— Но ведь Анна… — потупился я.

— Вот именно — Анна! Мы пришли, чтобы спасти ее, а не погибнуть здесь, да еще просто так, сдуру.

— Извини, — сумел наконец взять я себя в руки. — Извини, я и впрямь… Застило разум. Очень уж на меня это подействовало, — мотнул я головой в сторону башенного крана.

— На это они, скорее всего, и рассчитывали, — процедил Сергей с ненавистью. — Скоты, ублюдки! Использовать женщину в качестве приманки — очень благородно!.. Что ж, теперь они достойны соответствующего с собой обращения. Сразу говорю: никаких пленных, никаких снисхождений! Пусть хоть безоружная падаль ползает на коленях и целует тебе ноги, вымаливая пощады, — убивать, не раздумывая! Крошить их всех в клочья!

Слушая брата и глядя в его налитые бешенством глаза, я понял, что и его железная выдержка тоже дала сбой. Хоть он и учил меня только что не поддаваться эмоциям, но и ему, похоже, не удалось сдержать их в узде. Впрочем, он и сам это уже понял — закрыл глаза и сделал несколько глубоких вздохов.

А потом из кузова один за другим стали вылезать наши солдаты — сталкеры-зомби.

Сергей по одному направил их в ворота. Я ожидал стрельбы, но по ту сторону забора по-прежнему было тихо.

Брат мотнул головой.

— Пошли! Только спокойно, не дергайся. Вперед меня не суйся. Смотри в оба.

Мы двинулись к воротам и вошли наконец на территорию «свободовцев». Мне сразу бросилось в глаза то, что двор производил впечатление, будто тут по-прежнему велись строительные работы: повсюду виднелись штабели кирпича, сложенные друг на друга бетонные плиты, связки труб… Словно сегодня был выходной и рабочие просто разошлись по домам, а завтра опять сюда вернутся и здесь вновь закипит жизнь. Очень жизнеутверждающе смотрелся и стоявший в углу двора автомобиль с желтой бочкой вместо кузова, на которой красовалась большая белая надпись «МОЛОКО». Правда, стоило мне чуть приглядеться, стало понятно, что никакое молоко эта машина давным-давно не возит — краска на ней облупилась, ржавчина основательно выела металл, колеса стояли на спущенных, растрескавшихся шинах и наверняка вросли бы уже в землю, если бы не асфальт — тоже давно посеревший и растрескавшийся. Мой взгляд случайно упал на номер автомобиля, и я невольно вздрогнул. На некогда белой табличке значилось: «1951 ЖИР». Буквы определенно говорили о том, что автомобиль был зарегистрирован в Житомирской области, но это меня мало интересовало. Меня поразили цифры. 1951 — это же был наш с братом год! Такое совпадение показалось мне добрым знаком, и я слегка приободрился.

Но на все это я, разумеется, обратил лишь мимолетное внимание. Больше всего меня интересовал стоявший посреди двора башенный кран. Даже не сам кран, а то, что висело на его стреле. Точнее, кто. Я сразу увидел, что веревка привязана снизу к одной из металлических балок и бросился туда, чтобы поскорей развязать узел и опустить Анну.

— Стой! — тут же услышал я окрик Сергея. — Я кому говорил не соваться вперед меня?

— Но ведь… — махнул я рукой на висящую девушку.

— Спокойней! — строго сказал брат. — Не пори горячку. Ведь наверняка собирался развязывать узел, так?

— Так… — недоуменно кивнул я. — Как же иначе ее снимешь?

— А о том, что веревку при этом нужно крепко держать, чтобы Анна не рухнула с высоты, ты подумал?

Охнув, я скривился от досады. Какой же я все-таки тупица! Почему же я никак не могу взять в свою бестолковую голову, что прежде чем что-то делать, нужно этой самой головой хорошенько поработать?

Сергей между тем не торопился к веревке. Для начала он внимательно осмотрел двор и прилегающие к нему здания.

— Попрятались, — сказал он. — Не нравится мне это. Они что-то затеяли, чего-то ждут. Неплохо бы отправить на разведку наших мертвых ребятишек, но я боюсь, что если завяжется перестрелка, могут задеть Анну — слишком уж она открыта всем ветрам. И пулям.

— Так давай же скорей ее снимем! — нетерпеливо воскликнул я. — Тогда и можно будет заняться всеми этими гадами.

— Мне кажется, — повел Сергей взглядом по темным прямоугольникам окон, — что они только этого и ждут. Тут что-то не так.

— Что не так? Ты хочешь сказать, что они заминировали Анну?

— Может, и заминировали. Но мне кажется, тут что-то более хитрое. Более подлое, с поправкой на исполнителей. В любом случае, будем все делать очень осторожно и медленно.

Впрочем, Серега и после этого не пошел к веревке. То ли у него на самом деле было сильно развито чутье, то ли сказывались навыки, приобретенные во фронтовой разведке… Сначала он достал бинокль и, заходя с разных сторон, внимательно рассмотрел в него Анну. Потом все же направился к узлу, которым веревка была привязана к крану, и, не касаясь руками, тоже со всех сторон оглядел его. Затем пожал плечами и сказал:

— Визуально все чисто. Давай-ка еще посмотрим на то место, куда мы собираемся опускать Анну.

Мы обошли один из двух высоких штабелей кирпича, между которыми и должна была опуститься девушка. Я уже хотел пройти к тому месту, но Сергей вдруг схватил меня за плечо.

— Стой!

— Почему? — обернулся я к брату. — Там же чисто, голый асфальт — ни мин, ни растяжек…

— Смотри внимательно, — показал Серега туда, где, по моему мнению, и впрямь ничего не было.

Я посмотрел еще раз. Ну да, ничего. Ровным счетом. Только пыль завивается маленьким вихорком…

Ой!.. Я чуть не сел, где стоял. Пылевой вихрь! Он же, по словам Анны, часто является одним из признаков аномалии!..

Пораженный до глубины души, я уставился на брата.

— Аномалия!.. Там… аномалия! Но почему молчат наши детекторы?..

Серега посуровел. На его скулах заиграли желваки.

— Подлецы!.. — поцедил он. — Какие же они все-таки извращенные подлецы! Ты хоть понимаешь, что они придумали?

— Чтобы мы опустили Анну прямиком в аномалию… — выдавил я.

— Вот именно! Они решили не просто казнить ее — они хотели, чтобы это сделали мы с тобой своими руками.

— Но почему наши датчики… — снова начал я, но Сергей отмахнулся.

— Да что датчики! Наверное, у них есть какая-нибудь глушилка, которую они сейчас и врубили. Меня больше интересует вопрос, каким образом они разместили тут аномалию? Надеюсь, что это всего лишь случайность, которой эти проходимцы не преминули воспользоваться. Но какова подлость! Они же как фашисты! Даже хуже, потому что устраивают такое против своих же.

— Какие они нам свои! — выпалил я. — Они фашисты и есть. Ты правильно говорил: не надо их жалеть. Их надо давить, как ползучих гадов, как тараканов, как… — Я задохнулся, чувствуя, как ненависть снова наполняет всего меня без остатка.

Я глубоко вдохнул и постарался угомонить разбушевавшиеся эмоции. Получилось так себе, но все-таки мысли потихоньку стали возвращаться к конкретным проблемам.

— Что будем делать? — спросил я.

— Для начала убедимся, — сухо ответил брат.

Он достал из кармана болт и бросил его между кирпичными штабелями. Пролетев метров пять, болт вдруг завис в воздухе и начал стремительно вращаться, издавая негромкое, возрастающее по высоте жужжание. Вскоре оно перешло в область ультразвука и перестало быть слышимым, как перестал быть видимым сам болт, набравший умопомрачительные обороты.

— Ложись! — толкнул меня внезапно Серега.

Я рухнул, больно отбив об асфальт локти. Брат повалился рядом. А в следующее мгновение раздался хлопок, и над нами просвистели как пули осколки разорванного болта.

— «Карусель»!.. — выдохнул я. — Помнишь, я в такую шапку из валенка кинул?..

— Нам что карусель, что качели, что чертово колесо, — пробурчал, поднимаясь, Сергей. — Необходимо каким-то образом нейтрализовать эту гадость.

— Может, покидаем в нее кирпичи? — тоже поднявшись на ноги и оглядевшись кругом, предложил я.

— Не годится, — хмуро помотал головой брат. — Нас посечет осколками. И Анну тоже. А потом, сколько нужно перекидать этих кирпичей? Сотню? Две? Оба штабеля?.. Эти сволочи сразу поймут, что мы догадались, и расстреляют Анну. Да и нас тоже.

Я почувствовал, что бледнею.

— А болт?!.. Они ведь тоже видели и слышали! Значит, уже догадались?

— Раз до сих пор не стреляют — может, и не поняли, в чем дело. Нас от окон заслоняли кирпичи. А звук… Возможно, они подумали, что кто-нибудь выстрелил — нервы не выдержали, или случайно.

— Но все равно, что же нам делать? Где мы возьмем что-то тяжелое, чтобы сунуть в эту «карусель»? Молоковоз, что ли, туда затолкать? Так не докатим…

— Придется пожертвовать частью ребят, — вздохнул Сергей. — Надеюсь, их души меня простят.

Я даже не стал говорить, что никаких душ не бывает. Раскрыл только рот и молча уставился на брата.

— А что делать?.. — сердито дернул тот головой. — Думаешь, мне этого хочется? Но другого выхода я не вижу. Да и «свободовцы» с бандитами так не сразу догадаются, что мы их раскусили. Короче говоря, делаем так. Ты берешься выше узла за веревку и крепко ее держишь. А я развяжу узел.

— Может, лучше я… узел?.. — сглотнул я пересохшим вмиг горлом.

— Нет, — отрезал Серега. — Я могу не удержать веревку, мне надо будет управлять зомби. Так что смотри на них внимательно; я буду запускать их по одному в аномалию, и, как только увидишь, что с очередным из них все в порядке, тут же начинай стравливать веревку — быстро, но аккуратно. Понял?

Понять-то я понял. Но мне стало вдруг по-настоящему жутко.

Но еще страшнее было бы потерять Анну, поэтому, вздохнув и, что называется, собрав волю в кулак, я подошел к веревке и сжал ее в руках что есть силы.

Сергей наклонился к узлу. Но развязывать его он не спешил. Я не оборачивался к брату, видел лишь его руки, лежащие на завязанной веревке, но боковым зрением я уловил чуть в стороне некое движение. Слегка повернув голову, я увидел, как, выстроившись в затылок друг к другу, зомби подошли к аномалии и, опустив на асфальт оружие и рюкзаки, замерли в ожидании приказа.

«Как бараны! — пронеслось у меня в голове. — Послушные и тупые. Идут на верную смерть, не ведая об этом. Даже хуже баранов — у тех перед ножом мясника все же просыпается страх».

Я прекрасно понимал, что наши сталкеры давно уже не живые люди и что умереть окончательно для них даже благо. Но уже то, что они выглядели людьми, заставляло все переворачиваться в моей душе. Я отвернулся.

Руки моего брата дрогнули. Пальцы будто проснулись и принялись развязывать узел. Я напрягся, приготовившись удерживать тяжесть. Но веревка была завязана на совесть, и Сереге пришлось изрядно с ней повозиться. И все-таки в конце концов ему удалось ее развязать.

— Крепко держи! — сказал он мне и на всякий случай обмотал пару раз вокруг моего пояса конец веревки. — Не забывай смотреть на зомби. Начинай травить веревку не раньше, чем аномалия иссякнет.

Я кивнул. Смотреть на зомби мне хотелось менее всего, но я понимал, что без этого не обойтись; опусти я Анну сейчас — от нее мало что останется.

Я повернул голову к нашим «бойцам». Первый из них как раз сделал первый шаг в сторону «карусели». Шагнул еще раз, еще, и… Сначала зомби все же отпрянул — какие-то обрывки инстинктов, видимо, оставались еще в его голове и продолжали немного действовать. Но отданный Сергеем приказ оказался сильнее. Мертвый сталкер сделал решающий шаг и словно подпрыгнул. Однако этот прыжок он совершил не только не по своей воле, но даже не по воле моего двоюродного брата. Зомби стало немилосердно раскручивать — сразу по трем-четырем, как мне показалось, осям. В воздухе замелькали его руки и ноги, но вскоре от бешеного вращения тело бедолаги размылось в один сплошной неясный комок, более плотный в его центре. А потом — короткий влажный треск, будто от курицы оторвали ножку, и во все стороны полетели красные ошметки. Меня с ног до головы обдало вонючей гадостью. Я был к этому совершенно не готов и едва не выпустил веревку. Если бы не страх за Анну, я бы срочно помчался к ближайшей луже обтираться — пусть даже и радиоактивной водой. А еще меня неудержимо затошнило. Не знаю уж, где я нашел в себе силы, чтобы сдержать рвотный спазм.

Между тем в «карусели» уже крутился второй сталкер-зомби. Теперь я знал, чего ожидать и, не выпуская веревки, присел и отвернул от аномалии лицо. Снова громко чмокнуло-хрустнуло, и по мне, хоть и меньше, чем в первый раз, шлепнули мелкие кровавые ошметки. Я искренне порадовался, что с самого утра моросил нудный дождик, и я как натянул капюшон, так до сих пор в нем и оставался. Иначе, пожалуй, мне пришлось бы сбрить наголо волосы — вряд ли я смог бы здесь их где-то помыть.

Еще один омерзительный хруст и тошнотворные плевки в мою голову и плечи. И еще один… И еще… Я уже сбился со счета, когда, в очередной раз повернув к аномалии голову, сумел осознать, что очередной зомби стоит в ее эпицентре и с ним ничего не происходит.

Глава двадцать восьмая

В мышеловке

Сперва я даже немного растерялся, не сразу сообразил, что же мне делать дальше. Но к действию меню подтолкнула прорезавшая наступившую тишину автоматная очередь. Стреляли из окна третьего этажа здания. И стреляли по Анне!

Я начал стравливать веревку. Быстро, но в то же время не настолько, чтобы она вырвалась из рук или чтобы девушка приземлилась чересчур жестко. Я смотрел на Анну и к своему ужасу разглядел, что ее разодранный и выпачканный запекшейся кровью комбинезон окрасился алым. Эти сволочи в нее только что попали!..

Вероятно, это же увидел и Серега, поскольку по окнам ударило сразу несколько очередей.

Я зарычал в бессильной злобе и увеличил скорость веревки. Скользя в ладонях, она обжигала мне кожу, я видел, как, побывав в моих руках, она меняет цвет на красный, но, честное слово, я совсем не чувствовал боли и думал только об одном — жива ли наша Анна.

И вот наконец ее тело подхватил и опустил на асфальт Сергей. Я отбросил ненужную больше веревку и, срывая с плеча автомат, бросился к ним. Первым делом, как ни странно — наверное, во мне и правда начали развиваться навыки сталкера, — я оценил защищенность этого места от вражеского огня и сделал вывод, что нужно перенести девушку чуть левее, за кирпичную кладку, о чем тотчас и сказал брату. Он не стал возражать, сразу осознав мою правоту. Когда он поднял окровавленную Анну, та негромко застонала, и я едва не запрыгал от радости — она была жива! Мой взгляд упал на непонятный предмет, лежавший в самом центре бывшей аномалии. Это было нечто блестящее, желтовато-красное. Сначала мне показалось, что это часть разорванного зомби, но, приглядевшись, я понял, что это не так — слишком уж вычурным, даже по-своему красивым выглядел это предмет. Впрочем, образован он был наверняка и из сталкерских останков — в нем различимы были причудливо изогнутые и закрученные кости. С некоторым запозданием до меня дошло, что это оставшийся после «карусели» артефакт. Но поскольку я понятия не имел, какими свойствами он обладает, то и не собирался его подбирать — не до этого было.

И тогда Анна, которая все еще была на руках моего брата, открыла вдруг затуманенные болью глаза, и ее взгляд упал на красно-желтое образование.

— Душа… — пролепетала она почти беззвучно. — Дайте мне душу…

— Все хорошо, Анюта, все хорошо, — неслыханным мною ранее тоном ласково заворковал Серега, опуская девушку под прикрытие кирпичей. — Сейчас мы тебя перевяжем, сделаем укольчик, и все с твоей душой будет в порядке. И с телом тоже.

— Там душа… — одними глазами показала Анна на артефакт, и я сразу догадался, что она говорит вовсе не о мифической религиозной субстанции. Видимо, так этот самый артефакт и назывался!

Я быстро поднял его и поднес к девушке.

— Это «душа»?

Анна слабо кивнула. Ее рука дрогнула, но так и не смогла приподняться, чтобы взять у меня артефакт. Тогда я положил его рядом с ней.

— На меня… — прошептала Анна.

Я осторожно положил «душу» на окровавленную грудь девушки. От вида ее ран я едва не зарыдал, понимая, что в данном случае вряд ли помогут и чудодейственные лекарства этого времени. Я быстро отвернулся, чтобы выступившие слезы не заметил Сергей, хотя ему, по-моему, было сейчас вовсе не до меня — состояние Анны произвело удручающее впечатление и на брата.

Я поднял руку, чтобы смахнуть слезы, но так и не донес ее до глаз… Моя ладонь была абсолютно здоровой, без малейших признаков содранной и обожженной веревкой кожи!.. Я посмотрел на вторую ладонь — то же самое! Да что же это такое? Что за чудеса?..

— Что ты, что ты?! — внезапно услышал я сзади испуганные возгласы брата. — Лежи! Не вставай!..

Я быстро обернулся. Анна была уже на ногах и с усмешкой смотрела на Сергея.

— А чего мне лежать? У нас что, послеобеденная сиеста?.. Так я что-то не припомню обеда… Кстати, жрать хочу как бегемот! Дайте что-нибудь скорей, а то помру.

Недоуменно переглянувшись с братом, мы одновременно скинули с плеч рюкзаки и вскоре уже кормили нашу чудесным образом исцеленную наставницу колбасой, хлебом, холодными консервами — в общем всем, что было у нас съедобного. Я, откровенно говоря, тоже был зверски голоден и, не удержавшись, откусил немного колбасы. Анна же съела все. Она заглатывала продукты, как мне показалось, даже не жуя. И впрямь словно прожорливый бегемот.

Поняв, что есть больше нечего, девушка, сыто отдуваясь, стала оправдываться:

— Это после «души» такой побочный эффект… Зато основной!.. Это же просто чудо, что здесь вдруг оказалась «душа»! Очень редкий и очень-очень полезный артефакт, между нами, девочками. Он буквально за секунды восстанавливает здоровье человека, останавливает кровотечения, заживляет раны…

— Да, это чудо, — и впрямь как на сказочное чудо хлопал на девушку глазами Сергей. — Но она здесь оказалась не вдруг…

— Кстати, а где это мы? — стала озираться вокруг Анна.

— Ты совсем ничего не помнишь? — спросил я.

— Помню бой… Мы с Матросом ползли к лесу. Потом — вспышка, боль… Больше ничего. Так что все-таки случилось? Где мы?..

Девчонка собралась выйти из-за штабеля кирпичей, но мой двоюродный брат схватил ее за руку.

— Не высовывайся! Мы в лагере «свободовцев».

— А почему мы здесь?.. — заморгала Анна.

И мы с Серегой, перебивая друг друга, торопливо и кратко рассказали ей, что с ней случилось, и что, собственно, предприняли для ее спасения мы.

Анна была откровенно ошарашена.

— Вы пошли выручать меня?.. — прошептала она. — Пошли почти на верную гибель?.. Ведь вы спокойно могли возвращаться домой! Я ведь вам больше была не нужна!..

— У вас что, все тут такие, в вашем будущем?! — не сдержавшись, выпалил я.

— Какие «такие»?..

— Белые и пушистые, — мрачно процедил Серега и сплюнул. — В гробу я видал такое будущее.

— Да я… — залепетала вмиг покрасневшая Анна. — Да вы… Простите!.. То есть спасибо!.. То есть я хотела сказать…

— Ты лучше ничего не говори, — отрезал Сергей. — Тем более такого, что ты только что наговорила. Да и не до разговоров сейчас. Командиром группы назначаю себя. Слушайте все сюда. Сталкеров-зомби у нас осталось всего восемнадцать… э-э-э… человек. Чуть больше половины от первоначального состава. Здесь же, по предварительным прикидкам, не менее тридцати вражеских бойцов. Думаю, даже больше. Здание они знают прекрасно, в отличие от нас. Разумеется, все входы-выходы они держат под постоянным прицелом, а нам даже пока неизвестно, где именно расположены эти входы-выходы. Пока мы их ищем, в нас будут стрелять из окон, из-за всевозможных укрытий, так что, когда мы доберемся до входа в здание… если мы до него доберемся — нас хорошо если останется половина. Остальных перебьют, когда мы будем пересекать дверной проем.

Брат сделал паузу, и я сразу же ею воспользовался.

— И что ты предлагаешь? Взять их в осаду?

— Каким образом?

— То есть… ты предлагаешь отступить?.. — сдвинула брови Анна.

— Мы никуда и не наступали, — хладнокровно посмотрел на нее Серега. — Я предлагаю просто уехать. За воротами стоит джип бандитов, им мы и воспользуемся. Грузовик же взорвем, пара гранат у нас есть, так что погони можно не опасаться.

— Но мы же собирались их всех уничтожить, искоренить дотла! — сжав кулаки, воскликнул я.

— Мы не знали тогда, каким будет расклад. В данных же обстоятельствах я считаю риск от подобной «карательной операции» неоправданным. Нашей основной целью было освобождение Анны. Мы ее достигли. Все, объявляю отход. Возражения не принимаются.

Анна презрительно фыркнула, но спорить почему-то не стала. А меня обуяла такая досада, мне так хотелось отомстить этим фашистам за все, что я едва сдержался, чтобы не наговорить брату обвинительных колкостей. И хорошо, что сдержался. Ведь на самом-то деле мой двоюродный брат не заслуживал никаких обвинений, особенно в трусости. Не замутненной досадой и гневом частью рассудка я хорошо понимал, что Сергей прав. Шансов на то, что мы перебьем всех врагов и уйдем отсюда живыми, было очень мало. Честное слово, я не думал в тот момент о себе. Но я представил, что если во время этого неравного боя погибнет мой брат — я не прощу себе этого до конца своей жизни. А если погибнет Анна… Ну, тогда я не знаю, зачем мы вообще сюда приезжали — проще было и впрямь сразу отправиться в «Клин». Если же они погибнут оба, мне лучше всего будет пустить себе пулю в лоб. Или, как герой войны Анатолий Бредов — да и не только он один, — взорвать себя вместе с врагами гранатой. «Кстати, о гранатах, — подумал я, — надо будет попросить у Сереги одну, на всякий случай».

Отвлекшись на эти мысли, я почувствовал, что горечь досады стала чуточку меньше. А Сергей уже строил «солдат» двойным кольцом вокруг нас, чтобы нам можно было под таким «полуживым» прикрытием миновать открытое пространство, отделяющее нас от ворот.

— Вперед, пригнувшись, к воротам — марш! — скомандовал брат, и тут же, словно услышав именно эту его команду, в сторону ворот двинулись зомби. Правда, они не пригнулись — напротив, вытянув шеи, крутили головами, высматривая врага, — так что ясно было, что ими Сергей управлял отдельно и, что называется, невербально.

Мы же, вплотную прижавшись другу к другу, пошли в середине «защитного кольца» из тел мертвых сталкеров. Стоило нам выйти из-за кирпичного штабеля, из окон зазвучали выстрелы, вокруг нас засвистели пули. Я отчетливо слышал, как они с отвратительным влажным чмоканьем входили в тела зомби. Сразу несколько из них стали еще сильнее спотыкаться и покачиваться. Наконец один упал. У сталкера-зомби, идущего прямо передо мной, лопнула вдруг и как оброненный арбуз разлетелась на куски голова, обдав меня новой порцией мерзкой слизи — что самое противное, на сей раз она заляпала мне и лицо. Пока я брезгливо утирался рукавом, упал еще один идущий впереди меня зомби, и я едва не растянулся, споткнувшись о его тело.

Еще немного, и мы бы остались совсем незащищенными от вражеских пуль — с нами шли всего шестеро мертвых «солдат». К счастью, ворота были уже в двух шагах и вскоре мы стояли под надежной защитой бетонных плит забора.

Да, под надежной… От «свободовцев» и бандитов с той стороны, откуда мы только что выбрались. Но беда поджидала и с этой. По отворотке от главной дороги к нам бежала целая толпа вооруженных людей! Не знаю, хоть и говорят, что у страха глаза велики, но человек тридцать атаковало нас точно. С грозным торжествующим ревом, с автоматной стрельбой — все как положено при самой настоящей, без дураков, атаке. В те стремительные мгновения мне некогда было размышлять, и я уже позже смекнул, что придумка у этих гадов была, что называется, с запасом. Рассуждали они, видимо, так: когда Анна погибнет в аномалии, нам ничего другого, кроме как ретироваться, не останется. Тем более, из здания по нам будет вестись стрельба, чтобы мы поверили, что все наши враги собрались там. На самом деле в здании засело всего несколько человек, для создания такой видимости, а основная ударная сила «свободовцев» и бандитов пряталась где-то дальше по дороге. Те, кто был в здании, передали им, видимо, по рации или с помощью КПК о том, что мы уходим, и основные силы подтянулись к лагерю.

— Назад! — заорал нам Серега. — За ворота, быстро! И сразу — бегом к складу! Ждать меня там!

Мы с Анной не стали задавать вопросов — делать такое в бою просто глупо, да и времени у нас на это не было. К тому же не знаю как Анна, но я уже доверял интуиции брата целиком. Да и не только, думаю, в одной интуиции там было дело.

Поэтому мы с девушкой быстро вернулись во двор лагеря «свободовцев» и, пригнувшись, помчались к открытым железным воротам склада, ангара, или что там на самом деле это было за сооружение. В руках у Анны я увидел автомат и успел удивиться, когда и где она умудрилась его взять. Впрочем, мысль была глупой — такой опытный сталкер как Анна просто не мог обходиться без оружия, а взять его можно было у тех же расстрелянных зомби.

По нам, разумеется, тут же открыли огонь из окон. Одна пуля шлепнула мне в левую руку, отчего та сразу повисла тяжелой плетью, а вторая настигла меня уже возле самых ворот, продырявив комбинезон сбоку, где не было защитных пластин бронежилета. Насколько я смыслю в анатомии, она вонзилась мне в печень.

В глазах моих потемнело от боли, но я по инерции пробежал еще два-три шага и рухнул уже под защитой бетонных стен. Рядом упала Анна. Уже теряя сознание, я повернул к ней голову, ожидая увидеть мертвые глаза девушки, но Анна, к огромному счастью, оказалась не только живой, но даже не раненой. Впрочем, не знаю — может, в нее и попадали вражеские пули, но ведь на поясе девчонки висел чудодейственный артефакт — та самая «душа», что один раз уже спасла ей жизнь. И как раз теперь Анна упала рядом со мной, чтобы передать артефакт мне. Момент передачи я не запомнил — наверное, все-таки потерял сознание, — но очень скоро понял вдруг, что у меня ничего не болит и безумно хочется есть. Но с едой в любом случае ничего бы не вышло — у нас ее попросту не было, — да и первоочередные, более жизненно важные задачи стояли перед нами несколько иные.

Вскочив на ноги, я осторожно выглянул во двор. По нему зигзагами мчался к нам Серега. Ворота в заборе были закрыты и их с трудом удерживали в таком положении трое сталкеров-зомби. Железные створки ворот гремели и содрогались от ударов снаружи — через верхние прутья было видно, какая мощь на них напирала. Было вполне очевидно, что зомби долго эти ворота не удержат. Всего три мертвых сталкера… Прямо как в моей любимой песне: «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…»! И ведь впрямь — сейчас из восемнадцати. Хотя совсем недавно их и вовсе было тридцать три.

Но что теперь делать нам — тоже троим, только пока еще живым? Сергей как раз добежал до нас и сходу дал ответ на этот мой невольный вопрос:

— Вперед! Ищем вход в здание! Стрелять во все движущееся без раздумий!

Правда, у меня тут же возникла еще куча вопросов. Например, с чего мой брат взял, что отсюда есть вход в здание? Лично я видел, что двое больших деревянных ворот находились с его лицевой стороны, правда, закрытые. Ладно, может, у него опять сработала интуиция, и здесь тоже имеется какой-нибудь вход. Но зачем нам вообще лезть в это здание? Ведь мы окажемся внутри, как в мышеловке! Тем более, там нас тоже дожидаются «крысы», пусть и в небольшом количестве…

Но спорить в нынешней ситуации, как я уже говорил, было глупо, поэтому мы с Анной рванулись вперед. Сначала я увидел слева внизу, за невысоким металлическим ограждением, большое количество труб, задвижек и вентилей и понял, что никакой это не ангар, не склад, а скорее насосная станция или нечто подобное. Но сейчас это не имело никакого значения, и я вслед за Анной побежал вдоль этого ограждения и вскоре увидел справа в стене широкий проход. За ним перед нами открылось большое, вроде спортивного зала помещение, где явно и жили «свободовцы» — там стояли столы, пара диванов, железные кровати с засаленными, рваными матрасами. Справа к «залу» примыкало еще одно помещение, поменьше. Оно было совершенно пустым и как раз в него-то и вели те двое деревянных ворот, о которых я вспоминал ранее. Значит, мы и впрямь проникли в главное здание.

— Вперед, вперед! — скомандовал бегущий позади нас и постоянно оглядывающийся Серега. — Ищем лестницу на верхние этажи!

Искать нам ее не пришлось. На противоположном конце большого зала, один за другим, словно чертики из табакерки, возникли пятеро уже знакомых нам бандитов. Видимо, именно им и была отведена эта роль — создавать видимость присутствия в здании основной силы противника.

Но выскочили они вот так, скопом, совершенно напрасно; видать, не ожидали, что мы уже здесь. Я не раздумывая прошелся по ним очередью из «калашникова». Двое сразу упали. Остальные метнулись было назад, но их сразила спаренная очередь автоматов Сергея и Анны. Бандиты даже не успели выстрелить по нам, ни разу. Ничего, хватит с них, вволю настрелялись до этого!

Мы рванулись к ним — лестница наверняка была где-то там. Так оно и оказалось, и вскоре мы уже взлетели на второй этаж здания. Перед нами открылось заставленное токарными станками помещение. Вдоль одной стены тянулся ряд окон. Мы пробрались к ним и осторожно выглянули наружу. Окна выходили на задний двор с кирпичной водонапорной башней. Там никого не было видно. Тогда мы быстро прошли в смежное этому помещение, где тоже красовались станки, которых было еще больше, чем в первом. Здесь тоже были окна, сквозь которые виднелся знакомый до боли башенный кран. Большую часть двора закрывала крыша первого этажа — он выпирал относительно этого широкой и длинной ступенькой, но зато отсюда отлично был виден бетонный забор с воротами, железные створки которых были широко распахнуты. Через эти ворота во двор, громко переговариваясь и хохоча, неспешно входили наши враги. Их на самом деле было очень много — пожалуй, даже больше трех десятков. А спешить им и впрямь совершенно не стоило; они понимали, что деваться нам некуда. Мы были заперты в мышеловке.

Кантор Владимир

Рождественская история, или Записки из полумертвого дома

Глава двадцать девятая

Кровавое пиршество

— Ладно, — сказал Сергей, когда мы отошли от окон к станкам. — Обидно, конечно, что мы так бестолково разбазарили гранатометы — сейчас как раз неплохо бы вдарить!.. Но на нет и суда нет. Давайте теперь разведайте по-быстрому, что тут еще имеется. В первую очередь меня интересует проход на третий этаж, выход на крышу, а также дополнительные пути снизу сюда, если они есть.

— А ты?.. — не удержался я от вопроса, видя, что брат определенно что-то задумал.

— А я пока побуду здесь, — не стал он посвящать меня в свои планы. — Давайте-давайте, вперед!

Собственно, здесь имелся всего лишь один проход помимо того, в который мы сюда зашли. Мы с Анной, держа наготове автоматы, быстро проскользнули в него и оказались в совсем небольшой комнате с дощатым полом и единственным окном. Я осторожно выглянул в него и увидел небольшую часть заднего двора, на котором лежали штабеля бетонных плит и кирпича, а дальше, за забором, простиралась заросшая пожелтевшей травой долина с холмами вдалеке.

Кроме окна в комнате была еще металлическая лестница, ведущая в квадратный открытый люк в потолке. Мы с Анной молча переглянулись, и я полез наверх первым. Оказался я на крыше, точнее, еще на одном широком выступе, на котором красовалась бетонная коробка третьего этажа, в которую вел открытый дверной проем. Я сначала заглянул в него с опаской, но увидев, что внутри никого и ничего нет, зашел в совершенно пустое помещение с рядом окон и еще двумя открытыми проходами.

Анна проследовала за мной и, подойдя сбоку к окнам, с предельной осторожностью заглянула в одно из них.

— Вот откуда по нам стреляли, — сказала она. — Весь двор как на ладони.

Я не стал искушать судьбу и проверять слова девушки — то, что стреляли именно отсюда, было понятно по россыпи блестящих гильз на полу.

Лишний раз выглядывать в окна не стоило еще и потому, что даже отсюда были слышны голоса и хохот наших врагов, любой из них мог заметить нас и открыть огонь. Так что я решил проверить пока два необследованных прохода.

Владимир Кантор

Один из них выходил на маленькую, огороженную ржавыми железными перилами площадку. От нее спускалась до самой земли такая же ржавая железная лестница, один из пролетов которой был полностью разрушен, поэтому опасаться, что по ней сюда кто-то может забраться, не приходилось. С площадки был виден лишь небольшой кусочек двора с молоковозом.

Рождественская история, или Записки из полумертвого дома

Я вернулся внутрь помещения и проследовал к оставшемуся проходу, в котором только что скрылась Анна. Проход снова вывел нас на крышу второго этажа. Зато рядом с ним к стене была прикреплена вертикальная металлическая лестница, которая вела на самую высокую точку здания — крышу третьего этажа. Подниматься по ней мы не стали, иначе бы нас точно увидели снизу. Да и незачем было этого делать, все равно ничего интересного там быть не могло.

П о в е с т ь

Я ускользнул от Эскулапа

Таким образом, мы выполнили приказ моего двоюродного брата и могли теперь возвращаться к нему, чтобы всем вместе приготовиться к бою. Я считал, что лучше всего нам было оставаться на втором этаже и держать под прицелом лестничный пролет — только по нему к нам могли подняться «свободовцы» и бандиты. Правда, я не был уверен, что мы продержимся долго, но иного выхода я просто не видел. Странно, что хоть я и отчетливо понимал: скоро мы почти наверняка погибнем, — каких-то особых трагических переживаний я не испытывал. Вернее, жаль было лишь Анну и Сергея, а о себе горевать мне почему-то совсем не хотелось. Ну вот ни чуточки! То ли меня так закалила уже Зона, то ли я просто устал переживать и бояться, то ли мое подсознание надеялось втайне, что брат обязательно что-либо придумает, и в ближайшее время мы не умрем.

Худой, обритый - но живой...

Сергей, вероятно, и впрямь что-то придумал. Во всяком случае, мою идею оставаться на втором этаже он не поддержал. Выслушав наш короткий доклад о результатах разведки, он спросил:

— Лестница отсюда наверх строго вертикальная или под наклоном?

А.С. Пушкин

Вы огорчаться не должны

Вопрос мне показался странным, но удовлетворить свое любопытство я не успел, Анна уже ответила Сереге:

— Вертикальная.

Для вас покой полезней,

— Крышка на люке есть?

Ведь вся история страны

— Да, но без замка.

История болезни.

— Отлично, — коротко кивнул Сергей и скомандовал: — Быстро наверх!

В.С. Высоцкий

Увертюра

У меня, опять же, возник вопрос: при чем здесь крышка, если откинуть ее под силу любому слабаку, — нам ведь нечем будет придавить ее сверху, разве что встать самим, но не стоять же нам на ней вечность!.. Однако и на сей раз я не успел ничего спросить — снизу по лестничному пролету уже грохотали шаги.

Попасть в больницу у нас более или менее просто. В привилегированную или специализированную - это по очереди, по блату, по деньгам, а в городскую клиническую - по \"скорой\". Там-то я и оказался.

— Быстрей, быстрей! — подтолкнул меня двоюродный брат, и я побежал вслед за Анной в комнатушку с лестницей.

Сергей выбрался на крышу второго этажа последним. Закрыл за собой крышку люка и показал на короб третьего этажа.

Никакой катастрофы я в тот день не ожидал. Когда она случилась и я оказался в больнице, в моем сознании, не сразу, разумеется, а только после реанимации, проявилась вот такая формула: все в мире, особенно катастрофическое, случается вдруг. И сразу иное ощущение мира и себя. Понимаешь, что летишь в тартарары, но остановиться не можешь. Ужасное открытие сделал маркиз де Сад, а потом подтвердили на опыте нацисты с большевиками: человек привыкает ко всему, к самому ужасному унижению и продолжает жить. Конечно, есть длительный период подготовки катастрофы, но он идет скрыто от тебя, хотя потом вспоминаешь, что звоночки были.

— Туда! Живо!

За несколько дней до неотложки мне почему-то показалось, что могу скоро умереть. Словно кто приходил и нашептывал. А я всерьез не воспринимал. Но, когда начал умирать, не удивился и не испугался. Узнал. Ибо знание - это воспоминание того, что предчувствовал. А что причиной было?

Вообще-то его знакомые уже мне сосредоточенность и немногословность будто бы намекали на то, что брат опять «вселяется» в чьи-то головы, берет кого-то под свой контроль. Но он ведь сам недавно говорил, что не чувствует поблизости зомби. Что же тогда?

Быт наладился. Квартира - после нескольких лет скитаний по съемным жилищам - в результате моих бесконечных усилий образовалась. Что дальше? Почти все рукописи, до перестройки лежавшие в столе, опубликовал. Жизнь наступающую вроде бы понимал, но она не откристаллизовалась во внятные формулы, а потому на бумаге не закреплялась. Наступило ощущение, что все, что мог сказать, я сказал. Дальше - не понимаю.

И когда мы вбежали внутрь короба и мы с Анной, выставив в дверной проем стволы автоматов, нацелили их на крышку люка, я наконец-таки все же спросил у замершего возле стены брата:

Итак, с одной стороны, явный творческий кризис, с другой - спокойная жизнь с любимой женщиной, любимой дочкой, в уютной квартире. Толстовский Левин от такой жизни хотел застрелиться. Стреляться я не хотел, но чувство некоей наступившей бессмысленности жизни не покидало меня. Надо было уйти куда-то, что ли? Нет, другой женщины не было. Но казалось, что жизнь потекла по накатанной колее. И даже как-то подумал, что хорошо бы течение ее прекратилось само собой, без проблем и без мучений. Желание, надо сказать, безответственное и эгоистическое, когда рядом люди, которые без тебя не могут. Говорил это даже жене Кларине. Она молчала, сжав губы (характерный жест, когда нервничала), но надеялась, что пройдет. \"Несчастью верная сестра надежда...\" - Пушкин был как всегда прав.

— Что ты придумал? Ты кого-то нашел?

Думая так, даже произнеся пару раз эти слова вслух, я невольно вдруг вызвал из далекого прошлого, в памяти, конечно, своего университетского приятеля Флинта.

— Скоро увидишь, — буркнул Серега. — Не мешай.

Ага, коли «не мешай» — значит, точно с кем-то законтачил. Чертовски любопытно, с кем! Но мешать в этом случае и правда не стоило.

В молодости в университете был у меня приятель с такой пиратской фамилией - Флинт, Ванька его звали. Он все меня пугал: \"Зачем учишься, курсовые пишешь, кому это надо? Все равно умрешь. И солнце погаснет. Знаешь ли ты, что Земля уже движется к солнцу, начался поворот, на несколько градусов мы уже отклонились от старого пути. Поэтому такая, для нас непривычная, жара\".

И все-таки мы это сначала услышали, а не увидели. Снизу, со двора, раздался крик. Слов я не разобрал, но, по-моему, кто-то попросту выматерился. И в этом не было бы ничего удивительного, если бы не интонация. В голосе слышались изумление и ужас. Грешным делом, я даже сперва подумал, не вызвал ли мой двоюродный брат души погибших сталкеров. Подумал, разумеется, не всерьез, но мурашки по коже побежали, факт. А когда первый вопль подхватило и еще с десяток глоток, по мне уже забегало население средних размеров муравейника.

Был май, мы сидели на скамейке у Патриарших, изнывая от палящего солнца, \"Мастер и Маргарита\" еще не был опубликован, и Ванька выступал в роли Воланда, сам не зная того. Он посмеивался, маленький, криворотый, с черной кудлатой головой, и учил все презирать, ибо все бренно.

Я уже хотел подойти к окнам и посмотреть, что же там творится, но на улице началась стрельба — как мне показалось, совершенно беспорядочная, словно стреляли наугад или на самом деле по привидениям.

\"Неужели тебя интересуют мелкие страсти вокруг Брежнева, коммунистической партии, запрещенных романов? Уверяю тебя, что лет через тридцать обо всех наших заботах будут вспоминать старики да историки лопнувшего коммунистического режима. Ты меня слушай! Может, я, как мой предок капитан Флинт, тебе ориентиры к интеллектуальному сокровищу указываю, к тем самым пиастрам. Ведь только по отношению к смерти можно понять жизнь. А в России особенно. Помнишь пушкинский эпиграф к одной из глав \"Онегина\"? Здесь родится племя, которому не жалко умирать. Или, как говорят немцы, сама жизнь есть Todeskeim, то есть источник смерти. Ich bin des Todes, du bist des Todes, и мы все вместе обречены смерти\".

А затем началась настоящая звуковая какофония. По-прежнему вопили люди — причем не только от ужаса, но явно и от боли; по-прежнему раздавались безостановочные звуки стрельбы — причем в окна не залетело ни одной пули, наверняка стреляли не в нашу сторону; но самыми жуткими, отчего вдобавок к мурашкам и волосы мои поднялись дыбом, были теперь и новые звуки: свирепое звериное рычание, лязганье зубов, хруст перегрызаемых костей.

Первой не выдержала и подбежала к окну Анна.

И вот теперь, лежа на больничной койке, я вспомнил, что, незадолго до того, как потерять сознание, до падения моего на рельсы метро, Флинт словно почудился мне, и я ощутил свою жизнь в его тональности, в духе его постоянной мортальной темы. Зачем, мол, я жил? Какой в этом смысл? Не пора ли закругляться? Сам Ванька умер (или погиб?) спустя полгода после блестящей защиты диплома - с солидным академическим аппаратом на немецком языке. Немецкий он и в самом деле знал, а не просто перед нами пижонил. Трудно сказать, насколько правдива была история о дальнем родстве с великим капитаном Флинтом, но происходил он из старой академической семьи, его дед переводил Ницше одним из первых в России. Так вот оно откуда (догадался я спустя годы, улегшись на больничный одр, укрытый тоненьким больничным одеялом и лязгая зубами от озноба) была у него ницшевская Amor fati, любовь к Року! Но тем более, если все равно все исчезает бесследно, зачем же он тогда над дипломом сидел?.. Зимой он вдруг пропал, труп его нашли лишь в середине апреля после весеннего таяния снегов. Так и не узнали, что произошло. Впрочем, Флинт еще появится на страницах этой повести.

— О боже!.. — ахнула она, и даже издали я сумел заметить, как побледнело ее лицо и округлились глаза. — Идите скорее сюда!

Я, как вы догадываетесь, выкарабкался, хотя в реанимацию определили меня не сразу, а ведь привезли по \"скорой\". Дело было так.

Я глянул на Сергея. Он тоже был бледен и выглядел очень уставшим, почти изможденным. Что бы ни происходило там, внизу, оно отнимало у моего брата очень много сил. К окну он так и не подошел — да и зачем, наверняка он все это «видел» и так. Только не своими и вряд ли вообще человеческими глазами.

- Похоже, твой клиент, - сказал врач \"кавказской национальности\" в приемном покое высокому белобрысому доктору из реанимации. - Давление шестьдесят на сорок, гемоглобин пятьдесят восемь.

А вот мне очень хотелось взглянуть на происходящее хотя бы одним глазком. Но и бросить свой пост я не мог, понимая, что вот-вот сюда полезут наши враги — не столько уже из-за нас, сколько спасаясь от преследующей их смерти.

Все происходит 2 января. Продолжается русская пьянка, которая длится с 25.12, то есть католического Рождества, до 19.01, то есть православного Крещения. Почти месяц. Руки у всех трясутся, глаза нездоровые, а в душе радость: что ни день похмелье и новая пьянка. Все знают - не дай Бог попасть в больницу на праздники: врачи не работают, сестры не подходят, нянечка одна на всё отделение... Но именно в праздничные дни, жалуются медики, приток \"катастрофических\" больных особенно велик.

— Я не могу уйти, — ответил я Анне, — прозеваем сволочей. Возвращайся тогда, а я гляну по-быстрому. Есть хоть на что смотреть?

- Да ну! - ответил реаниматор. - Давай его пока в палату, утром разберемся. Или уже не разберемся. А ты на пару рюмок к нам бы завернул, а на приеме Танечка пока посидит, потом поменяетесь...

— Вообще-то не знаю, стоит ли, — сказала, вернувшись к дверному проему, девушка. Она была по-прежнему очень бледной, темно-серые глаза на контрасте с белым лицом казались почти черными. — От такого зрелища можно в обморок хлопнуться…

Слава Богу, пошла со мной в палату жена. Рассказать ей об этом разговоре я не мог, не в силах был - слабый очень, но видел, что губы ее плотно сжаты, хотя глаза сквозь круглые совиные очки глядели растерянно. Словно потеряла ученая сова ориентацию в пространстве. Не знала, что в этой ситуации делать. Но собралась: нашла постель свободную - не у окна и не у двери (а в палате шесть коек - три и три). Над головой оказался целый иконостас. Разглядел я его только после реанимации. В реанимацию же, судя по рассказам, я попал так: толстая сестра Наташа поставила мне капельницу с физраствором и сказала жене: \"Все, женщина, можете уходить\". \"Я еще посижу\", - сказала жена. \"Да хоть всю ночь. Ваше дело\", - ответила сестра и, погасив свет, отправилась к праздничному столу. Кларина побежала за сестрой: \"Он уже сереет\". \"Так и должно быть\". Потом я почернел, и, когда жена потребовала реанимацию, сестра туда позвонила. Две девицы в белых халатиках привезли каталку, принялись меня раздевать догола, тут немного сознание забрезжило, и я спросил, зачем это. \"Девки там молодые, красивые - побалуешься с ними\", - отвечала толстая крупная чернобровая Наташа, ухмыляясь. Та, которая не хотела вначале звать реанимацию. И меня, прикрыв простынкой, повезли коридором, а потом в лифте, а потом переходами. Так король, по словам Гамлета, путешествует по кишкам нищего. Вот в такой нищей больнице я оказался и этими нищими кишками следовал в отделение реанимации, полагая, что оттуда уже не вернусь. И только уложенный на высокую, почти покойницкую кровать (когда мне делали переливание крови, засовывали в нос какую-то резиновую трубочку, кололи уколы, вставляли кишку в желудок, а меня рвало, и пришло чувство бессилия - пусть делают, что хотят, я же должен терпеть: таков механизм русской психеи), подумал: хорошо, что я успел построить квартиру для жены и дочки, что сумели мы выбраться из коммуналки, что без меня бы они этого не сделали, значит, что-то хорошее после меня останется. Понимаете, не тексты останутся, как я думал раньше, а сносная жизнь близких мне людей. На последних весах это оказалось важнее всего.

Напрасно я принял ее слова за обычный речевой оборот. Когда я подошел к окну и выглянул во двор, то и на самом деле почувствовал, как подкатила к горлу дурнота, и зазвенело в ушах. Двор покрывал сплошной красно-серый ковер. Серым — точнее, черно-буро-серым — было его основание, состоящее из огромного количества всевозможных мутантов: псевдособак, слепых псов, кабанов, еще черт знает какой мерзости… Красными же вкраплениями в этом «ковре» были растерзанные, а точнее — терзаемые еще люди.

А потом пошли наблюдения, размышления. Примерно такие: \"Зачем лечат тело, чинят его всякие врачи? Это как временная заплатка на порвавшихся брюках или новая подошва у разбитых ботинок. Ведь человек все равно умирает, умрет. Человека можно назвать - временно живущий. Нам остается только гадать о вечности\". Но испугался и вечности пока не захотел. И вернулся в палату.

Выстрелы слышались уже весьма редко и глухо — вероятно, оставшиеся в живых скрылись в здании. Но и твари, разумеется, последовали за ними…

Заскрипел и с грохотом распахнулся люк. Я в три прыжка вернулся на место, но Анна успела уже выпустить короткую очередь, и я не увидел того, кто собирался составить нам компанию.

Палатный врач

Сколько мы ни ждали — так больше никто из врагов и не повторил этой единственной попытки. Подозреваю, что больше было попросту некому это сделать. Во всяком случае, крики и выстрелы окончательно стихли — теперь снизу доносилось лишь многоголосое рычание, визг, скулеж, лай, а также хруст, хруст, хруст и чавканье…

Палатный - это не платный. Платный отчасти от тебя зависит, от палатного зависишь ты. В конечном счете, хоть мы об этом начинаем думать только под старость, наша жизнь и здоровье зависят от врачей не меньше, чем от всяких начальников и секретных служб. О том, что все мы в руке Божьей, мы давно уже не думаем, привыкли в лагерях и бараках без Него обходиться, когда было ясно, кто Хозяин над жизнью и смертью. Зависим мы не от духа, а от властей. Врач это тоже власть. Чеховский домашний доктор, о котором столько мечтал Солженицын, фигура навсегда исчезнувшая? Да и был ли он? Ионыч, что ли?

Мне очень хотелось закрыть уши, чтобы не слышать звуков этого омерзительного пиршества, но Анна первой догадалась, что на самом деле нужно сделать.

Врачи ходят под Богом, а мы под врачами. Наша жизнь и смерть в их руках. И мое существование было в их руках. Но... Проклятое \"но\".

— Матрос! — позвала она Серегу. — Уводи тварей, все кончено…

Кто хотел моей смерти? Почему вдруг в обычной городской больнице мне пришлось бороться за жизнь? С чего бы это? Может быть, сила вещей?

Сергей вздрогнул, перевел на девушку затуманенный взгляд и кивнул. Во дворе сразу послышались звуки движения: цокот многочисленных когтей по асфальту, скрип створок ворот, тяжелое дыхание убегающего прочь смертоносного полчища.

Я врачей навидался и многим из них обязан жизнью. Я вообще выжил случайно. Как только родился, сразу заполучил послеродовой сепсис. Было это в апреле 45-го года, сепсисом заболели тогда все новорожденные N-ского роддома, подозревали, разумеется, вредительство. Время такое. Но я выжил, причем лишь я и выжил. Мама разрешила женщине-врачу сделать мне укол пенициллина, нового тогда средства, только что из армии перекочевавшего на гражданку. Было еще и переливание крови, и вливание плазмы, но это многим делали, а от пенициллина остальные мамашки отказались; испугавшись иностранного названия лекарства, опасались дальнейшего вредительства. Потом в двадцать пять лет был аппендицит, когда чуть не зарезали, месяц провалялся, второй раз пришлось вскрывать. И еще плевропневмония, и еще дифтерит, и еще, и еще - и всё жив.

Я опять подошел к окну и выглянул в него уже безбоязненно. Из ворот вытекала темная живая река. Этот поток направлялся к главной дороге и поворачивал налево, теряясь затем за деревьями и неровностями рельефа.

Ну так вот - платный и палатный. Платный, изображавший из себя европейца, искушенного в новейших методах лечения, насоветовал мне натощак принимать по полтаблетки аспирина, чтоб кровь не густела, предохраняя от возможного инсульта. Что я и проделывал месяца два, пока не попал с желудочным кровотечением в больницу. Тут-то и появился палатный.

— Эй! Ты чего?.. Держись! — услышал я вдруг возглас Анны и, обернувшись, увидел, как сползает по стене на пол закативший глаза Сергей.

Больные называли его \"ненормальный\", \"псих\" или \"А.А.\", что значило не детское восклицание о своем желании сходить \"по большому\", а его имя Анатолий Александрович. Но тон у всех был отнюдь не пренебрежительный. Меня перевели из реанимации в палату после обеда, когда он уже ушел. Про него говорили без конца, сообщая, что будет орать, грозиться, что строгий, а так мужик хороший и врач тоже. И я представил себе образ сурового, строгого, но блестящего хирурга, этакий типичный портрет из советской литературы.

— Вода! Нужна вода! — крикнула мне бросившаяся к Сереге девушка. — Я сделаю ему укол, а ты срочно поищи воду.

Над моей головой на бледно-синей, с пролысинами и пятнами стене были наклеены картинки - получился своего рода иконостас из вырезанных из журналов цветных репродукций икон. Там были четыре суровых евангелиста, Спас Нерукотворный, Михаил Архистратиг, икона почаевской Богородицы и пришпиленная иголочками репродукция иконы \"Положение во гроб\" с подписью \"Jerusalem\" (на обороте), с благословением святого града Иерусалима. Наклеил их, как рассказали мне, Анатолий Александрович. Он-де верующий сильно. Да, подумал я, поводя по сторонам глазами: вера здесь нужна. А этот, похоже, ко гробу Господню в Израиль ездил, значит, человек правил строгих.

Я вылетел из помещения и метнулся к открытому люку. Подбежал и сразу направил ствол «калаша» в темный квадратный зев. Мутантов я сейчас не боялся, брат их увел, но мог остаться в живых кто-нибудь из «свободовцев» или бандитов — хотя сейчас я уже с полной уверенностью считал бандитами и тех и других.

На следующее утро я проснулся рано. И попытался вообразить, как пойдет по коридору Анатолий Александрович. Коридор с грязно-серыми стенами, это я заметил, когда меня везли на каталке, потолок с белыми больничными лампами. Линолеум тоже серый, весь расцарапанный, с пятнами от пролитых киселей и жидких супов, которые дрожащими руками носили больные из столовой в палату. А может, и какие лекарства добавили пятен.

Внизу было тихо. Держа автомат одной лишь правой рукой, что делало, в случае чего, прицельную стрельбу практически невозможной, я начал спускаться по отвесной железной лестнице. Только теперь я понял, зачем Сергей уточнял после нашей с Анной разведки, строго ли вертикальная эта лестница. Он уже тогда намеревался привлечь на нашу сторону животных-мутантов, и ему хотелось знать, смогут ли добраться до нас эти твари после того, как закончится его влияние на них. Между прочим, сейчас оно как раз и закончилось. Мутанты ушли, но вряд ли далеко. И, скорее всего, они хорошо помнили, что здесь у них остались недоеденными «охотничьи трофеи». А также трофеи потенциальные, еще не добытые. Так что я был более чем уверен, что твари скоро вернутся. Мне следовало действовать быстрей.

В то утро лежавший напротив меня бывший вохровец, подхалимски угодливый с медсестрами, мечтательно говорил, что вот придет А.А., всем звездюлей навешает, всех распушит. Хихикая, добавил, обращаясь ко мне:

Встав на дощатый пол, я перехватил автомат поудобней и быстро провел стволом из стороны в сторону. Здесь, в этом маленьком помещении, никого не было. Не считая трупа у меня под ногами. Это был человек в костюме сталкера — скорее всего, член группировки «Свобода». Наверняка тот самый, которого уложила Анна, после того как он открыл люк, собираясь выбраться к нам. Я наскоро обшарил его рюкзак, но там, кроме аптечки и запасных магазинов к автомату, ничего не было. Что в общем-то и понятно — «свободовцы» были здесь дома, зачем им таскать с собой лишнюю тяжесть?

- Вот вы доходяга, а бородатый, наверно, артист или музыкант. А я скажу, как бывает. Стоит мужик под окном, задумался, оттуда музыка. К мужику один тип в очках подходит и спрашивает: \"Как думаете - это Гуно или Глинка?\" А мужик ему: \"Вот и я думаю - говно или блин как\". В смысле: как блин, - пояснил вохровец. - Анатолий Алексаныч тоже про говно любит поговорить, для него все, что нечисто, все говно. Он из таких доходяг, как вы, людей делает: ножичком чик, и будь здоров!

Я прошел через комнаты с токарными станками. В ближнем валялись два трупа с перегрызенным горлом, в дальнем мертвых тел было больше, около десятка. У двоих из них я нашел питье, но в первом случае это был напиток «Non Stop», а во втором и вовсе водка. И то и другое я на всякий случай забрал, но подумал, что вряд ли это будет хорошей заменой воде, и поиски не прекратил. К тому же в рюкзаке одного из убитых я нашел пару сухарей, и чувство сильнейшего голода тут же вернулось ко мне. Я схрумкал сухари в пару секунд, едва не сломав зубы, но голод от этого, как мне показалось, только усилился. А ведь Серега и Анна тоже были голодны. Правда, Анна сравнительно недавно довольно-таки неплохо поела, но тогда ее голод был вызван действием артефакта, сейчас она уже наверняка проголодалась по естественным причинам. А вот мой зверский голод, полагаю, имел двойственную природу: я хотел есть и просто потому, что давно уже этого не делал, плюс добавились также последствия от заживления моих ран той же самой «душой». Короче говоря, кроме воды нужно было непременно найти еще и пищу.

\"Это хорошо, - подумал я. - Значит, чистоту любит. Как это редко в российских больницах бывает\".

И тут я услышал громкий мужской голос, который мне сразу не понравился, поскольку стало ясно, что говорящий собеседника не слышит, лишь себя показывает.

Спустившись на первый этаж, я обнаружил жуткую картину. Все огромное помещение было завалено окровавленными трупами. Если те, что я видел наверху, были относительно целыми, то здесь твари успели закусить своей добычей вполне прилично. От некоторых тел вообще остались одни полуобглоданные скелеты. Пол был залит кровью так, что пересечь этот «зал», не испачкав ботинки, было абсолютно невозможно. И ладно бы только кровью… Повсюду валялись оторванные от тел тошнотворные фрагменты, осклизлые багровые и сизые внутренности, обрывки — порой в несколько метров — омерзительных бледных кишок… А как жутко все это воняло!..

Я не смог удержаться от рвоты. И мне вовсе незачем было себя за это винить — сильно сомневаюсь, что нашлось бы много людей, чей организм среагировал бы в такой обстановке иначе.

- Ты что, Наталья! Никогда я тридцать первого не пью. Ни грамма до нашего православного Рождества. Чай, не на Западе живем! Так что и Новый год буду праздновать тринадцатого. Для меня Новый год только в этот день и начинается. Не существует, девушка, нового и старого стиля, а существует православный и неправославный. И революцию-то в октябре сделали, чтоб народ от православного стиля увести. Я этих большевистских штучек не принимаю. Всех настоящих умных людей выгнали, одну интеллигенцию оставили.Нынешние - такие же. Еще и инэнэн придумали, знак сатаны.

Что хорошо — мне враз расхотелось есть. Но я понимал, что рано или поздно голод ко мне все же вернется. И, конечно, я ни на миг не забывал о своих друзьях. Тем более, Сергею срочно была нужна вода. Если бы не это, будь я здесь один, — непременно сбежал бы отсюда без оглядки. А так пришлось зажать нос и, стараясь заляпаться поменьше, пробираться к стоявшим на дальней от меня половине помещения столам и ящикам.

С соседней кровати спокойно сказал Славка (невысокий мужик, который уже дважды подавал мне утку и выносил ее):

К огромному счастью, я страдал не напрасно. В ящиках я обнаружил большие запасы тушенки, хлеба, колбасы, чая, воды. Вероятно, «кухня» была у «свободовцев» общей, и они сдавали купленные и добытые продукты специально отвечающему за это человеку, который и хранил все в одном месте.

- Пришел, псих. Ишь, орет! А он всегда орет. Когда я у него в прошлом годе лежал, он тут так разорался на одного, который оперироваться не хотел: \"Если, говорит, хавальник еще откроешь, то поймешь, кто тут сильнее. А не будешь подчиняться, я тебя на фиг зарежу на операции. И никто мне ничего не скажет\".

Сразу после этих слов и вошел А.А.

Я набил свой рюкзак под завязку, а еще нашел относительно чистый мешок, который хотел нагрузить тоже, но, подумав, решил, что он будет уже лишним — наполнить свои рюкзаки мы сможем здесь, когда станем отсюда выбираться.

Обход

Вместо этого, пройдя опять по лужам крови и поднявшись на второй этаж, в комнаты со станками, я взял рюкзак одного из мертвецов и покидал туда столько автоматных магазинов, сколько смог здесь найти. К моему большому удивлению, обнаружил я рядом с одним из трупов и «тээрэску» Анны. Ну, или такую же, как была у нее. У этого же покойника нашлись и обоймы с патронами к ней.

В итоге я нагрузился так, что по вертикальной лестнице мне пришлось ползать дважды — за один раз поднять все это я не сумел.

Но прежде хоть два слова о, так сказать, социальном составе палаты. Только в палате городской клинической больницы могут в мирное время встретиться на равных люди из весьма разных слоев общества. Что же всех равняет? Прикосновение к смерти, очевидно. Здесь все - больные, все не живые и не мертвые, все - полумертвые. И каждый плывет по течению мутного всеобщего Стикса, не зная, к какому берегу прибьет. На сопротивление - тут становится это ясно - в России никто не способен. Сопротивляться - для этого представление о своей ценности надо иметь. Хотя в душе отдельно взятых российских людей есть нечто цепкое, живучее. Вообразите: поток несет бревна, щепки, ветки, траву, сор, кружит их в водоворотах, но есть среди прочего куст сорной травы, который рано или позно зацепится за нужный берег. Остальные, кому Бог не дал этой цепкости и живучести, кувыркаются в водоворотах и надеются на случай.

Анна встретила меня недовольным ворчанием.

— Ты куда пропал? Тебя только за смертью посылать!

Он вошел. С всклокоченной бородой, в белом распахнутом халате, из-под которого виднелись пиджак и рубашка в клетку без галстука. На ходу причесывал волосы и бороду. Потом сунул расческу в верхний карман пиджака и перекрестился на иконостас над моей кроватью.

— А я, собственно, с ней как раз сейчас и общался, — невесело усмехнулся я. — Там внизу такое!..

Сел боком к круглому столу, который стоял у окна между кроватями. Положил на него папку с бумагами. Анатолий Александрович выглядел недовольным. А окинув палату взглядом, вдруг вскочил, начал хватать руками ночные горшки и пол-литровые банки, выносить их за дверь, ставя прямо посреди больничного коридора, так сильно ударяя днищем об пол, что неизбежно что-то из горшков выплескивалось на линолеум. Влетел назад со словами:

— Воду принес?

- Трачу время, чтоб убирать за вами срань и вонь! - Продолжая при этом выкидывать и утки из палаты, да еще наддавая их ногой в черном ботинке (а больные в растерянности - пи-исать-то теперь куда? сестру ведь не дозовешься). - Что мне до вас? Никакого никому до вас дела нет! Кому вы нужны? Сдохнете никто не пожалеет. А я вот, такой дурак, хожу к вам, лечу вас, время и силы свои трачу. И никто ведь меня об этом не просит!

— Не только воду, — снял и поставил я на пол рюкзак. — Ужин сегодня у нас будет знатным.

Голос зычный, борода широкая, черновласая, широкоплечий, статный.

Но на продукты Анна смотреть не стала. Она выдернула из рюкзака бутылку с водой, открыла ее и протянула Сергею, который все еще сидел возле стены, хотя взгляд его стал уже более осмысленным, а цвет лица — близок к нормальному.

Я лежал, слушал и слабо соображал, сравнивал. Госпиталь святого Яна в городе Брюгге (ныне Бельгия) был основан в XII столетии и проработал до шестидесятых годов ХХ-го. При госпитале была аптека, он состоял из трех вместительных кирпичных зданий в два и три этажа, стоявших на берегу канала и не перестраивавшихся ни разу. Внешний облик нашей больницы я увидел только по выходе. Обитая жестью дверь без ручки (хорошо, что отворялась внутрь, толчком ноги), обвалившиеся цементные ступеньки подъезда. Скорее вид неухоженной казармы. Да и то сказать! Первые профессиональные лекари (сначала англичанин Ричард Рейнолдс, а потом голландец или немец по имени Бомелий, который и яды готовил) появились в России при Иване Грозном и обслуживали лишь царскую особу. Правда, в \"Стоглаве\" была глава 73-я, которая называлась: \"Ответ о богадельнях, и о прокаженных, и о клосных, и о престаревшихся, и по улицам в коробах лежащих, и на тележках и на санках возящих, и не имущих главы где подклонити\". Строго говоря, речь шла о тогдашних бомжах, которые, похоже, всегда были. Первая аптека завелась при Алексее Михайловиче и пользовалась ею только царская семья. Потом (перекличка через века) были специальные цековские аптеки, где можно было достать импортное лекарство. Знахари, конечно, пользовали простой народ, но это не было постановкой медицинского дела, не было больниц, госпиталей, каждый помирал без присмотра, поскольку в крестьянском быту времени для ухода за больными не было. Где уж тут привычке взяться за больными ходить! Правда, были уже в XIX веке и врачи замечательные, и сестры милосердия, даже из высших слоев, исполнявшие свою работу как религиозное служение. Да, судя по романам и воспоминаниям, и на последней войне врачи и медсестры не один себе памятник заслужили... А в обычной жизни?..

— А еще у меня есть для тебя сюрприз, — снял я с плеча винтовку.

Девушка, продолжая квохтать над Серегой, раздраженно махнула рукой, даже не посмотрев в мою сторону.

И все же этот вошедший в палату с разинутым оралом хоть что-то начал делать. Хоть орать. Мы не лежали больше, просто как сваленная на складе рухлядь. Нами кто-то, наконец, заинтересовался. С его приходом началось действо по починке рухляди, мрачное, надо сказать, действо, отчасти даже мистерия, ибо оно происходило на фоне разговоров о горних и подземных силах, как бы даже и с их участием.

— Ну, если она тебе не нужна, — деланно равнодушным тоном сказал я, — тогда я ее оставлю себе. Говорят, неплохая штука эта ТРс-301.

Слева от меня лежал очень толстый мужик в рваной майке и полосатых пижамных брюках. В это утро к нему пришла жена, маленькая, толстогрудая и толстозадая женщина, в сереньком платочке. Она вздыхала, но принесла тайком мужу водочку, малосольные огурчики, сало и жирную копченую корейку и рассказала, что ее Семен не раз помирал, его уже и кровью рвало, всю ванную залил и испачкал, а одновременно и понос страшнейший (\"И смех, и грех\", - все время повторяла она), вызвали неотложку, отлежался, ничего - встал на ноги. И теперь отлежится.

— Что?!.. — подпрыгнула Анна. Она влет развернулась, выхватила у меня винтовку и, закружившись с ней в подобии вальса, принялась ее целовать. — Спасибо тебе! Спасибо, Дядя Федечка!!!

— Да не за что, — засмущался я. — И ты бы не очень ее облизывала — кто там какими руками за нее брался…

Она дождалась врача, но А.А. велел ей идти домой и приходить только вечером, а всю снедь забрать. Проводил ее мрачным взглядом.

- Жрешь что ни попадя! - вдруг заорал на Семена. - Все у тебя сгорело. Тебя и оперировать бессмысленно, под ножом все разлезется. Тебе лучше бы на столе помереть, чтоб больше не мучаться да и баба чтоб твоя с тобой не возилась. Мне ее по-христиански жаль.

Глава тридцатая

Он присел к нему на постель, посмотрел язык, велел лечь, сам задрал ему пижамную рубаху, потыкал в пухлый живот кулаком в разных местах и сказал:

Утро надежды

- С тобой все ясно, Семен Олeeвович Мoкшин. Я прав был. Скоро копыта откинешь. А чего говорить, ты и так знаешь, что виноват, за то тебя Бог и наказывает. Ты же бесцельный человек, только брюхо свое ублажаешь!.. Тебе и операцию делать бессмысленно. Да ты, черт, и нерусский, небось, мордва или чухна какая! А на иноземцев давно лечебник в Московской Руси изобретен. Не слышали? - обратился он, повернув голову к палате, и, ухмыляясь, процитировал: - \"А от животной болезни дать ему зелья, чтобы наутро в землю\". Ха-ха! Но я добрый, вырежу тебе на куй все кишки, может, жрать меньше станешь. А сдохнешь - не велика потеря. Значит, греха много в тебе было.

Несмотря на то, что в этот раз моему двоюродному брату пришлось, пожалуй, затратить куда больше сил чем обычно, в себя он пришел очень быстро. То ли организм привыкал к новой функции, то ли Сергей научился пользоваться ею более экономично и правильно, не знаю. И хотя Серега продолжал сидеть, но выглядел он уже огурчиком, да и аппетит у него, надо отметить, совершенно не пропал.

А.А. заявил, что будет оперировать Семена завтра, 5-го утром, перед тем, как на Рождество ехать.