– Хорошего вам вечера! – говорю я, одеваясь. – Поздравляю с годовщиной.

Прежде чем она успевает поблагодарить меня, комнату наполняет мужской голос, звучащий из устаревшего автоответчика, что стоит рядом с телефоном.

– Мама, привет. Ты где? Я позвонил просто, чтобы сказать: мы с Фионой уже едем. Должны быть там примерно через час…

Что-то в его тоне заставляет меня пристальнее посмотреть на миссис Грэм. Она опускает глаза, словно пытается избежать моего взгляда.

– Надеюсь, у тебя все хорошо. – В голосе сына слышится беспокойство.

Дверь шкафа все еще открыта. Я заглядываю внутрь, хотя заранее знаю, чего там не увижу. Тон ее сына сообщил мне то, что я упустила.

— Что он со мной сделал?

Миссис Грэм сегодня вечером не идет ужинать в ресторан вместе со своим мужем.

— Ввел вам амитал и ЛСД — это именно ЛСД долго выводится из организма. Я вас расспрашивала. А потом вы уснули глубоким сном и проснулись в подвале дома. Я привезла вас сюда.

Я была там сегодня, сказала она дочери.

— Что я рассказал?

Внезапно я догадываюсь, куда она ходила днем. Представляю, как она наклоняется, кладет букетик, вспоминая их почти сорок два года совместной жизни.

— Не волнуйтесь. Никто из них не говорит по-английски. Только я. Так что ваши тайны я сохранила. Обычно Датт предусматривает все, но тут он не учел, что болтать вы станете на английском. Я переводила.

Так вот почему я все слышал дважды.

В шкафу с одной стороны висят три предмета верхней одежды: плащ, одна легкая куртка и одна потеплее – шерстяная. Это все женские вещи.

— Что я наговорил?

Другая половина шкафа пуста.

— Успокойтесь. Мне это было не интересно, но Датт остался доволен.

Глава 18

— Не думайте, что я этого не оценил, но все же почему вы пошли на это ради меня?

6 декабря, четверг

— Датт мерзкий человек. Я ни за что не стала бы помогать ему, к тому же это я привела вас в тот дом и чувствовала себя в ответе за вас.



— И?..

Вы боретесь со своим любопытством, верно?

— Расскажи я ему все, что вы на самом деле наговорили, он вкатил бы вам еще амфетамин, чтобы узнать еще и еще. Амфетамин — опасный препарат, чудовищный. Мне бы не доставило удовольствия смотреть на это.

Несколько минут назад вы забрали посылку. Упаковка не выдает информации о ее содержимом. Крепкий белый пакет с прочными ручками – самый обычный, без фирменного знака – набит папиросной бумагой, защищающей от повреждения лежащий внутри предмет.

— Спасибо. — Потянувшись, я взял ее за руку, и она прилегла рядом со мной на кровать. И сделала это без всякого кокетства и ужимок, скорее дружеский, чем сексуальный жест. Она прикурила сигарету и протянула мне пачку и спички.

— Прикуривайте сами, чтобы было чем занять руки.

Посылку вам отдал парень, который живет в небольшом многоквартирном доме. Наверно, вы даже толком и не взглянули на него, когда он вручал вам пакет. Сам он – неразговорчивый тип, расписываться вам не пришлось: товар уже был оплачен, чек отправлен покупателю по электронной почте.

— Что я сказал? — небрежно спросил я. — Что я такого сказал, чего вы не стали переводить Датту на французский?

Быстро шагая по 6-й авеню, вы, вероятно, убеждаете себя, что это вовсе не вмешательство в чужую личную жизнь. Вам не придется срывать печать или отдирать скотч, потому что ни того, ни другого на упаковке нет. Остановившись на очередном светофоре, вы можете просто отвернуть несколько слоев папиросной бумаги и посмотреть, что под ней. Никто ни о чем не догадается, возможно, говорите вы себе.

Пакет довольно увесистый, но не оттягивает руку.

— Ничего, — мгновенно ответила Мария. — И не потому, что вы этого не говорили, а потому, что я этого не слышала. Ясно? Мне наплевать на то, кто вы такой и чем зарабатываете на жизнь. Если вы заняты чем-то незаконным или опасным, это ваши проблемы. На мгновение я ощутила ответственность за вас, но почти уже избавилась от этого чувства. Завтра можете выдумывать какую угодно ложь, уверена, вы с этим отлично справитесь.

— Это надо расценивать как отказ?

Вы от природы любознательны и попеременно то идете на риск, то его избегаете. Которая из этих сторон возобладает в вас сегодня?

Мария повернулась ко мне.

Вам нужно будет увидеть содержимое этого пакета, но только на условиях, оговоренных в моем кабинете.

— Нет.

Вам было сказано, что это установочные сеансы, но фундамент, что мы закладываем, состоит не из одного пласта.

Она придвинулась и поцеловала меня.

Порой проверочный тест настолько незначительный и неявный, что вы даже не догадываетесь, что вас тестируют.

— Пахнешь вкусно. Чем пользуешься?

Порой отношения, которые, как кажется на первый взгляд, проникнуты заботой и вниманием, таят в себе скрытые опасности.

— «Agony». Дорогие духи, но мало кто может устоять перед их ароматом.

Порой психотерапевт, выманивающий ваши тайны, самый большой секрет хранит в своем кабинете.

Я все пытался понять, не разыгрывает ли она меня, но так и не смог. Она явно была не из тех девушек, что дают подсказку улыбкой.

* * *

Она встала и оправила платье.

— Нравится платье? — спросила она.

Вы приходите в мой врачебный кабинет на четыре минуты позже назначенного времени. Вы запыхались, но силитесь это скрыть, стараясь дышать часто и неглубоко. Ваши волосы собраны на голове в узел, из которого выбилась одна прядь; на вас черные джинсы и простенький черный топ. Как ни странно, я разочарована, что сегодня вы не удивили меня своим нарядом.

— Отличное.

– Здравствуйте, доктор Шилдс, – приветствуете вы меня. – Простите за опоздание. Я работала, когда вы прислали сообщение.

Вы опускаете на пол свой чемоданчик и протягиваете мне пакет. Вид у вас не виноватый, вы не прячете глаза.

— А какая одежда тебе нравится на женщинах?

— Фартуки. С жирными следами от пальцев, остающимися после приготовления горячих блюд.

На необычную просьбу вы отреагировали более чем безупречно.

— Угу, могу себе представить. — Она затушила сигарету. — Я помогу тебе, если тебе нужна помощь, но не проси слишком много и помни, что я связана с теми людьми и у меня только один паспорт. Французский.

Согласились мгновенно. Не задали ни одного вопроса. Задачу перед вами поставили в последний момент, но вы не раздумывая принялись ее выполнять.

Теперь завершающий этап.

Интересно, а не намек ли это на то, что я разболтал под действием наркотика, подумал я, но промолчал.

Она посмотрела на часики.

– Вам любопытно, что в пакете?

Вопрос задан беспечным тоном, без малейшего намека на укоризну.

— Уже очень поздно. — И вопросительно взглянула на меня. — Здесь только одна кровать, и мне надо где-то спать.

Я подумывал, не закурить ли, но положил пачку на прикроватный столик и подвинулся.

Сдержанно рассмеявшись, вы говорите:

— Устраивайся, но сна не гарантирую.

– Ну да, я полагала, может быть, пара книг?

— Ой, не изображай из себя героя-любовника а-ля Жан-Поль, это не в твоем стиле.

Реакция естественная, спонтанная. Вы не отводите взгляд. Не крутите на пальце свои серебряные колечки. Не выказываете признаков смущения.

Вы совладали со своим любопытством. Продолжаете оправдывать доверие.

Она стянула через голову хлопковое платье.

— А какой мой стиль? — раздраженно буркнул я.

Теперь на вопрос, который не давал вам покоя последние двенадцать кварталов, вы можете получить ответ.

Из пакета аккуратно извлекается статуэтка сокола – из муранского стекла, в котором застыли мелкие золотые листочки. Голова у сокола холодная и гладкая.

— Задай этот вопрос утром. — Она выключила свет, оставив работать радио.

– Вот это да, – восклицаете вы.

– Подарок для мужа. Подойдите, потрогайте.

Вы колеблетесь. Морщите лоб.

Глава 10

– Он вовсе не такой хрупкий, как кажется, – заверяю я вас.

Вы проводите пальцами по стеклу. Сокол будто взмахивает крыльями, готовясь взлететь – застывший сгусток динамической энергии.

Я остался в квартире Марии, но на следующий день она вечером съездила ко мне покормить Джо. Вернулась она до грозы, потирая руки и жалуясь на холод.

— Ты поменяла воду и положила ему скорлупу моллюсков? — спросил я.

– Это его любимая птица. У соколов исключительно острое зрение. Они по малейшему колыханию травы на зеленом поле определяют, что там прячется добыча.

– Уверена, он будет в восторге, – говорите вы и, помедлив, добавляете. – Я не знала, что вы замужем.

— Да.

Я отвечаю не сразу, и на ваших щеках проступает румянец.

— Это полезно для клюва, — пояснил я.

– Я всегда смотрю, как вы делаете записи левой рукой, и прежде обручального кольца я у вас не видела, – объясняете вы.

— Знаю. — Мария встала у окна, глядя на быстро темнеющий бульвар. — Это еще с первобытных времен, — продолжила она, не поворачиваясь от окна. — Небо темнеет, ветер начинает срывать шапки, сдувать коробки и мусорные баки, и ты начинаешь думать, что настал конец света.

— Думаю, у политиков другие планы насчет того, как устроить конец света, — заметил я.

– А-а. Вы очень наблюдательны. Камень расшатался, пришлось отдать в ремонт, чтобы закрепили.

— Дождь начинается. Капли огромные, как дождь гигантов. Представь, что ты муравей, а на тебя падает… — зазвонил телефон, — вот такая каплища, — договорила Мария и поспешила к телефону.

Это ложь, но если вы поклялись быть предельно честной, то вам подобного обещания никто не давал.

Кольцо было удалено с пальца, когда Томас признался в измене. По разным причинам оно снова на моей руке.

Трубку она взяла с таким видом, будто это пистолет, который может случайно выстрелить.

Сокол возвращен в пакет и опять обложен папиросной бумагой. Сегодня вечером я лично доставлю его в новое жилище Томаса, куда он переехал несколько месяцев назад.

— Да, — недоверчиво сказала она. — Он здесь. — Потом послушала, кивая и повторяя «да». — Прогулка пойдет ему на пользу. Мы будем на месте примерно через час. — Она с несчастным выражением повернулась ко мне. — Да, — опять повторила она. — Может, вы просто шепнете ему, и тогда я не услышу ваши маленькие тайны, верно? — В трубке послышался возмущенный треск, потом Мария продолжила: — Нам пора собираться, а то опоздаем. — И решительно положила трубку. — Бирд, — сообщила она. — Ваш соотечественник мистер Мартин Лэнгли Бирд жаждет пообщаться с вами в кафе «Блан».

Шум дождя походил на грохот аплодисментов здоровенной толпы.

Никакого особенного повода нет. По крайней мере, сам он ничего не отмечает. Для него это станет сюрпризом.

— Бирд, — пояснил я, — это тот человек, что был со мной в художественной галерее. В артистических кругах о нем весьма высокого мнения.

Порой изящный подарок и впрямь можно использовать как оружие, чтобы произвести предупредительный выстрел.

— Именно это он мне и сообщил, — ответила Мария.

Глава 19

— О, он хороший человек. Бывший морской офицер, сменивший море на богему, не может не быть несколько своеобразным.

6 декабря, четверг

— Жан-Полю он нравится. — Я облачился в выстиранное белье и мятый костюм. Мария отыскала крошечную лиловую бритву, и я побрился миллиметр за миллиметром, смазав порезы одеколоном. Мы вышли из дома как раз в тот момент, как ливень закончился. Консьержка собирала комнатные растения в горшках, стоящие на тротуаре.



— Вы плащ не берете? — спросила она Марию.

— Нет, — ответила она.

Я цепенею, когда доктор Шилдс убирает статуэтку в пакет и говорит, что на сегодня моя миссия окончена.

Я до того оторопела, что не могу вспомнить точную формулировку своего подготовленного вопроса, но все равно с головой кидаюсь в омут.

— Ну, значит, уходите ненадолго, — констатировала консьержка. Поправив очки, она уставилась на меня.

– Э… хотела спросить у вас… – начинаю я, чуть резче и громче, чем обычно. – Все, что я вам рассказываю… вы собираетесь использовать в одной из своих научных работ? Или…

— Возможно. — Мария взяла меня под руку и потащила прочь.

— Дождь снова пойдет, — окликнула консьержка.

Она меня перебивает – чего прежде никогда не делала.

— Да, — сказала Мария.

– Джессика, все, чем вы делитесь со мной, никто другой не узнает. Я никогда не предаю огласке истории болезни своих пациентов, ни при каких обстоятельствах.

— Сильный, — не отставала консьержка. Она подняла очередной горшок и проверяла пальцем почву.

Потом она добавляет, чтобы я не беспокоилась: мне будет заплачено столько же, сколько всегда.

Летние дожди чище зимних. Зимний дождь сильно бьет по граниту, а летний ласково шелестит листвой. Эта гроза налетела стремительно, как неопытный любовник, и так же быстро кончилась. Листья тоскливо поникли, а воздух сиял зелеными отражениями. Летний дождь легко забыть. Как и у первой любви, лжи во благо или лести, в нем нет ничего плохого.

Она наклоняет голову, глядя на пакет, и я понимаю, что мне предложено освободить кабинет.

– Ладно… спасибо, – говорю я.

Бирд с Жан-Полем уже сидели в кафе. Жан-Поль был безупречен, как манекен в витрине магазина, а Бирд выглядел возбужденным и взъерошенным. Прическа скособочена, и бровей почти не видно, будто он побывал вблизи взорвавшегося водонагревателя. Они выбрали столик у перегородки, и Бирд, размахивая пальцем, что-то взволнованно вещал. Жан-Поль помахал нам и прикрыл ухо рукой. Мария засмеялась. Бирд озадачился было, не подшучивает ли Жан-Поль над ним, но потом решил, что нет, и продолжил говорить:

Я иду по ковру с нежным узором, который заглушает мои шаги, у выхода напоследок оглядываюсь на нее и закрываю за собой дверь.

— Простота их утомляет. Обыкновенный треугольник, возмущался тут один из них, будто это и есть критерий искусства. Успех их раздражает. Хоть я почти ничего не зарабатываю на своих работах, это не мешает критикам называть мои работы плохими и считать вызовом приличиям, будто я специально создаю плохие работы, чтобы прослыть несносным. Понимаешь, у них нет ни доброты, ни сочувствия, именно поэтому их и называют критиками. Изначальное значение этого слова «критик» — «придирчивый дурак». Имей они хоть каплю сострадания, то хоть как-то бы его проявили.

Она стоит у окна в ореоле света, низкое солнце окрашивает ее волосы в огненный цвет. На ней облегающий наряд – сиренево-голубой свитер с «хомутом» и шелковая юбка, – подчеркивающий красоту ее гибкой грациозной фигуры. Она абсолютно неподвижна.

— Каким образом? — поинтересовалась Мария.

От такого зрелища у меня перехватывает дыхание.

— Рисуя картины. Именно этим и является живопись — проявлением любви. Искусство есть любовь, критика есть ненависть. Это же очевидно. Видите ли, критик — это человек, восхищающийся художниками, поскольку сам хотел бы стать живописцем, но которому наплевать на картины, — именно поэтому он художником и не является. Художник же, с другой стороны, обожает картины, но не любит художников. — Покончив с этой проблемой, Бирд помахал официанту. — Четыре больших со сливками и спички.

Я выхожу из здания и иду по тротуару в сторону метро, думая о том, как на основе нескольких фактов – отсутствие обручального кольца на руке; пустой стул напротив нее во французском ресторане; жест, похожий на тот, каким смахивают слезу, – я сделала неправильный вывод, решив, что, возможно, ее муж умер. Подобно тому, как я ошиблась насчет мужа миссис Грэм, сочтя его живым.

— Я хочу черный, — заявила Мария.

— Я тоже предпочитаю черный, — поддержал ее Жан-Поль.

Я спускаюсь в метро и, ожидая на платформе поезда, поглядываю на мужчин вокруг – пытаюсь представить, каким должен быть избранник доктора Шилдс. Высокий, в хорошей физической форме, как и она? Возможно, на несколько лет старше нее, блондин с добрыми глазами, в уголках которых собираются морщинки, когда он улыбается. Все еще по-юношески привлекателен, но, в отличие от нее, не притягивает к себе повторных взглядов.

Бирд, негромко фыркнув, посмотрел на меня.

Наверно, вырос на Восточном побережье, учился в элитной частной школе, например, в Эксетере, потом окончил Йельский университет. Возможно, там они и познакомились. Он из тех, кто умеет ходить под парусом и играть в гольф, но не сноб.

— Вам тоже черный?

В мужья она наверняка должна бы выбрать более компанейского человека – чтобы тот дополнял ее сдержанную спокойную натуру. И если он, накачавшись пивом, начинал бы буянить во время игры в покер со своими приятелями, она обуздывала бы его порывы.

— Да нет, со сливками вполне устроит, — ответил я.

Бирд кивнул, одобряя лояльность соотечественника.

Интересно, у него действительно день рождения, или они из тех романтических пар, которые любят удивлять друг друга заботливо выбранными подарками?

Конечно, не исключено, что я опять бог весть что себе навоображала.

— Два больших со сливками и два маленьких черных, — заказал он официанту.

Официант поправил подставки для пивных кружек, собрал старые чеки и порвал. Когда он ушел, Бирд наклонился ко мне.

Эта мысль поразила меня, как гром. У платформы с визгом тормозит поезд, а я все думаю: что если я неверно истолковала нечто более важное, чем косвенные факты, касающиеся мужа доктора Шилдс?

Где это видано, чтобы за простое поручение, на выполнение которого ушли считанные минуты, заплатили триста долларов? Или все-таки это было не простое поручение?

— Я рад. — Он оглянулся, желая убедиться, что Мария с Жан-Полем его не слышат. Те беседовали друг с другом. — Рад, что вы пьете кофе со сливками. Черный вреден для нервной системы, слишком крепкий. — Он заговорил еще тише, едва ли не шепотом: — Потому они тут все так любят спорить.

Когда кофе принесли, Бирд расставил чашки на столе, разложил сахар и взял счет.

«Проект, в котором вы участвуете, из сферы научного эксперимента переходит в область исследования морально-этических принципов в контексте реальной жизни», сказала мне доктор Шилдс при нашей первой личной встрече.

Что если это поручение было моим первым экзаменом? Может быть, следовало выразить протест, когда доктор Шилдс заверила меня, что заплатит мне, как обычно?

— Позволь мне заплатить, — сказал Жан-Поль. — Это ведь я всех пригласил.

— Не в этой жизни! — отрезал Бирд. — Предоставь это мне, Жан-Поль. Я знаю, как обращаться с такими вещами, это моя часть корабля.

Толпа с платформы хлынула в подъехавший поезд, и меня вместе со всеми заносит в вагон. Я захожу одной из последних, держа перед собой саквояж. Двери, сдвигаясь, легонько задевают меня по спине.

Мы с Марией бесстрастно переглянулись. Жан-Поль пристально смотрел на нас, пытаясь определить наши взаимоотношения.

Внезапно я чувствую, как что-то затягивается на моей шее.

Бирд наслаждался снобизмом использования в речи французских фраз. Всякий раз, когда он переходил с французского языка на английский, я точно знал — он делает это лишь ради того, чтобы вставить длиннющую французскую фразу, многозначительно кивая с важным видом, будто мы с ним единственные, кто понимает французский.

Край палантина, что дала мне доктор Шилдс, застрял между дверями.

Моя рука взлетает к шее. Хватая ртом воздух, я пытаюсь ослабить петлю.

— Вы интересовались тем домом, — сказал Бирд, воздев палец. — У Жан-Поля есть отличные новости.

— Какие именно?

Двери резко открываются, я выдергиваю палантин.

— Судя по всему, дорогой, есть какая-то тайна, связанная с вашим другом Даттом и этим домом.

– Ничего, не больно? – участливо спрашивает женщина, стоящая напротив меня.

— Он мне не друг! — отрезал я.

Все еще тяжело дыша, я мотаю головой. Чувствую, как в груди заходится сердце.

3) Люди говорят: (Андрюша недавно и тот сказал) что они не знают, в чем закон жизни или Бога. И они точно не знают и сомневаются. А происходит это от того, что они верят, полуверят, во что-нибудь нелепое, как Троица, церковь, наука и т. п. и, чувствуя противоречие между законом Бога и своей верой, сомневаются и в том и в другом. Они поступают так, как поступил бы человек, поставивший себе перед глазами доску и потому не видящий того, что перед ним.

Я начинаю разматывать с шеи палантин и только тогда осознаю, что забыла его вернуть.

— Конечно-конечно, — раздраженно фыркнул Бирд. — Это чертово местечко — всего лишь бордель, что ж еще…

4) Только при понимании жизни в исполнении воли пославшего получает смысл смерть и жизнь загробная.

— Это не бордель, — возразил Жан-Поль с таким видом, будто уже это объяснял. — Это maison de passe. То есть дом, куда приходят уже с девицей.

Поезд набирает скорость, лица на платформе расплываются, мы устремляемся в темный туннель.

Возможно, экзаменом была вовсе не оплата, а палантин: доктор Шилдс хотела проверить, оставлю я его себе или нет.

— Оргии, — сказал Бирд. — Они устраивают там оргии. Жан-Поль говорил, там жуткое дело что творится. Наркотик, называемый ЛСД, порнографические фильмы, сексуальные шоу…

Не исключено, что «исследование морально-этических принципов в контексте реальной жизни» началось еще с лака для ногтей. Возможно, все эти подарки – продуманные эксперименты с целью понаблюдать за моей реакцией.

Жан-Поль продолжил:

И тут я вспомнила кое-что еще: доктор Шилдс не назначила время нашей следующей встречи.

— Там есть приспособления для всякого рода извращений. Скрытые камеры и даже подобие пыточной, где устраивают спектакли…

[25 июня.] Вчера 24 Июня 93. Яс. Пол. Думал: 1) Представил себе людей, для полноты мужчину и женщину — мужа жену, брата сестру, отца дочь, мать сына — богатого класса, кот[орые] живо поняли грех жизни роскошной и праздной среди нищеты и задавленности трудом народа и ушли из города, отдали кому-нибудь, так или иначе избавились от своего излишка, оставили себе в бумагах скажем 150 р. в год на двоих, даже ничего не оставили, а зарабатывают это каким-либо мастерством — положим рисование на фарф[оре], переводы хороших книг, и живут в деревне, в середине русской деревни, наняв или купив себе избу и своими руками обрабатывая свой огород, сад, ходят за пчелами, и вместе с тем подавая помощь сельчанам медицинскую, насколько они знают, и образовательную — учат детей, пишут письма, прошения и т. п. Казалось бы, чего лучше такой жизни. Но жизнь эта будет адом и сделается адом, если люди эти не будут лицемерить, лгать, если они будут искренни. — Ведь если люди эти отказались от тех выгод и радостей, украшений жизни, к[оторые] им давали и город и деньги, то сделали они это только п[отому], ч[то] они признают людей братьями, равными перед Отцом — неравными по способностям, достоинствам, если хотите, но равными в своих правах на жизнь и всё то, что она может дать им. Если возможно сомненье о равенстве людей, когда мы их рассматриваем взрослыми, с отдельным прошедшим каждого, то сомненья этого уже не может быть, когда мы видим детей. Почему этот ребенок будет иметь все заботы, всю помощь знания для своего физического и умственного развития, а этот прелестный ребенок, с теми же и еще лучшими задатками, сделается рахитиком, вырожденным, полукарликом от недостатка молока и останется безграмотным, диким, связанным суевериями человеком, только грубой рабочей силой? Ведь если люди эти уехали из города и поселились жить так, как они живут в деревне, то только потому, что они не на словах , но на деле верят в братство людей и хотят, если не осуществить, то осуществлять его в своей жизни. И эта-то попытка осуществления должна, если только они искренни, должна привести их в ужасное, безвыходное положение. С своими с детства приобретенными привычками порядка, удобства, главное, чистоты, они, переехав в деревню и наняв или купив избу, очистили ее от насекомых, может быть, даже сами оклеили ее бумажками, привезли остатки мебели, не роскошной, а нужной: железную кровать, шкаф, письменный столик. И вот они живут. Сначала народ дичится их: ожидает, как и от всех богатых, насилием ограждения своих преимуществ, и потому не приступает к ним с просьбами и требованиями. Но вот понемногу настроение новых жителей уясняется: сами они вызываются служить безвозмездно, и самые смелые, назойливые люди из народа опытом узнают, что новые люди эти не отказываются, и можно поживиться около них. И вот начинаются заявления всякого рода требований, кот[орых] становится всё больше и больше. Начинается как бы рассыпание и разравнивание возвышающегося над общим уровнем зерна до тех пор, пока не будет возвышения. Начинаются не только выпрашивания, но и естественные требования поделиться тем, что есть лишнего против других. И не только требования, но сами поселившиеся в деревне люди, войдя в близкое общение с народом, чувствуют неизбежную необходимость отдавать свои излишки там, где есть крайняя нужда. Но мало того, что они чувствуют необходимость отдавать свой излишек до тех пор, пока у них останется то, что должно быть у всех, т. е. у среднего — определения этого среднего, того, что должно бы быть у всех, нет никакого, —и они не могут остановиться, п[отому] ч[то] всегда вокруг них есть вопиющая нужда, а у них излишек против этой нужды. Казалось бы, нужно удержать себе стакан молока, но у Матрены двое детей, грудной, не находящий молока в груди матери, и 2-летний, начинающий сохнуть. Казалось, подушки и одеяло можно бы удержать, чтобы заснуть в привычных условиях после трудового дня, но больной лежит на вшивом кафтане и зябнет ночью, покрываясь дерюжкой. Казалось, можно бы удержать чай, пищу, но ее пришлось отдать странникам, ослабевшим и старым. Казалось, можно бы удержать хоть чистоту в доме. Но пришли нищие мальчики, и их оставили ночевать, и они напустили вшей, кот[орых] они только что с трудом вычесали, придя от больного.

— Для мазохистов, — закончил Бирд. — Для всяких ненормальных, вы понимаете?

Меня охватила паника. Неужели я провалила испытания и больше ей не нужна?

Мне казалось, я по-настоящему заинтересовала доктора Шилдс, ведь она даже прислала мне сообщение в День благодарения. Но, возможно, сегодня она поняла, что ошиблась во мне.

— Конечно, он понимает, — сказал Жан-Поль. — Всем, кто живет в Париже, отлично известно, насколько распространены такие вечеринки и представления.

Нельзя остановиться, и где остановиться? Только те, кот[орые] не знают совсем того чувства сознания братства людей, вследствие к[оторого] эти люди приехали в деревню, или к[оторые] так привыкли лгать, что и не замечают разницу лжи от истины, скажут, что есть предел, на кот[ором] можно и должно остановиться. В том-то и дело, что предела этого нет, что то чувство, во имя к[оторого] делается это дело, таково, что предела ему нет, что если есть ему предел, то это значит только то, что этого чувства совсем не было, а б[ыло] одно лицемерие. Продолжаю себе представлять этих людей. Они целый день работали, вернулись домой. Кровати у них уже нет, подушки нет, они спят на соломе, к[оторую] достали, и вот, поев хлеба, легли спать. Осень, идет дождь с снегом. К ним стучатся. Могут ли не отпереть? Входит человек,⁹² мокрый и в жару. Что делать? Пустить ли его на сухую солому? Сухой больше нет. И вот приходится или прогнать больного и положить его мокрого на полу, или отдать свою солому и самому, п[отому] ч[то] надо где-нибудь спать, лечь с ним.

Я достаю телефон и большим пальцем начинаю набирать сообщение: «Привет!»

— Лично я не знал, — заявил Бирд. Жан-Поль промолчал. Мария предложила всем сигареты и спросила Жан-Поля:

— Какой пришла вчера лошадь Пьера?

Я мгновенно стираю слово: слишком фамильярно.

⁹³ Но и этого мало: приходит человек, кот[орого] вы знаете за пьяницу и развратника, к[оторому] вы несколько раз помогали и к[оторый] всякий раз пропивал то, что вы ему давали, приходит теперь с дрожащими челюстями и просит дать ему 3 р., кот[орые] он украл и пропил и кот[орые] если он не отдаст, его посадят в тюрьму.⁹⁴ Вы говорите, что у вас только и есть 4 р., и они необходимы вам завтра для уплаты. Тогда пришедший говорит: «да, это значит, всё только разговоры, а когда дело до дела, то вы такие же, как и все: пускай погибает тот, кого мы на словах считали братом, только бы мы были целы».

— У одного их приятеля есть скаковая лошадь, — пояснил мне Бирд.

«Уважаемая доктор Шилдс…».

— Ясно, — ответил я.

А это слишком официально.

Как тут поступить? Что сделать? Положить лихорадочного больного на сыром полу, а самим лечь на сухое, еще хуже не заснешь. Положить его на свою постель и лечь с ним: заразиться и вшами и тифом. Дать просящему последние 3 рубля, значит остаться завтра без хлеба. Не дать, значит, как он и говорит: отречься от того, во имя чего живешь. Если можно остановиться здесь, то почему не остановиться было раньше. Почему было помогать людям? Зачем отдавать состояние, уходить из города? Где предел? Если есть предел тому делу, кот[орое] ты делаешь, то все дело⁹⁵ не имеет смысла, или имеет только один ужасный смысл лицемерия.

— Никакой, — поморщился Жан-Поль.

И я останавливаюсь на нейтральном варианте: «Доктор Шилдс».

— Значит, я потеряла сотню новыми, — констатировала Мария.

Нельзя, чтобы в моем послании читалось отчаяние, оно должно быть деловым.

Как тут быть? Что делать? Не остановиться, значит погубить свою жизнь, завшиветь, зачахнуть, умереть, и без пользы как будто. Остановиться, значит отречься от всего того, во имя чего делаешь то, что делаешь, во имя чего делал что-либо доброе. И отречься нельзя, п[отому] ч[то] ведь это не выдумано мною или Христом, что мы братья и должны служить друг другу; ведь это так. И нельзя вырвать этого сознания из сердца человека, когда оно вошло в него. Как же быть? Нет ли еще какого выхода? И вот представим себе, что люди эти, испугавшись того положения, в кот[орое] их ставила их необходимость жертвы, приводящей к неизбежной смерти, решили, что их положение происходит от того, что средства, с кот[орыми] они пришли на помощь народу, слишком малы, и что этого не б[ыло] бы и они принесли бы большую пользу, если б у них б[ыло] много денег.

— Глупость какая, — кивнул мне Бирд.

«Простите, что забыла вернуть вам палантин. Принесу в следующий раз. И не беспокойтесь насчет оплаты за сегодняшний день – вы и без того очень щедры».

— Моя вина, — заметил Жан-Поль.

И вот представим себе, что люди эти нашли источники помощи, собрали большие, огромные суммы денег и стали помогать. И не прошло бы недели, как случилось бы то же самое. Очень скоро все средства, как велики бы они не были, разлились бы в углубления, кот[орые] образовала бедность, и положение осталось бы то же.

— Конечно, твоя, — ответила Мария. — Я на нее даже не взглянула, пока ты не сказал, что она точно победит.

Поколебавшись, я добавляю: «Сейчас вспомнила, что мы не договорились о следующей встрече. У меня гибкий график. Просто дайте знать, когда я вам понадоблюсь. Спасибо, Джесс».

Но мож[ет] б[ыть] есть еще 3-ий выход. И есть люди, кот[орые] говорят, что он есть и состоит в том, чтобы содействовать просвещению людей, и тогда уничтожит[ся] это неравенство. Но выход этот слишком очевидно лицемерный. Нельзя просвещать население, кот[орое] всякую минуту находится на краю погибели от голода, а главное, неискренность людей, проповедующих этот выход, видна уже п[отому], ч[то] не может челов[ек], стремящийся к установлению равенства хотя бы через науку, поддерживать это неравенство всей своей жизнью. Но есть еще 4-ый выход, тот, чтобы содействовать уничтожению тех причин, к[оторые] производят неравенство, содействовать уничтожению насилия, производящему его. И выход этот не может не придти в голову тем искренним людям, к[оторые] будут пытаться в жизни своей осуществлять свое сознание братства людей.

Бирд снова огляделся.

Не дожидаясь, пока меня одолеют сомнения, я отсылаю сообщение и смотрю на телефон в надежде получить мгновенный ответ.

— Вы, — ткнул он в меня пальцем с таким видом, словно мы с ним столкнулись на тропинке среди джунглей, — работаете на немецкий журнал «Штерн».

Ответа нет.

«Если мы не можем жить здесь, среди этих людей, в деревне, должны будут сказать себе те люди, кот[орых] я представляю себе, если мы поставлены в то ужасное положение, что мы неизбежно должны зачахнуть, завшиветь и умереть медленной смертью, или отказаться от единственной нравственной основы нашей жизни, то это происходит от того, что у одних скопление богатств, у других нищета; неравенство же это происходит от насилия, и потому, так как основа всего это насилие, то надо бороться против него». —Только уничтожение этого насилия и вытекающего из него рабства может сделать возможным такое служение людям, при кот[ором] не б[ыло бы] неизбежности жертвы всей своей жизнью. Но как уничтожить это насилие? Где оно? Оно в солдате, в полицейском, в старосте, в замке, к[оторым] запирают мою дверь. Как же мне бороться с ним? Где, в чем? И вот тут-то есть люди, все живущие насилием, и борящиеся с насилием, и насилием же борящиеся с ним. Но для человека искреннего это невозможно. Насилием бороться с насилием, значит ставить новое насилие на место старого. Помогать просвещению, основанному на насилии, значит делать то же самое. Собрать деньги, приобретенные насилием, и употреблять их на помощь людей, обделенных насилием, значит насилием лечить раны, произведенные насилием. Даже в том случае, кот[орый] я представлял себе: не пустить больного к себе и на свою постель и не дать 3 рубля, п[отому] ч[то] я силою могу удержать их, есть тоже насилие. И потому борьба с насилием не исключает необходимости в нашем обществе человеку, желающему жить по братски, отдать свою жизнь, завшиветь и умереть, но при этом борясь с насилием: борясь проповедью ненасилия, обличением насилия и, главное, примером ненасилия и жертвы.

— Я работаю на несколько немецких журналов, — признал я. — Но не надо так громко, я не все указываю в налоговой декларации.

Ничего удивительного. В конце концов, это я работаю на нее. Вероятно, она уже едет к своему мужу, чтобы вручить ему подарок.

— Можете на меня положиться, — ответил Бирд. — Ни гугу.

Может быть, доктор Шилдс ждала от меня более достойной реакции на статуэтку. А моей фантазии хватило только на возглас: «Вот это да!». Мне следовало придумать более умный комментарий.

Как ни страшно и ни трудно положение человека, живущего христианской жизнью среди жизни насилия, ему нет другого выхода, как борьба и жертва — жертва до конца. Надо видеть ту пучину, кот[орая] разделяет завшивевших, заморенных миль[оны] людей с перекормленными, в кружевах, другими людьми, и чтобы заполнить ее, нужны жертвы, а не то лицемерие, которым мы теперь стараемся скрыть от себя глубину этой пропасти.

— Ни гугу. — Я наслаждался старомодной лексикой Бирда.

Глядя на телефон в ожидании ответа от доктора Шилдс, я не сразу заметила значок на экране, сообщавший о том, что на мой номер поступило новое голосовое сообщение. Наверно, доктор Шилдс звонила, когда я была недоступна.

Человек может не найти в себе сил броситься в эту пропасть, но миновать ее нельзя ни одному челов[еку], ищущему жизни. Можно не идти в нее, но так и знать и говорить, а не обманывать себя, не лицемерить. —

— Видите ли, — продолжил Бирд, — когда Жан-Поль передал мне все эти потрясающие сведения насчет дома на авеню Фош, я сказал, что, возможно, вы заплатите ему небольшую сумму, если получите достаточно материала для статьи.

Я хочу прослушать сообщение, но поезд уходит глубже под землю, и связь опять пропадает. Я стискиваю в ладони телефон и, доехав до своей остановки, бегом несусь через турникет и вверх по лестнице. Чемоданчик раскачивается в руке, ударяясь о колено. Мне больно, но я не замедляю бег.

— Возможно, — согласился я.

Да и нет, совсем не так страшна эта пучина. И если страшна, то страшнее те ужасы, к[оторые] предстоят нам на пути мирской жизни.

Я вылетаю на улицу и, остановившись на тротуаре, снова даю команду «прослушать сообщение».

— Готов ручаться — ваше жалованье в бюро путешествий плюс заработки за статьи для журналов… да вы гребете деньги лопатой! — заявил Бирд. — Просто купаетесь в деньгах, а?

Слух неприятно режет звонкий молодой голос, совсем не такой, как у доктора Шилдс, которая каждое слово произносит внятно и отчетливо, с безупречными интонациями.

На днях б[ыли] известия, справедливые ли, нет (в этих случаях любят выдумывать), что адмирал Тройон для соблюдения чести (честь флота, предназначенного на убийство), чести флота, отказал[ся] спастись и как герой (скорее, как дурак) умер с своим кораблем. Ведь умереть от вшей, заразы, нужды, помогая людям и отдавая последнее, меньше шансов, чем умереть на маневрах, на войне.

— Не жалуюсь, — кивнул я.

– Привет, это я, Эми. Я вспомнила кое-что в самолете. Собиралась раньше позвонить, но замоталась. В общем, одна из подружек сказала мне, что доктор Шилдс недавно взяла отпуск. Причина мне неизвестна. Может, у нее грипп или еще что. Надеюсь, я вам помогла. Пока!

— Да уж, наверное, не жалуетесь. Не знаю, где вы их укрываете, чтобы уклониться от уплаты налогов. Под кроватью прячете?

Ведь эти вши, и черный хлеб, и нужда кажутся так страшны. Ведь дно нужды не глубоко, и мы часто, как тот мальчик, кот[орый] с ужасом провисел целую ночь на руках в колодце, в к[оторый] он упал, боимся воображаемой глубины и воды: под мальчиком на поларшина ниже было сухое дно.

Я медленно отвожу телефон от уха и смотрю на него. Затем повторно прослушиваю сообщение.

— По правде говоря, зашиваю в сиденье кресла, — ответил я.

Но не надо надеяться на это дно, надо идти на смерть. Только та любовь, для которой нет конца жертвам до самой смерти.

Бирд рассмеялся.

Глава 20

Нынче 18 Июля. Бегичевка. 1893. Ужасно давно не писал. За это время писал статью о письмах Зола и Дюма. Всё еще не отослал. Поехал в Бегичевку 10-го. И хорошо здесь прожили. Заканчивал дело. Думал очень много и хорошего и забывал. Запишу кое-что.

— Старина Тастевен вам голову оторвет за порчу мебели.

6 декабря, четверг

— Это была его идея, — пошутил я, и Бирд снова рассмеялся, поскольку Тастевен славился своей прижимистостью.



1) О науке. Суждение о том, что наука полезна и спасет человечество от его бед, есть самообман. Искренние люди науки работают только для того, что имеют охоту узнать известные стороны известных явлений. То же и с искусством. А наука, как таковая, есть только известные случайные знания, не нужные, не ясные и не связанные с другим. Впрочем это не то. Об этом буду думать и работать.

— Пойдите туда с камерой, — подначил меня Бирд. — Отличная выйдет статья. Более того, окажете услугу обществу. Видите ли, Париж прогнил до мозга костей. Пора его встряхнуть как следует.

Адюльтер – типичное явление, которое распространено среди всех социально-экономических групп населения и не зависит от расовой или гендерной принадлежности. И это подтверждают множество примеров, с которыми сталкиваются психологи по всей стране. В конце концов, измена – одна из главных причин, побуждающих супругов прибегать к совету профессионалов.

2) Жило, жило человечество всегда так, что женщина была руководима мужчиной; вдруг сделалось то, что женщины не должны быть руководимы, а сами руководят.

— Отличная идея, — согласился я.

Зачастую, когда отношения дают трещину и тех, кого предали, раздирают боль и гнев, первыми на помощь приходят психотерапевты. Прощение не всегда возможно, забвение – нереально. Однако измена не обязательно приводит к разводу. Практикующие психологи понимают: чтобы восстановить доверие, нужно проделать большую работу. Это и сложные выяснения отношений, и взаимная откровенность, и переоценка приоритетов, осознание, что брак необходимо ставить во главу угла. В действительности через предательство можно переступить. Только на это требуются время и стойкое желание обеих сторон.

— Тысяча — это будет слишком? — спросил он.

3) Если грабители захватили власть и богатство, то владеть властью и богатством будут те, кот[орые] будут подличать и потакать грабителям, т. е. самые подлые. — От этого власть в руках женщин.

Всегда хочется думать, что верный путь для пациента очевиден, психотерапевт не вправе его предлагать.

— И даже очень, — ответил я.

Легко судить других. Куда труднее самому делать выбор.

4) Если бы кто сомневался в неразделимости мудрости и самоотречения, тот пусть посмотрит, как на другом конце всегда сходятся глупость и эгоизм.

— Я так и думал, — кивнул Бирд. — Сотня куда вернее, а?

* * *

5) Форма романа не только не вечна, но она проходит. Совестно писать неправду, что было то, чего не было. Если хочешь что сказать, скажи прямо.

Представьте, что семь лет назад вы вышли замуж за человека, который наполнил вашу жизнь красками и смехом; который перевернул ваше существование самым восхитительным образом.

— Если получится хорошая статья, с фотографиями, могу дать за нее пять сотен фунтов. Пятьдесят за то, что меня туда отведут и проведут познавательную экскурсию, но последний визит туда показал, что я там персона нон грата.

— Кстати, об этом, старина, — сказал Бирд. — Насколько я понял, с вами там довольно паршиво обошелся этот тип, Датт. Но это ведь какая-то ошибка, разве нет?

Представьте, что каждое утро вы просыпались в объятиях человека, который для вас был надежной опорой. От слов любви, что он нашептывал, вы испытывали избыток таких чувств, о которых даже не подозревали.

6) Несправедливо, что веротерпимость основывается на справедливости, на том, что если я верю в свою религию, то и он имеет право верить в свою. Неправда. Всякий истинно верующий будет болеть от того, что другой не верит в то, что он считает истиной, и будет всеми⁹⁶ имеющимися средствами стремиться обратить другого. То, что называется веротерпимостью христианина, есть только то, что тогда как магометанин обращает мечом, христианин не может употребить никакого другого средства, кроме убеждения и любви.

Потом представьте, что в вас начали закрадываться сомнения.

— С моей точки зрения — да, — хмыкнул я. — Мнение на сей счет месье Датта мне неизвестно.

— Наверное, он сожалеет.

На первых порах супружества на свои вопросы относительно его приглушенных бесед по телефону поздно вечером и внезапной отмены планов вы получали вполне разумные объяснения: пациентам дозволялось звонить на его телефон экстренного вызова в любое время дня и ночи. А некоторым пациентам, переживавшим кризис, требовалась срочная помощь.

Не дописал.

Я улыбнулся этим словам.

Доверие – одна из главных составляющих отношений между двумя людьми, которые связали себя взаимными обязательствами.