиллак’’. Не фрукт, а яблоко. Не птица, а крапивник».
«Будьте осторожны с психологическими клише. Обойдите их и пишите о конкретном».
«Обычно мы живем в мире мыслей о мыслях, забывая то, что пришло в голову в самом начале, о нашей непосредственной реакции. Не теряйте ее. Писательская практика поможет вам вернуться к первоначальным ощущениям. Главное, пишите побольше и забудьте обо всем».
«Не волнуйтесь по поводу пунктуации, орфографии и грамматики». Здорово! Осталось убедить себя не волноваться по таким пустякам...
И снова термины. И снова словари. И головная боль, и ватка в марганцовке на веках, под которыми медленно растворяется раскаленный песок...
«Вы имеете полное право написать такую дрянь, что никому и не снилась»...
– Константин Геннадьевич, добрый день. Я представляю компанию «Золотая Ладья», мы прочли ваше резюме и хотели бы видеть вас у себя. Когда вы можете подъехать?
– Спасибо за приглашение, но я очень болен. Температура, кашель... Кхе-кхе... Боюсь, не раньше десятого марта. Вы не оставите координаты? Я перезвоню.
«Если ваша творческая рука все время будет в движении, редактор не сможет за ней угнаться и перекрыть ей кислород. Она получит возможность писать все, что заблагорассудится. Непрерывное движение руки – вот основа писательской практики».
– Константин Геннадьич, здрасьте. Тамара Евграфовна.
– Здравствуйте. Я узнал.
– Для принятия окончательного решения необходимо, чтобы вы прибыли на встречу с руководством компании.
– Извините, Тамара Евграфовна. Я болен. Грипп. Весна, такое сложное время... Температура держится уже четыре дня. Нельзя ли перенести переговоры на одиннадцатое – двенадцатое марта? Спасибо, постараюсь. Жду звонка.
«Автор нуждается в первом читателе. И это должен быть благожелательно настроенный читатель. И этот читатель должен обладать изрядной выдержкой и чувством такта».
Л. Горинцев: «Надо ли быть компетентным, если пишешь книгу?»
Этот простой вопрос ненадолго поверг Костю в состояние столбняка. Ответ очевиден и не предполагает разночтений: надо. Автор обязан быть компетентным. «А сможешь ли ты, – спросил себя Егоров, – быть компетентным в том, о чем собираешься рассказать людям? И дело не в технических деталях. Дело в мироустройстве, во взаимоотношениях людей и их душ.
Есть у тебя эта уверенность? Сможешь быть компетентным, когда начнешь писать?»
«Пусть рука не останавливается. Если вы сели за письменный стол, не имеет значения – на десять минут или на час. Не останавливайтесь. Если через восемь минут к вашим ногам шлепнется бомба, а вы планировали творить еще две минуты, не обращайте на нее внимания. Пишите – и все!»
Писатели, в отличие от критиков и литературоведов, с трудом представляют себе, как технически должен строиться литературный процесс. Во всяком случае, у Кости сложилось такое ощущение. Все их рекомендации были расплывчаты, неконкретны; они не выдавали, в чем тайна, фишка: не знали... но, скорее, не хотели раскрывать. Из их полуслащавых мемуаров о ремесле он так и не смог почерпнуть, откуда берутся образы, сюжеты; как сочинять диалоги, чтобы они не выглядели нелепыми или искусственными; как должна строиться описательная часть, неважно, природа это либо внешность человека.
Словом, дельных советов и приемов литературного труда в такого рода исследованиях было минимум. Зато отвлеченной болтовни с изрядным оттенком самолюбования – хоть отбавляй. На десятках страниц рассказывалось, как писатель N во время работы над популярным циклом романов о приключениях спецназовцев американской армии в стране эльфов и колдунов познакомился со своей будущей женой, какие рестораны они посещали, чем закончилась мимолетная интрижка с подругой (сестрой, мамой) будущей жены. Сколько галлонов кофе употребил и какое количество улиц маленького уютного французского предместья обошел бессонными ночами современный русский классик-эмигрант, пока создавал знаменитый роман-эпопею о судьбах нескольких поколений московской семьи на фоне исторических событий, происходящих в России. Какие видения посещали одного суперпопулярного литератора, когда он вымучивал дилогию о вурдалаках, живущих среди нас. Какие кулинарные рецепты в ходу у плодовитой писательницы, любящей мопсов, трафаретные персонажи и туповатые сюжеты и пытающейся убедить читателя, что свои детективные шедевры она по-прежнему ваяет сама. Сколько вина и водки выпил тот-то, причем возлияния ни в малейшей степени не отразились на качестве произведения. В каких странах (и борделях этих стран) побывал такой-то, и как поездки обогатили его опус, наполнив яркими живыми красками... Каким нетривиальным образом готовился этот к написанию книги о сексуальных меньшинствах, их жизни и взаимоотношениях...
«М-да, – подумал Костя о последнем. – Помнится, в восьмидесятых годах прошлого века Илья Штемлер, готовясь написать роман ‘‘Таксопарк’’, полгода проработал таксистом. К вопросу о компетенции. Даже если сочиняешь бред под названием ‘‘Голубое и розовое’’, должен быть спецом в вопросе».
Словом, Егоров читал все подряд, очень внимательно и вдумчиво, а все ненужное отсеивалось. Процесс был отлажен и не давал сбоев.
На шестой день он случайно в одной из статей наткнулся на понятие, которое искал. Читая и перечитывая слово из трех слогов, Костя вновь подумал: Бог мне помогает.
Он немедленно раскрыл Словарь терминов.
«Пастораль (от лат. pastoralis – пастушеский).
Жанровая разновидность европейской литературы XIV–XVII вв., связанная с идиллическим мировосприятием. В переносном значении слово «пастораль» обычно имеет иронический оттенок и означает состояние нежности, тишины, покоя, умиротворения, однако с долей приторной слащавости».
«Только не у меня, – подумал Костя. – Пастораль – вот жанр моего романа. Но никакой слащавости. Скорее, наоборот».
«Поешь», – сказал желудок. Больная голова поддержала.
«Отстаньте, – сказал Костя, – отвалите. Некогда». Подготовительный период начал его утомлять, уже хотелось его завершить, но Костя пока не ощущал себя подготовленным.
И он продолжал читать. Продолжал готовиться, время от времени думая с тревогой: как бы не испортить чистоту того, что жило в душе, чужим влиянием, правилами, дыханием чужого творчества... Испортить, исказить было нельзя. Никак нельзя.
Костя не ограничился Интернетом и несколько дней зачем-то ездил в библиотеки, беседовал с пронафталиненными старушками, которые, кажется, участвовали в изгнании из Москвы Наполеона (в крайнем случае – дружили с Распутиным), а последние лет восемьдесят – сто жили прямо тут, в библиотеке под растрескавшимся столом с облупившейся бордовой табличкой на ржавом штыре «Говорите вполголоса». (Он сразу вспомнил фразу из номера сочинской команды КВН в исполнении неподражаемого Миши Галустяна: «Потому что тишина должна быть в библиотеке!») Здесь был другой мир, другой запах; другой свет падал из окна даже в пасмурный день: желтый и абсолютно библиотечный, с летающей пылью. Это было царство «ботаников» – количество посетителей колебалось от трех до десяти, и все в очках. «Нормальные люди, – думал Егоров, – всю необходимую информацию давно добывают посредством Интернета».
Старушки скучали и очень старались помочь Косте, но то, что ему рекомендовалось, либо он уже отрыл в Интернете, либо не соответствовало его устремлениям.
Не довольствуясь теми словарями и справочниками, которыми обложил себя дома, в книжных он приобрел еще несколько, потом заехал к матери и «подчистил» у нее все, что было, воспользовавшись ее отсутствием. В результате около десятка словарей оказались в двух экземплярах.
Пятого марта позвонила Оксана. Сказала, что со дня на день вернется: маме значительно лучше.
«Не затягивайте процесс подготовки к написанию художественного произведения. Как только почувствовали зуд в кончиках пальцев, отбросьте все, садитесь и начинайте работать».
Удивительно. Он прочел эту фразу в ночь с четвертого на пятое. Зуд в кончиках пальцев Костя ощущал уже несколько дней, но толчок к началу работы дал звонок жены. Егоров понял, что должен начать писать до ее приезда, хотя вряд ли смог бы внятно ответить на вопрос, почему.
Он поел, покормил изрядно исхудавшего за десять дней, подрастерявшего оптимизм и обиженного на хозяина Фолианта, побрился и сел за компьютер. Кот вспрыгнул на диван и улегся между словарями и справочниками; с его позиции был прекрасно виден экран монитора.
Войдя в файл РАЗНОЕ, Егоров перечитал написанное ранее, потом повернулся и погрозил пальцем Фолианту, который внимательно следил за действиями хозяина:
– Только попробуй проболтаться...
Фолиант зевнул и махнул на него лапой.
Пора, сказал себе Костя.
* * *
Яркий свет полоснул по глазам, и Ольга, зажмурившись на мгновение, открыла их.
В нескольких сантиметрах от ее лица, над травой, неторопливо перебирался с цветка на цветок большой тяжелый шмель – с коричневой попой, желтым брюхом и толстыми мохнатыми лапами. Выражение его лица было очень сосредоточенным. Он сучил лапками, надолго зарываясь лицом в каждый цветок; желтое брюшко время от времени уморительно подрагивало. Гудения шмеля Ольга не слышала.
Впрочем, она не слышала ни единого звука вокруг. На мгновение представив себе, что оглохла, она не испугалась и даже не расстроилась: мало осталось в мире того, подумала она, что мне хотелось бы слышать.
Запахов она не чувствовала тоже. Голова была восхитительно пустой и не болела, хотя, кажется, выпила она прошлой ночью немало. Несмотря на то что Ольга лежала на лесной поляне прямо на траве (и, скорее всего, проспала здесь несколько часов), она не замерзла. Дискомфорт она ощущала лишь от затекших рук и ноги; следовало пошевелиться, но заставить себя сделать это она пока не могла.
Некоторое время она наблюдала за работой деловитого шмеля, притворяющегося, что ему безразлична самка человека, которая разлеглась на его территории и, между прочим, наверняка подавила собой не один десяток цветов, столь необходимых шмелю в его работе. Изменить-то он все равно ничего не мог. Она вдруг ощутила неловкость оттого, что разлеглась здесь, мешая кому-то трудиться. Ольга решила, что попытается немедленно подняться. Именно это она сказала шмелю – мысленно, разумеется. Он был недоволен, но старался скрыть раздражение и продолжал свою работу в отдалении от самозваной варварши.
Постепенно слух и обоняние начали возвращаться к ней, будто кто-то медленно поворачивал регулятор громкости от минимума до нормы. Орали лесные птицы, радуясь солнцу; неподалеку стрекотал кузнечик. Аромат травы и клевера был пряный; к нему примешивался едва уловимый запах пота. Неприкрытые части тела, особенно ноги, стали вдруг невыносимо чесаться: ну конечно, прошедшей ночью у местных комаров был пир духа, им, вероятно, давно не предоставляли такой шикарный и беспомощный «тортик».
Следом за этим она ощутила отвратный вкус во рту.
Над ней кто-то деликатно кашлянул. На всякий случай она снова прикрыла глаза и лежала без движения, хотя очень хотелось выпрямить одну руку, выпростать из-под головы вторую и пошевелить ногой.
– Что происходит? – спросил знакомый, чуть хрипловатый мужской голос. – Почему она здесь? Давно вы ее нашли?
– С полчаса, наверное, – ответил другой голос, принадлежащий мужчине постарше.
– А почему... – заорал было первый, но немедленно перешел на громкий шепот, – почему, твою мать, дядя Женя, эта женщина до сих пор не на корабле, в своей каюте, а в лесу, на траве?! Хочешь, чтобы она застудила себе что-нибудь по женской части?! Как ты можешь, дядя Женя? Как такое вообще возможно?!
– Вадим Юрьевич...
– Где тот мудозвон, который ее нашел? Это он прибежал за мной?
Дядя Женя помолчал.
– Матрос Петя Шалашкин, – сказал он сухо. – Я отправил его назад, на судно.
– Предусмотрительно... – Тон Вадима стал угрожающим.
– На том стоим, хозяин.
– Я ведь просил тебя! Так меня не называть!!
– Мы одни. Ольга не в счет: она спит и не слышит. Увольнять никого не нужно. Ночи сейчас теплые, ничего с ней не случится.
– А если... – снова заорал Вадим, забывшись, – и снова быстро перешел на шепот, – если б ее кто увидел здесь? Пьяную, беспомощную... Сколько шпаны ночами по округе болтается, обкуренные через одного. Сам не знаешь?!
– Шалашкин позвонил мне сразу, как только нашел ее. Я прибежал, был здесь безотлучно, пока он слетал за вами. Он наткнулся на нее случайно, понимаете? Никто не думал, что она забредет сюда, мы искали совсем в другом месте.
– Я спросил...
– Я слышал. Извините. От шпаны мы бы ее не защитили. И ни от кого бы не защитили. Мы понятия не имели, куда ее понесет!
Помолчали. Потом Вадим сказал безадресно:
– Урою. Идиоты, дебилы. Поубиваю.
– Меня, – сказал дядя Женя. – Я не углядел. Виноват только я.
– Да пошел ты, дядя Женя!
Ольга открыла глаза и подмигнула шмелю. Тот замер на цветке. Несомненно, он все слышал и был вне себя от возмущения: как она могла доставить столько беспокойства двум – а скорее, гораздо большему числу! – важным и серьезным самцам!
Она вздохнула и пошевелилась.
Вадим немедленно присел перед ней на корточки и заглянул в лицо. Она вспомнила фразу, сказанную им при второй встрече: «Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Самый богатый человек на этом побережье!»
– Как ты себя чувствуешь? – Выражение его лица было почти беспомощным. Как у Мамонтенка, потерявшего маму.
– Я жива... видишь?.. – слова прозвучали не вполне внятно. – Нельзя так, Вадим. Действительно, никто не виноват.
– Ты все слышала? – спросил Вадим.
Она не ответила, а он поднял голову и ледяным взглядом смерил капитана. Вадим действительно терпеть не мог, когда его при посторонних называли хозяином. Да и не только при посторонних. «Вы не рабы, – говорил он дяде Жене и ребятам из команды. – Вы – мои сотрудники. Так же, как те, что работают в нескольких моих офисах здесь и в России. Я для вас начальник, шеф, босс, патрон... Но не хозяин. Еще раз услышу – дам по шее. Рука тяжелая, знаете сами». Единственным человеком, от которого Вадим Юрьевич терпел этот титул, был дядя Женя. Ему по шее не дашь... можно получить сдачи.
– Встать можешь, Оля?
– Попробую. – Она вытянула руки и ожесточенно почесала сначала одну ногу, потом вторую.
Подняться Ольге Вадим не дал. Вдруг словно опомнившись – да что это я? – он легко подхватил ее на руки и прижал к себе, как драгоценнейшую ношу, дохнув ароматом хорошего кубинского табака. Она ойкнула и прикусила губу: болезненно отходили затекшие руки и нога. Ей не хотелось быть притиснутой к его мускулистой груди, поэтому она негромко сказала:
– Ты делаешь мне больно, – и немного отодвинулась.
Поглядела на дядю Женю. Капитан смотрел в сторону и жестко ухмылялся под усами.
Просить Вадима поставить ее на землю было бессмысленно; к тому же она не хотела сейчас раздражать его; необходимо, чтобы отрицательные эмоции, направленные на подчиненных, поутихли.
И они пошли через лес, мимо заброшенной лесопилки. Вадим с Ольгой на руках впереди, дядя Женя чуть сзади. Все молчали. Ее покусанные ноги невыносимо зудели, но она терпела.
Когда лес кончился и они шли через виноградники, Ольга ощутила, что руки Вадима едва заметно дрожат.
– Ты устал, – сказала она. – Отпусти меня.
Он упрямо помотал головой и продолжал нести ее до самого города. Только на окраине поставил на ноги и позволил идти самой. Она тут же наклонилась, почесала ноги и даже тихонько взвизгнула от удовольствия.
Ольга чувствовала себя виноватой, а она очень этого не любила. Когда вчера... нет, сегодня ночью она сбежала с приема, то никак не предполагала, что ее станут искать... да и вообще заметят ее исчезновение. Разве что Вадим. Но его внимания жаждали три девицы – одна шикарнее и фотомоделистее другой, с ними Ольга и не помыслила бы соперничать.
«Сколько сейчас времени?» – внезапно подумала она. Часы оставила вчера в каюте, предполагая туда вернуться, да так за ними и не зашла, когда сбежала с приема. Спрашивать у мужчин не хотелось. Судя по полному отсутствию людей на улицах, очень рано: часов пять, наверное.
Они вышли на набережную. Издалека было видно, как на «Святой Терезе» суетятся матросы: приводят все в порядок после ночного нашествия. Увидев подходящих хозяина судна, капитана и женщину, которую все искали почти половину ночи, замерли на своих местах. Вадим, Ольга и дядя Женя молча поднялись по трапу. Ольга шла с опущенной головой, ни на кого не глядя: ей было неловко перед ребятами.
Вадим открыл дверь на нижнюю палубу и пропустил ее вперед.
– Спускайся ко мне в кабинет, – сказал он. – Там открыто.