33
В поместье главного старейшины Макино Хирата привел Окицу в часовню, где их ждали Сано, Агэмаки и сторожевые псы.
— Она пряталась на угольном складе, — сообщил Хирата.
Прошло два часа с тех пор, как Сано послал сыщиков за Окицу. Они доложили, что наложница исчезла, вероятно, потому, что узнала о приезде сёсакан-сама и в панике бежала. Хирата швырнул Окицу к Сано, и тот заметил, что лицо и одежда наложницы черны от угольной пыли. Перепуганный взгляд Окицу наткнулся на Агэмаки, вдова сидела там же, где Сано вытянул из нее признание об истинном ходе событий в ночь убийства главного старейшины Макино. Девочка просияла. Агэмаки успокоилась, но выглядела хрупкой и уязвимой, как осколок льда возле пламени. Окицу подбежала к ней и рухнула рядом на колени.
— Я так рада, что ты здесь! — провыла Окицу, схватив Агэмаки за руку. — Ты ведь защитишь меня, правда?
Агэмаки отбросила наложницу. Стряхнула с рукава угольную пыль от рук Окицу. Девочка со страхом и непониманием воззрилась на нее, потом на остальных.
— Каждый раз, когда я говорил с тобой об убийстве главного старейшины Макино, ты лгала, — начал Сано. — Даю тебе последний шанс рассказать правду.
— Но я… я уже рассказала, — выдохнула Окицу. — Я была с Кохэйдзи той ночью… мы не видели Макино.
У нее наморщился лоб, глаза забегали — Окицу пыталась вспомнить все, что наговорила.
— Я видела Даемона в кабинете.
— Врешь! — ядовито обличила Агэмаки. — Ты с Кохэйдзи играла в сексуальные игры с моим мужем. Я слышала. И видела. И рассказала им.
Она кивнула на Сано, Хирату и сторожевых псов.
Окицу повернулась к Агэмаки. На ее лице отразилось смятение, потом обида.
— Рассказала? Но как ты могла?! Я думала, ты моя подруга.
— Нет! — прорычала Агэмаки. — Только дура вроде тебя способна поверить, что я могу дружить с женщиной, укравшей у меня мужа. — Окицу отшатнулась, словно ее ударили, Агэмаки продолжила: — Ну, теперь твое веселье закончилось. Эти люди знают, что Кохэйдзи наняли убить Макино. Они думают, ты ему помогала. Жду не дождусь, когда палач снесет тебе голову. Я буду смеяться в твой смертный час, грязная маленькая шлюха!
Окицу захныкала.
— Пожалуйста, прошу вас, пощадите меня, — молила она Сано, вставая перед ним на четвереньки. — Мы с Кохэйдзи не убивали Макино. Мы невиновны. Вы должны мне поверить!
— Если хочешь, чтобы я поверил, тебе придется многое объяснить, — заметил Сано. — Начни с представления, которое вы с Кохэйдзи устроили для своего господина.
Окицу отползла прочь.
— Я не могу! — воскликнула она. — Я обещала Кохэйдзи молчать.
— Какая же ты дура, что перечишь сыщику сёгуна ради Кохэйдзи! — презрительно усмехнулась Агэмаки. — Он не любит тебя. Он никогда на тебе не женится. Он просто водит тебя за нос, чтобы ты его защищала.
— Нет! Он меня любит! Мы поженимся! — Окицу была близка к истерике.
— Я застал его, когда он занимался любовью с какой-то женщиной в своей гримерке, в театре, — встрял Хирата.
— Нет! Он не мог! Он бы не стал!
Впрочем, несмотря на горячие слова, дрожь в голосе выдавала неуверенность Окицу.
— Кохэйдзи накажут за убийство главного старейшины Макино, — заявил Сано. — Если не хочешь разделить его судьбу, говори.
Мгновение Окицу молчала, надув губы. Потом сдалась под тяжестью знания, что друзья предали ее и она теперь сама по себе. Девочка жалостливо всхлипнула.
— Вы с Кохэйдзи развлекали Макино той ночью, — подсказал Сано.
Окицу кивнула.
— Мы делали все, как обычно, — устало и без выражения пробормотала она. — Я дала Макино немного кизилового чая.
Сильный афродизиак.
— Потом он наблюдал, как мы с Кохэйдзи занимаемся любовью, чтобы вскоре к нам присоединиться.
Сано представил, как Макино, глядя на парочку, жадно глотает кизиловый чай. Затем увидел гротескное сплетение гибких молодых тел со сморщенным и истощенным.
— Но Макино никак не возбуждался, — продолжила Окицу. — Что бы мы ни делали, у него висел как дохлый червяк. Кохэйдзи даже пробовал играть жестко. Срывал с меня одежду, связывал руки и притворялся, что бьет. Здесь обычно Макино расходился, но не в этот раз. Он попросил еще чая. Я налила. Мы начали заново. Я сосала у Макино, а Кохэйдзи вошел в меня сзади.
Окицу говорила без стыда, словно обсуждала погоду. Сано узнал сцену, которую описывала Агэмаки, подглядывавшая за троицей.
— Вскоре у Макино встал как железный, — повествовала Окицу. — Он сказал, что готов. Кохэйдзи лег на постель. Я забралась сверху и вобрала его в себя. Макино вошел в меня сзади.
Окицу машинально наклонилась вперед и расставила колени, балансируя на руках.
— Макино словно обезумел. Он долбил так сильно и быстро, что мне стало больно. И вдруг он как будто хрюкнул и свалился на меня.
Окицу упала на пол, в ее голосе и на лице отразилось изумление, которое она испытала, когда ее зажало меж двух партнеров.
— Кохэйдзи спросил: «Что случилось?» Мы столкнули с себя Макино. Он упал на кровать. Мы сели и посмотрели на него.
Окицу сопровождала свои слова пантомимой. Сано представил рядом с ней Кохэйдзи — оба озадаченно смотрят на неподвижного хозяина.
— Он не двигался, — говорила Окицу. — Изо рта тянулась слюна. Глаза открыты, но словно пустые. Кохэйдзи позвал его по имени, Макино не ответил. Я потрясла его — никакой реакции. Кохэйдзи сказал: «Он мертв».
В ее голосе слышалось эхо смятенного замечания Кохэйдзи. Сано застыл в изумлении. Если девчонка не врет — а она вроде бы не врет, — значит, он расследовал вовсе не убийство. Макино умер не от рук врагов, как говорилось в письме. И племянник Мацудайры не нанимал Кохэйдзи убить главного старейшину. Кто-то положил записку в тайные покои и заставил владельца плавучей чайной дать лживые показания, чтобы подставить Даемона. Сано даже догадывался кто. Секретное прибежище обнаружил канцлер Янагисава со своими шпионами. Такие интриги как раз по его заблудшей душе. Наверное, он ждал, что Сано обнаружит фальшивую записку в ходе расследования. В противном случае Янагисава обязательно придумал бы другой способ подсунуть фальшивку. Но Янагисава не мог знать, что его хитрость приведет Сано к истине.
— Я решила, что Макино умер от перенапряжения, — проговорила Окицу. — Кохэйдзи сказал, что от второй чашки кизилового чая.
Или, может, от сочетания возбуждающего средства и излишне активного соития, добавил про себя Сано.
— Но мы не убивали его! — в истерике воскликнула Окицу. — Мы не собирались причинять ему вред. Это случайность!
Отани с облегчением перевел дух, на лице Ибэ отразилась досада. Хирата выглядел разочарованным. Агэмаки смотрела на Окицу с отвращением, явно огорченная, что смерть мужа не на совести соперницы. Сано покачал головой. Как все обернулось! Он поссорился с властителем Мацудайрой и канцлером Янагисавой, рисковал безопасностью жены и сына, и все только потому, что главный старейшина Макино стал жертвой собственного сладострастия. Впрочем, расследование не закончилось. Между смертью Макино и тем моментом, когда Агэмаки нашла его тело в кабинете, зиял провал.
— Что было дальше? — спросил Сано Окицу.
— Я сказала Кохэйдзи, что надо звать на помощь, привести кого-нибудь, — ответила Окицу. — Но он закричал: «Нет! Нельзя!» — Она схватила себя за руку, как, вероятно, он в тот миг. — Он сказал, что Макино уже не спасти. Что нас обвинят в его смерти. Что нас могут казнить. — У нее округлились глаза от страха, который вселил в нее Кохэйдзи. — Я спросила, что нам делать. У Кохэйдзи возникла идея. Он велел мне быстро одеваться. Во время игры у моего кимоно оторвался рукав, и Кохэйдзи вытерся им, прежде чем одеться.
Сано увидел, как актер беспечно выкидывает рукав, который позже окажется в постельном белье главного старейшины.
— Потом мы вместе одели Макино. — Окицу вздрогнула и скривилась. — Это было странно, он был похож на большую куклу. Затем перенесли его в кабинет. Никогда бы не подумала, что такой тщедушный старик столько весит, но мы вдвоем еле управились. Мы уложили его на пол. Кохэйдзи сломал задвижку на окне. Он сказал, так все подумают, что кто-то проник в дом и убил Макино. Потом выбежал наружу и примял кусты.
Вот, значит, кто оставил следы взлома и почему, мысленно отметил Сано.
— Кохэйдзи вернулся с палкой, — продолжила Окицу. — Велел мне устроить беспорядок. Пока я раскидывала бумаги и книги, — Окицу сморщилась, — Кохэйдзи охаживал Макино палкой, чтобы со стороны казалось, будто его забили насмерть.
Сано гадал, рассчитывал ли Макино, когда писал свое письмо, что умрет естественной или случайной смертью, а не от рук убийцы. Наверное, да. Макино умел пользоваться обстоятельствами и даже свою неизбежную смерть рассматривал как удобный случай, последний шанс досадить врагам, которые оставались в живых. Расследование убийства с Сано в роли сыщика прекрасно отвечало его целям. Он наслаждался мыслью о перепуганных врагах, которые будут числиться подозреваемыми. Не страшно даже, если их не накажут, выяснив, что убийства не было. Макино не мог знать, что дело коснется его сексуальных пристрастий и среди подозреваемых будут двое его партнеров.
— Кохэйдзи бил Макино по голове. Кровь залила весь пол, — говорила Окицу.
Ее слова напомнили Сано кое о чем, что он усвоил, осматривая трупы с доктором Ито в эдоском морге. Еще он вспомнил раны на теле Макино. Картина произошедшего с главным старейшиной, беспрестанно менявшаяся на протяжении всего расследования, вновь предстала в другом свете.
— Кохэйдзи погасил фонари в спальне Макино, — продолжила Окицу, — и отвел меня в свою комнату. Он сказал, что мы должны остаться там до утра, а если кто спросит — мы были вместе всю ночь, Макино и близко не видели. Я спросила: «А что, если Агэмаки нас слышала? Она поймет, что мы врем».
Окицу кинула на Агэмаки обиженный взгляд. Та ухмыльнулась. Окицу проговорила:
— Кохэйдзи сказал, чтобы я не беспокоилась, он заставит ее молчать. Так мы и сделали. Притворились, что не знаем о смерти Макино. Позже Кохэйдзи научил меня солгать вам, что я видела в кабинете Даемона.
Она подняла сомкнутые в замок руки, потом расцепила их и уронила на колени. Разочарование и слезы омрачили ее измазанное угольной пылью лицо.
— Все пошло не так, как мы рассчитывали. Но мы не убивали Макино. — Она обратилась к Сано кротким, молящим голосом: — Клянусь, это правда.
Хирата, Ибэ и Отани кивнули в знак того, что верят Окицу. Девочка наконец рассказала все, что знала, но насчет смерти, которой умер Макино, она все же ошибалась. Они с Кохэйдзи не так невинны, как она думала.
— Макино стал жертвой собственной похоти, — с облегчением подытожил Отани. — Даемон не замышлял его убийство. Властитель Мацудайра обрадуется вести, что он и его клан больше вне подозрений.
— Потому что Макино не убивали, — раздраженно согласился Ибэ. — Расследование показало, что виновных нет.
— Не совсем, — возразил Сано. — Макино умер не во время игры. Он был жив, когда Кохэйдзи избивал его палкой. У мертвецов не течет кровь.
И синяки на теле не появляются.
— У него, вероятно, случился удар во время плотских утех, и он потерял сознание. Кохэйдзи его прикончил.
Окицу ахнула.
— Я не знала! — завыла она. — Я думала, он уже мертв!
Отани выпустил воздух сквозь сжатые губы, на его лице читался вопрос: «Что еще?» Агэмаки улыбалась.
— Значит, все-таки Кохэйдзи. — В ее голосе звучал триумф. — А Окицу помогла ему замести следы. Я говорила вам — она его сообщница. Я была права.
— То есть Макино все же убили, — потрясенно осознал Ибэ.
— Случайно, — поправил Сано. — Кохэйдзи не знал, что Макино жив, когда избивал его. Он не собирался убивать Макино, он просто ошибся. Как и Окицу.
— Их ошибка стоила Макино жизни, — заметил Ибэ. — Если бы Кохэйдзи не превратил Макино в кровавую куклу после того, как тот потерял сознание, и если бы глупая девчонка привела доктора, а не подыгрывала горе-актеру, Макино мог бы выжить.
— Окицу виновна хотя бы потому, что препятствовала официальному расследованию, — напомнил Хирата Сано.
— А Кохэйдзи виновен в смерти Макино, случайность это или нет, — добавил Ибэ. — Он должен заплатить за содеянное.
— Кому-то все равно придется, — поддакнул Отани.
Они правы, понял Сано. Хоть он терпеть не мог наказывать кого-то за ошибку, сёгун потребует кары для всех причастных к смерти Макино. Сано подозвал четверых сыщиков. Когда он велел им отвести Окицу в тюрьму, та расплакалась. Агэмаки радостно наблюдала.
— Вы отправитесь вместе с ней, — сказал Сано вдове. — Вы тоже мешали следствию. И вас будут судить за убийство первой жены Макино.
Рассвирепевшую Агэмаки и плачущую Окицу увели. Сано облегченно перевел дух — сложное расследование подходило к концу. Вскоре ему останется лишь раскрыть убийство Даемона.
— Пойдемте на последний спектакль Кохэйдзи, — обратился Сано к Хирате и сторожевым псам.
— Я хотела бы видеть госпожу Янагисаву, — сказала Рэйко стражникам у ворот в поместье канцлера.
Стражники открыли ей. Рэйко вошла внутрь, следом за ней четверо сыщиков Сано, которых она взяла с собой. Она жаждала встречи с госпожой Янагисавой, как жаждет крови воин, вступающий в битву. Слуги провели Рэйко со свитой в приемную особняка. Здесь на расписных стенах молниями пронзало облака, плывущие над широкими татами. Рэйко слышала выстрелы, бой военных барабанов и трубный глас раковин, эхом доносившиеся с далекого поля сражения. Вскоре в приемную вбежала госпожа Янагисава.
— Добро пожаловать, Рэйко-сан! — выдохнула она.
Рэйко уставилась на госпожу Янагисаву. С той произошли удивительные перемены. На ней было атласное кимоно с оранжевыми и красными цветами вместо обычных серых одеяний. В глубоком вырезе под кипенным исподним открывались молочно-белые плечи. Щеки и губы горели кроваво-красным. Обычная сдержанность уступила место чувственности. Она стала почти хорошенькой, но ее окружала аура порочности, от которой Рэйко затошнило.
— Ты пришла дать мне ответ? — В резком голосе госпожи Янагисавы появилась незнакомая сладкая хрипотца.
— Да, — кивнула Рэйко, гадая, что же случилось с госпожой Янагисавой за прошедший день.
Полные губы изогнулись в чувственной улыбке.
— Полагаю, ты сделаешь, как просит мой муж?
— Нет! — отрезала Рэйко.
Госпожа Янагисава на миг оторопела. Потом жестокость начала сочиться из нее подобно яду.
— Ты пожалеешь об этом! Извини, мне надо кое-что рассказать твоему мужу.
Она направилась к двери.
Рэйко заступила ей путь.
— Мне тоже надо кое-что ему рассказать. Он будет крайне заинтригован, когда узнает, что ты была в Символе Ослепления в ночь убийства племянника властителя Мацудайры.
Госпожа Янагисава дернулась, словно кто-то подкрался к ней сзади и напугал.
— Я не понимаю, о чем ты…
— Понимаешь, — возразила Рэйко. — У меня есть свидетель, который видел, как ты выходила из здания вскоре после приезда Даемона.
— Наверное, это была какая-то женщина, похожая на меня.
Госпожа Янагисава отвела взгляд, словно глаза были окнами, через которые Рэйко могла подсмотреть ее черные мысли и воспоминания о совершенном преступлении.
— Свидетель проследил твой паланкин до дома, — сказала Рэйко. — Он видел тебя во дворе с Кикуко.
На лице женщины появилось выражение, которое Рэйко уже видела раз, когда госпожу Янагисаву загнали в угол. Глаза сузились, кожа вокруг них натянулась. Она напоминала встревоженную кошку с отведенными назад ушами.
— Ты зарезала Даемона по приказу мужа, верно? — спросила Рэйко.
Госпожа Янагисава отвернулась, избегая взгляда бывшей подруги. Рэйко поспешила за ней, не давая спрятать лицо.
— Отпираться бесполезно.
Госпожа Янагисава вдруг вскинула голову.
— Считаешь себя очень умной, да? — Насмешка и неприкрытая злоба отразились в ее глазах. — Наверное, радуешься, что нашла, где меня подловить? Как же тебе всегда везет!
Участившееся дыхание паром вырывалось изо рта госпожи Янагисавы, щеки покраснели еще сильнее. Она придвинулась ближе к Рэйко.
— Но ты не одна такая умная и удачливая. Хочешь знать, как я это сделала?
34
Когда Сано с Хиратой, эскадроном сыщиков, сторожевыми псами и их солдатами подъехали к театру Накамура-дза, снаружи уже собралась толпа. Люди волновались, кричали и толкали друг друга к входу, где их пытались сдержать полицейские. Из здания слышались дикие вопли, по улице все шли и шли люди, торопясь принять участие в веселье. Сано и его спутники спрыгнули с лошадей и начали проталкиваться к театру.
— Что здесь происходит? — крикнул Сано полицейскому.
— Какой-то безумный самурай залез на сцену во время представления, — ответил тот, отпихивая мужчин, прорывающихся к двери. — Он еше там, грозит одному из актеров.
Сано планировал зайти втеатр, подождать окончания спектакля и спокойно арестовать Кохэйдзи. Он криво улыбнулся: надо же, решил, будто хоть что-нибудь в этом расследовании пройдет без сюрпризов. Толпа напирала. Поблизости Хирата и сыщики расталкивали горластых зрителей, сторожевые псы и их люди барахтались у края толпы.
— Впустите нас! — велел Сано полицейским. — Мы наведем порядок.
Полицейский кивнул и позволил Сано и его спутникам проскользнуть внутрь. В театре яблоку негде было упасть. Сано не видел сцены, потому что зрители стояли на перегородках между сидячими местами, задирая головы и перекрывая обзор. В зале эхом отдавались крики. Запах алкоголя и пота смешивался с острой вонью табачного дыма. Сано почуял в воздухе насилие, опьяняющее и заразительное. Он вспрыгнул на помост — единственный свободный подход к сцене.
Хирата и остальные поспешили следом за ним, зрители приветствовали их появление выкриками и махали руками. У Сано от шума гудело в ушах. Вокруг плясали искаженные жаждой крови, уродливые лица. На сцене друг против друга стояли двое мужчин. Один занес меч. Другой пригибался, защищаясь руками. Подойдя поближе, Сано узнал в пригнувшемся Кохэйдзи. На нем был самурайский костюм: широкие штаны, два меча на поясе, верхний плащ и ниспадающее кимоно. Накрашенное лицо перекосилось от потрясения и ужаса. Другой мужчина, одетый в черное, оказался Тамурой. Сано в удивлении стал у края сцены.
— Я пришел отомстить за смерть моего господина, досточтимого главного старейшины Макино! — прокричал Тамура, потом нацелил меч на Кохэйдзи. — За то, что ты убил его, заплатишь собственной кровью!
Зрители взревели от восторга. Может, они думали, что это часть спектакля, но Сано знал — Тамура намерен осуществить кровную месть, в которой поклялся. Сано вдруг вспомнил, как во время допроса Агэмаки ему послышались чьи-то шаги в коридоре часовни. Вероятно, это был Тамура.
Хирата воскликнул:
— Он подслушал, как ты сказал, что Даемон нанял Кохэйдзи убить его господина!
— Ты с ума сошел! — сказал Кохэйдзи Тамуре. — Я не убивал Макино. — В его голосе звенел страх. — Я не тот, кто тебе нужен.
Зрители засвистели, а Тамура ответил:
— Довольно лжи!
От гнева и решимости его строгое, похожее на маску лицо окаменело. Лезвие меча блестело в лучах солнца, проникавших сквозь световые люки.
— Признай свою вину хоть перед смертью, трус!
Хотя Сано понимал, что кровная месть — дело чести, и вовсе не хотел вмешиваться, когда собрат-самурай исполняет свой долг, воздавая за смерть господина, но не мог допустить, чтобы Тамура вершил самосуд. Сёгун первый был наделен правом наказать Кохэйдзи. Сано вышел на сцену.
— Тамура-сан! — позвал он.
Публика притихла в ожидании. Тамура повернулся, глянул на Сано, однако Кохэйдзи из виду не выпустил.
— Сёсакан-сама!.. — протянул он с веселой враждебностью. — Большое спасибо, что вывели на чистую воду этот бесполезный кусок дерьма. Думаю, мне стоит извиниться перед вами, я вас недооценил. Теперь, если позволите, я избавлю вас от необходимости его арестовывать.
Он шагнул вперед и обрушил меч на Кохэйдзи. Актер отпрыгнул назад, едва уйдя от лезвия. Зрители восхищенно заорали. Они так жаждали зрелищ, что судьба любимого актера их уже не волновала.
— Я не убийца! — в отчаянии вскричал Кохэйдзи. — Спросите Окицу. Она скажет.
— Уже, — проговорил Сано. — Она мне все рассказала.
— Громче! — возмутились зрители. — Мы тебя не слышим! Громче!
Сано оглянулся через плечо и увидел сотни жадных лиц: он стал одним из героев спектакля.
— Ты и правда убил Макино, — сообщил он Кохэйдзи, затем обратился к Тамуре: — Но он не убийца.
Противники уставились на Сано. Тамура едва сдерживался, чтобы не зарубить актера. На лицах обоих отразились недоверие и озадаченность.
— Тамура-сан, вы слышали только половину истории, — объяснил Сано. — Я сказал Агэмаки, что Кохэйдзи наняли убить вашего господина. Но если бы вы не помчались сразу же вершить правосудие, то узнали бы, что не было никаких покушений, а Макино умер случайно.
— Что?! — воскликнул Тамура. Публика стихла, ловя каждое слово.
— Макино потерял сознание во время сексуальной игры, — проговорил Сано.
Кохэйдзи облегченно вздохнул, радуясь, что правда вышла наружу.
— Верно, — подтвердил он. — Макино упал замертво на нас с Окицу, когда мы его забавляли.
— Молчать!
Тамура, не оставивший мысли о воздаянии, попытался достать Кохэйдзи мечом.
Зрители ахнули. Кохэйдзи вытащил свое оружие и начал отражать удары, публика его подбадривала. Но меч актера был бутафорским. Тамура изрубил деревянное лезвие на куски. Кохэйдзи в смятении уставился на бесполезный обломок, который вывалился у него из рук.
— Я вам не верю! — яростно заявил Тамура Сано. — Вы хотите обманом лишить меня мести.
— Это не обман, — возразил Сано. — Обманом был заговор против Макино.
Тамура нахмурился и снова поднял меч, Кохэйдзи отчаянно возопил:
— Уберите же его отсюда!
Сано жестом велел Хирате и сыщикам окружить Тамуру. Когда они приблизились, Тамура бросил:
— Прочь с дороги! Отдайте его мне!
Но в глазах самурая мелькнула нерешительность. Сано поколебал его веру в вину Кохэйдзи.
На помост вспрыгнула шайка бродячих самураев — ронины в потрепанной одежде. Сано видел, что они хотят присоединиться к действу и слишком возбуждены — или пьяны! — чтобы беспокоиться за последствия вмешательства в дела бакуфу. Люди Ибэ и Отани не давали им прорваться на сцену. Главарь ронинов, грубый небритый мужик в красной повязке на голове, ревел:
— Бой! Бой!
Зрители подхватили крик. От монотонного речитатива, который сопровождали хлопки и топот, сотрясался весь театр.
— Макино выпил слишком много возбуждающего и перенапрягся, — продолжил Сано. — Он сам виноват в своей смерти.
Тамура застыл. На его лице отразился шок, затем гадливость и понимание, что его господин стал жертвой своих похотливых пристрастий, а не убийц.
— Теперь вы знаете, что я ни при чем, так, может, вы все наконец уйдете? — заныл Кохэйдзи. — Можно мне закончить спектакль?
— Бой! Бой! — скандировали зрители. Мужик в красной повязке боролся с солдатами Ибэ и Отани, которые пытались скинуть его с дружками с помоста.
— Боюсь, что нет, — осадил Сано Кохэйдзи. — Понимаете, Макино не умер сразу, он лишь потерял сознание. Не стоило вам инсценировать убийство. Главный старейшина умер, когда вы охаживали его палкой.
Кохэйдзи, открыв рот, в молчаливом ужасе уставился на него. Сано почти видел, как актер бледнеет под гримом.
— Милосердные боги, — прошептал Кохэйдзи. — Я и подумать не мог…
Он покачал головой, сокрушаясь о своем промахе. Актер понял, что кто-то должен пролить кровь за смерть Макино и этот кто-то — он. Ноги Кохэйдзи подогнулись.
— Значит, Макино умер из-за глупого просчета этого болвана, — сказал Тамура. — Мстить не за что. Я не стану осквернять свой меч кровью дурака.
Тамура с расстроенным видом опустил оружие. Но Сано заметил, как он облегченно вздохнул — Тамуре не хватало духа наслаждаться убийством. Он вложил меч в ножны.
— Я отменяю кровную месть, — объявил Тамура и спрыгнул со сцены.
Зрители и шайка ронинов недовольно засвистели. Они жаждали крови. Полиция двинулась по театру, заставляя людей выходить наружу. Сано кивнул сыщикам Марумэ и Фу-киде. Те схватили Кохэйдзи за руки. Он не сопротивлялся, его слишком потрясла собственная невезучесть.
— Вы арестованы, — сообщил Сано.
— Мой муж узнал, что у племянника властителя Мацудайры роман с наложницей дяди, — сказала госпожа Янагисава Рэйко. — Он выяснил, как госпожа Гозэти оповещала Даемона о предстоящем свидании. Потом заманил Даемона в Символ Ослепления и подослал меня его убить.
Госпожу Янагисаву, казалось, не волновало, что ее слушает не только Рэйко, но и сыщики.
Потрясенная признанием, пусть уже и зная о преступлении, Рэйко спросила:
— И ты не боялась? Как ты смогла? — Вдруг ее осенило. — Что обещал тебе канцлер?
— Свою любовь, — ответила госпожа Янагисава.
Она таинственно улыбнулась и счастливо вздохнула. Подозрения Рэйко подтвердились. Канцлер воспользовался страстью жены и посулил ей щедрую награду за убийство. Избавившись руками госпожи Янагисавы от врага, он исполнил ее давнишнюю мечту — ублажил жену в постели.
— Я нарядилась, как Гозэти, убрала волосы, — продолжила госпожа Янагисава, поглаживая черные локоны, ниспадающие на живот. — Надела яркую красивую одежду, какую носит Гозэти. — Она тронула свое оранжевое кимоно. — Накрыла голову шалью. Захватила кинжал, который дал мне муж.
Ее пальцы сомкнулись на воображаемой рукояти.
— Зачем ты взяла с собой Кикуко? — поинтересовалась Рэйко.
Госпожа Янагисава виновато потупилась. Может, ее и не волновало, что она убила человека, но брать на такое дело ребенка?..
— Кикуко в последнее время капризничает. Когда я уходила, она раскричалась и повисла на мне. Не хотела меня отпускать. Мне ничего не оставалось, как взять ее с собой.
Госпожа Янагисава передернула плечами, избавляясь от чувства вины перед дочерью.
— Мы приехали к Символу Ослепления. Я велела носильщикам ждать меня на боковой улице, а Кикуко — тихо сидеть в паланкине. Она решила, что мы играем. Я оставила ее и побежала в Символ Ослепления.
Госпожа Янагисава проплыла по комнате словно во сне, повторяя путь, на который толкнул ее канцлер в ту ночь.
— Я слышала в доме голоса других людей. Но двери были закрыты. В коридоре пусто. Меня никто не видел.
Рэйко представила, как госпожа Янагисава тенью скользит по дому свиданий, пряма в рукаве нож. Ее глаза, должно быть, сияли той же решимостью, что и сейчас.
— Я зашла в комнату, в которой, как сказал мне муж, встречались Даемон и Гозэти. — Госпожа Янагисава остановилась в углу. Молнии, нарисованные на стене, сходились у нее над головой. — Я накрыла фонарь, чтобы приглушить свет. Сняла плащ, но шаль оставила на голове. Потом села на постель и стала ждать Даемона. Я забеспокоилась: вдруг что-то пойдет не так? — Она едва заметно вздрогнула. — Я едва не сбежала оттуда.
Мысли Рэйко заполнил образ госпожи Янагисавы, кутающейся в шаль, обуреваемой последними сомнениями, с ножом в трясущейся руке.
— Но я обещала мужу. И было слишком поздно. Он уже шел по коридору. — Госпожа Янагисава резко обернулась. Рэйко почти слышала шаги Даемона, эхом отдающиеся в памяти госпожи Янагисавы. — Он вошел. Сказал: «Вот и я». Он был весел, потому что принял меня за Гозэти. Я не ответила. Я молила богов о смелости и силе. — Страх рос в ее глазах, она что-то безмолвно шептала. — Он опустился на колени рядом со мной и спросил: «Почему молчишь? Ты не рада меня видеть?» Я повернулась к нему, принуждая себя сделать то, что должна. Он сбросил шаль с моей головы, не успела я опомниться.
В глазах госпожи Янагисавы мелькнуло отражение удивленного Даемона, который вместо любимой обнаружил незнакомку.
— Он спросил: «Кто ты? Что ты здесь делаешь?» Я всадила в него кинжал.
Госпожа Янагисава сжала обеими руками воображаемое орудие и с силой ткнула воздух. Безумное, нечеловеческое выражение исказило ее черты.
— Даемон открыл рот, но не издал ни звука. Нож застрял у него в груди. Я видела — он понял, что его провели. Он был в ярости. Но потом его глаза стали пустыми. Он упал на меня. Он был мертв.
Рэйко и мечтать не могла о более подробном признании.
Госпожа Янагисава отшатнулась, словно от трупа, который валился на нее.
— Я оттолкнула его и встала. Он всю меня залил кровью.
Она булькнула, сглатывая ком, вставший в горле. Потерла руки одну о другую, отряхнула кимоно, словно чувствуя теплую, липкую влагу крови Даемона.
— Я спрятала пятна под плащом и шалью. Потом выбежала через потайной ход к паланкину. Залезла к Кикуко, и мы поехали прочь.
Вскоре после этого люди канцлера, которые следили за госпожой Янагисавой, оповестили полицию, что Даемон мертв.
— Меня затрясло. Я никак не могла уняться. — Госпожа Янагисава задрожала. — Меня рвало, пока в желудке ничего не осталось.
Наверное, она все же чувствовала себя виноватой, подумала Рэйко.
— Я напугала своим поведением Кикуко, — проговорила госпожа Янагисава. — Она заплакала, обняла меня и спросила: «Мама, что случилось?» Я ответила, что скоро мне станет лучше, пусть она не беспокоится. Сказала, что когда-нибудь объясню ей, что сделала. Когда-нибудь она поймет, что я старалась и для нее, чтобы ее отец любил нас обеих. Я пообещала ей, что с этого момента все будет замечательно.
1. Начало. Порт-Бэрдокский пассаж
— Тебе не сдержать обещание, — с мстительной радостью сообщила Рэйко. Скоро госпожа Янагисава понесет наказание за все свои преступления. — Ты убила Даемона. Ты заплатишь за его смерть своей жизнью.
— Дыра! — в сердцах воскликнул мистер Полли. — Гнусная дыра! — повторил он, еще больше раздражаясь. И, помолчав немного, разразился одной из своих непонятных присказок: — О мерзкая, проклятая, хрипучая дыра!
А Сано, узнав о ее коварном преступлении, будет ожидать от госпожи Янагисавы только самого худшего. Он никогда не поверит ее рассказу о Рэйко и Короле Драконе.
Госпожа Янагисава улыбнулась. Внимание мужа, которое она наконец завоевала, преисполнило ее такого счастья, что в душе не осталось места чувству вины или страха.
Мистер Полли сидел на ступеньке перелаза — вокруг него тянулись голые поля — и жестоко страдал от несварения желудка. В эту пору своей жизни он почти каждый день страдал от несварения желудка, а так как склонности к самоанализу он не имел, то проецировал внутреннее свое расстройство на внешний мир. Каждый день он заново открывал, что жизнь вообще и во всех частных проявлениях — мерзкая штука. И сегодня, соблазненный обманчивой синевой неба, которое было синим, потому что в восточном ветре уже чувствовалось дыхание весны, он вышел прогуляться, чтобы немного разогнать сплин. Но таинственная алхимия духа и тела сделала свое, и чары весны оказались над ним бессильны.
— Но ты не докажешь, что я его убила. Если обвинишь меня прилюдно, я буду все отрицать. Заявлю, что ты силой вынудила меня говорить неправду. Мою добропорядочность еще не разу не оспаривали. Никто не поверит, что я убийца.
Ее убежденность казалась неодолимой, но Рэйко сказала:
Настроение у него испортилось еще дома. Началось с того, что он никак не мог найти свою кепку. Он хотел надеть новую кепи-гольф, а миссис Полли взяла и подсунула ему его старую шляпу из коричневого фетра. И еще сказала при этом с притворной радостью: «Да вот же она!»
— Посмотрим. — Потом обернулась к сыщикам: — Арестуйте ее.
Он в это время рылся в газетах под кухонным столом; прекратив поиски, он доверчиво взял то, что ему протягивали. Надел на голову. Как будто что-то не то. Конечно, не то!
Сыщики подошли к госпоже Янагисаве. Та нервно рассмеялась.
Поднес дрожащую руку к убору на голове, натянул его поглубже, сдвинул на один бок, потом на другой.
— Не стоит, — отмахнулась она. — Муж меня освободит. Он не позволит наказать меня за убийство Даемона.
И только тогда понял всю глубину нанесенного ему оскорбления. Устремив на жену из-под полей шляпы, прикрывшей зловеще нахмуренный лоб, взгляд, полный негодования, он прошипел осипшим от ярости голосом:
— Твой муж и пальцем не пошевелит, чтобы тебя спасти, — возразила Рэйко. — Он скорее свалит на тебя свою вину, чем окажется под подозрением. В суде он скажет, что ты действовала сама по себе, а он не имеет никакого отношения к убийству Даемона. Он пожертвует тобой, чтобы сохранить свое положение.
— Ты, видно, думаешь, я век буду носить это воронье гнездо! Никогда больше не надену эту мерзкую шляпу, так и знай! Она мне осточертела! Мне все здесь осточертело! Проклятая шляпа!
— Нет. Он никогда так не поступит. — Госпожа Янагисава яростно затрясла головой, но в ее глазах блеснул внезапный страх. — Он любит меня. Он сам так сказал.
— А ты, дурочка, поверила! — фыркнула Рэйко. — Он столько лет не замечал тебя. А теперь вдруг влюбился? — В голосе Рэйко зазвучали презрительные нотки. — Тебе не кажется это странным?
Дрожащей рукой он сдернул шляпу с головы и, повторив со злостью: «Проклятая шляпа!» — швырнул ее на пол и поддал ногой так, что она пролетела через всю кухню, хлопнулась о дверь и упала с оторванной лентой на пол.
— Все меняется, — твердо, хоть и с некоторой неуверенностью заявила госпожа Янагисава. Кровь отлила от ее щек. — Он просто понял, как я ему нужна.
— Буду сидеть дома! — рявкнул он и, сунув руки в карманы сюртука, обнаружил в правом пропавшее кепи.
— Он понял, как тебя можно использовать, — поправила Рэйко. — Враги окружили его, он не брезговал ничьей помощью, а ты готова сделать для него что угодно. Вот он и заставил тебя выполнить грязную работу. Его любовь — одно притворство. И ты попалась.
Ничего не оставалось, как молча пойти к выходу и, хлопнув дверью, удалиться.
— Вовсе нет, — прошептала госпожа Я нагисава и всхлипнула. — Он действительно меня любит. Если бы ты слышала его, если бы видела, как мы занимались любовью… ты бы поняла.
— Хорош! — обращаясь к наступившей вдруг тишине, проговорила миссис Полли, поднимая с полу и отряхивая злополучную шляпу. — Совсем спятил! Сил моих больше нет!
— Тебе пора знать, что секс и любовь разные вещи. — Рэйко испытывала к наивности госпожи Янагисавы жалость и презрение. — Твой муж не только убедился, что ты его покорная раба, но и заодно получил удовольствие.
В глазах госпожи Янагисавы блеснули слезы злобной ненависти.
И с явной неохотой, как и подобает глубоко оскорбленной женщине, начала убирать со стола немудреные принадлежности их недавней трапезы, чтобы незамедлительно приняться за мытье посуды.
— Неправда! Ты просто завидуешь, что мой муж выше твоего по положению. Ты ненавидишь всех, кому достается больше, чем тебе.
— Не суди по себе! — отрезала Рэйко. — Твой муж не будет по тебе скучать, когда тебя не станет. А что случится с Кикуко после твоей смерти? Кто о ней позаботится? Отец, как всегда, забудет о ребенке. Она умрет от горя и одиночества.
Завтрак, который миссис Полли подала мужу, заслуживал, по ее мнению, большей благодарности. Холодная свинина, оставшаяся от воскресенья, несколько картофелин, пикули, которые ее супруг обожал, три корнишона, две луковицы, небольшая головка цветной капусты и несколько каперсов — все это он съел с аппетитом, если не сказать с жадностью. Потом был пудинг на сале и патоке, добрый кусок сыру с белой коркой (с красной мистер Полли считал вредным). Еще он съел три здоровенных ломтя серого хлеба. И запил все чуть ли не целым кувшином пива. Но что поделаешь, на некоторых людей не угодишь!
Госпожа Янагисава уставилась на Рэйко, явно в ужасе от мрачного будущего, уготовленного Кикуко.
— Совсем спятил! — повторила миссис Полли единственное пришедшее ей в голову объяснение буйного поведения мужа, соскабливая над раковиной засохшую горчицу с его тарелки.
— Но может, ты не против пожертвовать собой ради любви к мужу? — предположила Рэйко. — Может, ты не против, что он дорвется до власти через труп твоей любимой дочери?
А мистер Полли сидел тем временем на ступеньке перелаза и люто ненавидел жизнь, которая была в одном слишком к нему добра, а в другом скаредна. Он ненавидел Фишбурн, ненавидел в Фишбурне Хай-стрит, ненавидел свою лавку, жену, всех своих соседей, но больше всего он ненавидел самого себя.
В глазах госпожи Янагисавы плескался откровенный ужас. Губы шевелились в беззвучном, немом протесте, иллюзии рассыпались в прах. До нее начало доходить, что ее обманули и канцлер не будет возражать, если их с Кикуко жизни станут платой за его триумф. Госпожа Янагисава застонала.
— Зачем только я забрался в эту мерзкую дыру? — воскликнул он. — Зачем?
— Это не должно сойти ему с рук, — сказала Рэйко. — Он не заслуживает твоей любви и преданности. Пойдем с нами.
Став рядом с сыщиками, Рэйко поманила госпожу Янагисаву.
Мистер Полли сидел на ступеньке перелаза, поглядывая вокруг, и таков уж был дефект его зрения, что весь мир представлялся ему в черном свете: набухшие почки казались сморщенными и пожухлыми, солнечные лучи отливали металлическим блеском, а тени выглядели уродливыми чернильными пятнами.
— Расскажи миру, что тебя обманом заставили убить Даемона. Пусть канцлер понесет заслуженное наказание. Тогда, может, тебе позволят жить и Кикуко не потеряет мать.
Строгий моралист увидел бы в нем пример злостной мизантропии, но моралисты, как правило, забывают о влиянии внешней среды, если считать таковой недавнюю трапезу мистера Полли. Питие наши наставники и по сей день в отношении и качества и количества подвергают суровому осуждению, но никто, ни церковь, ни государство, ни школа, палец о палец не стукнут, чтобы оградить человека и его желудок от посягательств жены с ее обедами, завтраками и ужинами. Почти каждый день в послеобеденные часы мистер Полли испытывал жгучую ненависть ко всему миру, не подозревая, что кажущееся неустройство внешнего мира является проекцией того ужасного беспорядка, который царит внутри него самого и который я столь тонко и деликатно описываю. Жаль, что люди непрозрачны. Будь, например, мистер Полли прозрачен или если бы он хоть немного просвечивал, тогда, возможно, узрев внутри себя настоящую Лаокоонову борьбу, он понял бы, что он не столько живое существо, сколько арена военных действий.
Госпожа Янагисава болезненно, со свистом задышала, потом начала трясти головой и топать ногами. Она выла и рвала на себе волосы. Дико вращала глазами в поисках лекарства от мук или мишени для гнева. Тут ей подвернулась Рэйко.
Удивительное зрелище открылось бы ему. Поистине удивительное! Вообразите себе управляемый нерадивыми властями промышленный город во время депрессии: на улицах митинги, там и сям возникают столкновения, заводы и транспорт бастуют, силы закона и порядка снуют туда и сюда, пытаясь утихомирить взбудораженный город, власть то и дело переходит из рук в руки, звучит «Марсельеза», грохочут по булыжнику телеги с осужденными на казнь…
— Это все ты! — зарычала госпожа Янагисава, скрежеща зубами. — Ты всегда добиваешься своего и плюешь на тех, кому причиняешь боль! — Она зыркнула на Рэйко сквозь спутанные волосы. Ненависть пылала в ее глазах. — Ты всегда выигрываешь. Но не на этот раз!
Не понимаю, почему восточный ветер так плохо действует на людей с расстроенным пищеварением. Мистеру Полли казалось, что собственная кожа ему тесна, что зубы у него вот-вот выпадут, что на голове у него не волосы, а солома…
С пронзительным визгом она прыгнула на Рэйко, норовя впиться ногтями. Рэйко отскочила, сыщики бросились наперерез госпоже Янагисаве, но она их опередила. Госпожа Янагисава схватила Рэйко за шею. Обе повалились на пол. Рэйко закричала. Госпожа Янагисава сжала ее горло. Рэйко попыталась вырваться из ее рук, но те были словно из железа. Рэйко кашляла, борясь за глоток воздуха. Лицо госпожи Янагисавы, искаженное яростью и безумием, нависало над ней. Она не переставая визжала и выла. Горячее, едкое дыхание обжигало лицо Рэйко. Она слышала крики сыщиков, которые старались оторвать от нее сумасшедшую. Они подняли госпожу Янагисаву, но та держала крепко и вслед за собой потащила соперницу. Рэйко лягнула госпожу Янагисаву и расцарапала ей руки, задыхаясь и кашляя. Паника овладела Рэйко. Перед глазами поплыли черные пятна. Грохот сердца заглушил все остальные звуки.
Почему медицина до сих пор не нашла средства против восточного ветра?
И вдруг захват госпожи Янагисавы ослаб. Рэйко упала на пол, глотнула воздуха и застонала от облегчения. Накрыла рукой больное, израненное горло. Когда в глазах прояснилось, Рэйко увидела, что сыщики держат госпожу Янагисаву, а та выкрикивает проклятия и извивается. Но грохот в ушах не прекращался, и Рэйко поняла, что это не стук ее сердца.
— Вспоминаешь про парикмахера, только когда зарастешь до неузнаваемости, — простонал мистер Полли, разглядывая свою тень. — О жалкий, обшарпанный веник!
— Что это за звук? — спросила она.
И он принялся яростно приглаживать торчащие в разные стороны патлы.
Сыщики прислушались. Госпожа Янагисава затихла. Грохот прекратился. Топот снаружи оповестил, что в поместье зашли солдаты. Донеслись мужские яростные крики и звон стальных мечей. Шум эхом отдавался по всему особняку. В приемную ворвалась группа самураев в доспехах и с мечами наголо. Рэйко неуверенно поднялась на ноги. Потом увидела герб клана Мацудайра на доспехах и изумленно застыла, понимая, в чем дело.
Солдаты фракции Мацудайры заняли поместье канцлера Янагисавы. Грохот издавало стенобитное орудие, когда разбивали ворота.
Солдаты выстроились против сыщиков, смерили враждебными взглядами Рэйко и госпожу Янагисаву. Командир осведомился:
Мистеру Полли было ровно тридцать семь с половиной лет. Невысокого роста, плотный, с некоторой склонностью к полноте, он обладал чертами лица, не лишенными приятности, хотя, пожалуй, нижняя часть была несколько тяжеловатой, а нос чуть более заострен, нежели полагается носу классической формы. Углы его чувственного рта были уныло опущены, глаза — карие с рыжинкой и печальные, причем левому, более круглому, чем его собрат, было свойственно и более удивленное выражение. Цвет лица у мистера Полли желтоватый, болезненный, что, вероятно, объясняется происходящими в нем вышеупомянутыми беспорядками. Он был, говоря профессиональным языком, отлично выбрит, если не считать небольшого островка растительности под правым ухом и царапины на подбородке. Выдавая глубокую неудовлетворенность мистера Полли всем и вся, лоб его пересекали морщинки, мелкие складки и одутловатости, особенно над правым глазом. Он сидел на ступеньке перелаза, чуть подавшись вперед и покачивая одной ногой.
— Кто вы такие?
Сыщик объяснил, что он и его товарищи — вассалы сёсакана-сама. Представив женщин, он, в свою очередь, спросил:
— Дыра! — опять произнес он. И тут же затянул дрожащим голосом: — Па-аршивая, ме-ерзкая, глупая дыра!
— Что происходит?
Конец речитатива, произнесенный осипшим от злости голосом, я не решаюсь привести из-за несколько неудачного подбора эпитетов.
— Армия канцлера Янагисавы отступила, — сказал командир. — Большая часть его союзников перешла на нашу сторону. А властитель Мацудайра убедил сёгуна вышвырнуть канцлера из совета. Мы пришли арестовать его.
На нем был черный поношенный сюртук, жилет с отстающей кое-где тесьмой, воротничок с высоко торчащими уголками из запасов лавки, так называемый «взмах крыла»; он носил этот воротничок и новый, яркий галстук, повязанный свободным узлом, чтобы привлекать покупателей, ибо его лавка торговала принадлежностями мужского туалета. Надвинутое на один глаз кепи-гольф, также из лавочных запасов, придавало его унылой фигуре какую-то отчаянную удаль. На ногах были коричневые ботинки, потому что мистер Полли не выносил запаха черного гуталина.