— На что?
— На Наташку, конечно!
— Нет, понятно, что на Наташку. А как спорим?
— Эй! Вы чего там? — Бубен выглянул из кухни. Бабай оживился:
— Вовян, иди сюда! Разбей. Мы спорим, что если вот он залпом выпьет… кувшин сухача, то берет себе Наташку. А если нет, то я… беру. Ик.
Про кувшин сухача никакого разговору не было, но водка ударила мне в голову, и я радостно сунул свою руку для ритуального пожатия. Бубен разбил, мы пошли на кухню, закурили, и посвятив Светулю, которая все же «свой чувак», в обстоятельства спора, начали обсуждать нюансы.
Решили так: Бубен наливает в литровый стеклянный кувшин с эмблемой «Олимпиада-80» на боку сухач, я его выпиваю весь, но не залпом, а с перерывами, однако быстро, за две минуты. Если не уложусь во время — я проиграл. Если успею — проиграл Бабай.
Мы вернулись в комнату, где скучали наши подруги, я очередной раз обжегся о дивный взгляд Наташи, которая смотрела на меня практически неотрывно, но за все время так и не сказала ни одного слова, Бубен тем временем залил желтоватого вина в кувшин и протянул мне:
— Держи. Засекаю время. Раз, два, три… Начинай!
Я припал к краю кувшина и глубокими глотками начал вливать, вталкивать, впихивать в себя кислый сухач. Поначалу все шло, как по маслу, и я довольно бодренько выхлебал треть кувшина, перевел дух, и чуть медленнее отпил еще, дойдя до половины. Тут подлое изделие мадьярских виноделов шибануло мне в нос, и пришлось вновь прерваться. Желудок был полон, причем полон был еще до того, как я начал свой беспримерный «запив», в нем были еда, водка, компот-запивалка, а теперь влилось еще и поллитра вина. Принимать еще столько же божественного напитка он отказывался, мало того, он, собака, норовил исторгнуть из себя уже принятое и вроде как усвоенное.
— Я водички… попью! — кивнул я в сторону кухни.
— У тебя еще минута. — напомнил Бубен, мстительно ухмыляясь, а его зеленоватые глазки точно говорили мне: «Не хер было тосты мои комментировать! Мучайся теперь».
Я, а следом за мной вся веселая компания, прочапали на кухню, я отвернул кран, тупо поглядел на текущую воду, соображая, что делать. Вообще-то я думал, что водички попить пойду один, и смухлюю, отолью часть вина в раковину. Однако план мой рухнул, надо было держать марку, тем более что из-за острого Ольгиного плеча на меня все так же пронзительно и зовуще смотрели Наташины глаза. И я решился!
Не понято зачем, я сунул кувшин с вином под кран, долил воды, и принялся пить. Разбавленный «Рислинг» «шел» куда легче, но зато по объему его стало гораздо больше. Я выпил две трети, снова сунул кувшин под кран, опять припал к его краю, точно умирающий от жажды странник в пустыне… Короче, я все выпил. И уложился в две минуты, «тика в тику». Бабай проиграл. Наташка стала моей. Только она об этом не знала. Но это было уже не важно…
Потом мы вернулись в комнату. Потом еще выпили. Кажется, собрались танцевать… Кажется, что-то произошло и танцы не получились… Пошли гулять зачем-то…
Помню еще улицу, заснеженную и темную. Я сижу на скамейке в каком-то дворе, рядом кто-то мнется и уговаривает меня: «Вставай, менты идут! Заберут же…»
И снова улицы, потом, вдруг — освещенное огнями крыльцо Дома Культуры. Рожи какие-то, чайная чашка, в ней водка. Выпил. Кричу: «Не хочу из чашки, буду из горлА!»
Чекушка в руке. Пью. Блюю. Падаю. Провал…
Следующее включение: трое ведут меня домой. Я падаю. Меня поднимают. Все трое — девчонки. Узнаю Светулю (А Бубен-то где?) и Ольгу (А где Бабай?). Третий женский образ тает в алкогольной дымке. Провал…
Родной подъезд. Я прислонился к двери и пытаюсь нажать на звонок. Не попадаю. Никак. Слов нет, только слюни. Открывается дверь. Проваливаюсь в теплое пространство отчего дома, опираюсь о стену (как мне кажется). Прислоняюсь к стене щекой.
По стене ко мне идет мама с огромными от удивления и ужаса глазами. Мой мутный мозг озаряет: лежу на полу.
Начинается допрос — где, с кем и почему. Слов, повторяю, нет, одни слюни. Вброшен в койку. Провал…
* * *
На следующее утро я проснулся и понял, что зря. Лучше бы я умер во сне. Слава Богу, тазик мне подставили. Никогда в жизни, никогда, честное слово, я так долго и мучительно не блевал! Сперва вчерашней едой и пойлом, потом сегодняшним желудочным соком, потом просто желчью. Выпил бутылку минералки, и она тут же вышла из меня. Пеной. Мне казалось, что я похож на работающий огнетушитель.
Объяснения с родителями опущу — это личное. Скажу лишь, что никого не сдал, свалив всю вину за свое такое состояние на каких-то левых чуваков, напоивших меня чуть ли не насильно (Представили себе эту картину? В России насильно поят! Цирк какой-то…).
После обеда ко мне с опаской пришли навещатели — Бабай с Бубном. Их, не смотря на их же опасения, ко мне пустили, само собой, со словами: «Посмотрите на этого охламона!».
Я лежал, зеленый, как капустный листик, прикрытый простынкой, и дышал через раз.
— Здорово. — сказал Вовка Бубен и сел возле меня на табурет: — Ну ты вчера дал! Молоток! Сухач же с водкой мешать нельзя, мне братан сегодня сказал. Вообще помереть можно.
— Я почти… — прохрипел я в ответ.
— А мы вчера смотрим — ты уже никакой. — вступил в разговор виновато улыбающийся Бабай: — Решили тебя домой. Девчонки говорят: «Мы его проводим!». Ну, проводили…
— А вы куда делись, суки? — выдавил я из себя.
— А мы на танцы в ДК пошли. — беспечно ответил Бубен: — Я там с такой телкой познакомился…
— Ты вчера все орал на Наташку: «Чего ты на меня ТАК смотришь?!» перебил Вовку Бабай: — Так я тебе сказать все хотел: она на всех так смотрит. У нее же зрение — минус семь, что ли, а очки она носить стесняется.
«Вот так вот. Конец иллюзий. Лучше б я умер во сне…», — подумал я, но тут спазмы в желудке напомнили мне, что я еще жив, и свесившись с кровати, я начал громкими криками пугать зеленый пластмассовый тазик…
«Обсуждение после просмотра»
— Ну, как история?
— Да ну, фигня какая-то…
— У тебя все фигня! Сам-то что расскажешь, а?
— Ладно, ладно, не наезжай на него. История в натуре говно. Может…
— Пацаны, давайте-ка нальем, а потом я вам расскажу, про холеру.
— Будем здоровы! За удачу! За нас с вами и за хрен с ними! Э, а у меня не нОлито!!
— …
— Ну, а теперь давай про холеру.
История четвертая
Холера
Случилось это, когда я уже второй год служил. По моему, даже стодневка уже началась… Сейчас посчитаем: так, если приказ в сентябре, то… Август, июль, июнь… Ну да, стодневка вроде как шла уже, мы, то есть деды, бритыми ходили, обычай такой.
Часть наша была небольшой, сорок с лишком человек. Правда, все чин чинарем, и казарма отдельная, и штаб свой, и столовая с баней.
Служили у нас в основном водители, соответственно, и автопарк имелся, и машины в нем, двадцать колымаг, давным-давно предназначенные к списанию.
Часть стояла в небольшом сибирском поселке, лесозаготовители в нем жили, вокруг тайга, на сотни верст тайга глухая, ни городов, ни деревень поблизости. Горы, правда, в отдалении имелись, назывались — Становой хребет.
Зимой, весной и осенью стояла в нашей части круглосуточная тоска. Делать нечего, развлечений никаких, телевизор «Горизон» только да работа, ибо, как говорил один из наших отцов-командиров майор Пендицкий: «Солдат без работы — это преступление».
Летом же все менялось. Лето в Сибире — как в Сочах. Жара стоит неимоверная, и днем, и ночью. Все ходят загорелые, как негры, при каждом удобном случае сваливают в тайгу, по грибы, по ягоды, благо, этого добра окрест собирай — не соберешь.
Кормежка же в нашей забытой всеми богами и даже Генштабом части была из рук вон. Нет, голодать — не голодали, само собой, но провиант шел в основе своей консервированный, концентрированный, полуфабрикатный, эрзац-провиант, словом.
От жары консервы портились, вспучивались, происходил бомбаж, говоря научным языком, что на состоянии солдатского организма сказывалось, само собой, отрицательно.
Все это, а плюс к тому немытые ягоды и недоваренные грибы приводили к жутким и изнуряющим энтеритам, поносам, по-русски. От поносов страдали все, и солдаты, и офицеры с прапорщиками. А туалет типа сортир на улице, мухи, жара… Короче, предэпидемическая обстановка.
Должность санинструктора, на которого и падали все тяготы заботы об служивых организмах, в нашей части занимал человек примечательный и непростой. Звался он младшим сержантом Семеновым, имел белобрысую и несколько одутловатую внешность и происходил из Псковской губернии, простите, области.
Пскобские мужики, они же скобари, как известно, народ особый. Происхождением своим скобари гордятся страшно, до сих пор помнят, как всем миром рогатоголовых псов-рыцарей бивали и в Чудском озере их топили. Поговорок по этому случаю про себя навыдумывали, типа: «Скобарь с колом страшнее танка», «Мы — пскобские, мы — прорвемся», и всякое такое.
Не знаю как остальные уроженцы Пскова и его окрестностей, а младший сержант Семенов, в просторечии — Сема, хоть с колом, хоть на танке, хоть с водородной бомбой, напугать мог только самого себя, да и то, если бы увидел ночью в зеркале. Мирный он был парень, короче говоря.
Круглые Семины голубенькие глазки в опушке белесых ресничек жили на припухлом румяном лице только для того, чтобы закрываться при любом удобном случае, и тогда все, случившиеся рядом, могли насладиться неподражаемым, фирменным, пскобским храпом младшего сержанта.
Раз в два дня Сема шел в штаб, отпирал там носимым на шее большим ключом медпункт и вел прием, пользуя своих сослуживцев всякими таблетками и мазями, врачуя чирии и язвы, которые густо покрывали солдатские авитаминозные тела. В остальное время он был обычным воином Советской Армии, командовал отделением, ходил в наряды, словом, просто служил, не хуже и не лучше других.
Правда, иногда в Сему вселялся какой-то хитрый, наверное, тоже пскобской, бесенок. Попробую пояснить: все люди врут. Те, которые не врут, сидят в психиатрических лечебницах закрытого типа, ибо не врать противоестественно для человеческой природы, и от правдивости надо лечиться.
Но врут люди, как правило, с какой-либо выгодой. Или впрямую — обманул ближнего и обогатился, или косвенно — для авторитета, во спасение, чтобы выгородить себя или еще кого.
Так вот, когда в Сему вселялся бес, он тоже врал, но врал не просто безо всякой выгоды, но зачастую и в ущерб себе. Я, грит, восемьдесят раз подтягивался, когда в армию уходил, а тут окреп и сто раз подтянусь. И тянет пухлую ладошку, мол спорим на ящик сгущенки? Ну, визави младшего сержанта, сдерживая улыбку, солидно соглашается: спорим. Он-то, с Семой полтора года на соседних койках проспав, знает лучше лучшего, что тот даже отжаться больше двадцати раз не сможет, какие уж тут подтягивания. И бегает потом Сема, сгущенку ищет…
Или вот был случай — рассказал Сема про то, что на гражданке водил он машину с завязанными глазами, потому что он экстрасенс, и видеть, что на дороге твориться, ему ни к чему. И опять — спорим?
Ага, поспорили, а потом молодые бойцы, гуси по нашему, всю ночь кабину командирского «Уазика» рихтовали да красили…
Но вернемся к поносу. Как я уже говорил, от него, заразы, страдали по причине плохой кормежки практически все, кто-то больше, кто-то меньше. Офицерство и прапорство не так сильно — все же люди дома питаются на половину, и потом самогонкой дезинфицируются регулярно. Кроме самогонки, к слову сказать, в нашем поселке иного спиртного не водилось, не завозили, сухой закон.
У солдат свой дезинфектор, но плохенький, бражкой зовется. От него, на мой взгляд, кишки еще сильнее пучит, а посему дристали мы все по черному, до изнеможения дристали.
И был у нас один солдат, Валька Зимин, которого понос замучил ужасно, до последней крайности. Ходил весь бледный, пошатывался, температура упала до комнатной, под глазами круги и тени. Не солдат, а Гамлетов папа, в том виде, в котором он сыночку явился.
Кто печется о здоровье и телесной крепости воина Советской Армии? Командир? Шиш, он о боевой выучке печется. Замполит? Тоже мимо, этот о душе заботится, о духе, вернее, о душе — это уже священнослужители, которых, к слову, тогда к армии на минометный выстрел не подпускали…
А о здоровье солдата заботится в армии старшина. Это он следит, чтобы боец был обут, одет по сезону, но согласно устава, накормлен вовремя и тем, чем положено. Он же жалобы принимает на состояние здоровья и отдает распоряжение отправить болезного защитника Отечества в соответствующее медучреждение. Кстати говоря, хороший старшина — залог хорошей службы.
Старшина нашей части старший прапорщик Филипенко был хорошим старшиной, извините за тавтологию. Крупный мужчина немаленького роста, хохол, любящий поесть, попить, а также немудреный юморок в стиле: «Товарищ прапорщик, а крокодилы летают?», Филип, как за глаза звали мы старшину, беззаветно боролся за здоровье вверенных ему бойцов.
Когда он увидел Вальку Зимина, бредущего из туалета, сине-зеленого, точно водоросль, и придерживающегося рукой за стену казармы, то туже отдал приказ: «Рядового Зимина — в лазарет!»
Выполнять приказ по уставу должен был санинструктор, то есть Сема. Услыхав распоряжение старшины, Сема козырнул, выписал в канцелярии необходимый опять же по тому же треклятому уставу документ, а поскольку свободных машин в парке в тот момент не было, подхватил Вальку под ручку и увел в лазарет пешком. А чего, делов-то, пять километров всего…
Вообще же в этот день Сема должен был убыть в командировку, на дальнюю точку, где, меняясь через каждые три месяца, мужественно защищали Родину семеро бойцов нашей части. Стерегя (Или стережа? Или подстерегая? Нет, охраняя!) покой родной страны, эти семеро смелых поддерживали в боеспособном состоянии электродизельный генератор, чтобы в случае, если к нам «полезет враг матерый», дать ток и включить какой-то ретранслятор, обеспечивающий экстренную связь между другими, боеспособными и готовыми дать врагу отпор частями.
В шестнадцать ноль-ноль на точку шла машина с провиантом. На ней и должен был убыть младший сержант Семенов, дабы осмотреть несущих тяжелую боевую вахту товарищей и, если понадобиться, оказать медицинскую помощь.
Я почему все время ерничаю по поводу службе на этой самой точке: лафовее ее придумать трудно. Ни тебе начальства, ни надзора, зато — речка, тайга, охота, рыбалка… И за сопкой — деревня с девками. А надзора, я уже сказал, ни-ка-ко-го…
В тот день сам я был в наряде, дежурным по автопарку. Не буду углубляться в подробности, скажу лишь, что наряд этот в принципе, если подойти к нему творчески — тоже лафа, балдеж и кайф, разумеется, если нет всяческих авралов.
Так вот — увел Сема Зимина в гарнизонный лазарет, я в парке сижу, в помещении Контрольно-Технического Пункта, КТП сокращенно, дневальный мой территорию парка подметает, остальные бойцы нашей части заняты кто чем. В семнадцать ноль-ноль развод будет, меня с дежурства сменят, можно будет в казарму идти. Сижу, жду, мух линекой бью. Лето, жара, в КТП прохладно…
Да, тут еще вот какой нюанс — летом у нас очень трудно со связью. Связь-то в Советской Армии, как в 41-ом году — коричневый переносной телефончик с ручкой и черной эбонитовой трубкой, снабженной педалькой. Говоришь — педалька отжата. Слушаешь — держишь ее рукой… Каменный век, короче. У японцев, говорят, такие телефоны в музеях показывают.
Зимой связь в порядке — и с другими частями поговорить можно, и с ближайшим городом, а через корпусной коммутатор некоторые умельцы ухитряются даже домой, в Европейскую часть СССР, дозваниваться. И с точкой, где ретранслятор, и с лазаретом связь зимой тоже есть.
А вот летом — хана! То ли выдры или бобры какие-то таежные кабель грызут, то ли леспромхозовские хозяйственные мужички тырят стратегически важные провода, не знаю, но летом связи у нас не бывало неделями.
Сема отвел Вальку Зимина в лазарет, там сразу же положили занедужившего бойца в инфекционное отделение, от греха, потом врач, очкастый капитан, осмотрев больного, поставил железобетонный диагноз: «Кишечная инфекция», выписал левомицетин, чирикнул ручкой на Семином документе, и младший сержант отбыл восвояси.
На обратном пути завернул запасливый пскобской мужичок к знакомой шинкарке, разжился парой бутылок самогона — в командировке на точке пригодится, зашел еще в магазинчик, прикупил конфет и печенья — на точке этого тоже давно не едали, и не спеша, вразвалочку вернулся в расположение части. Времени было — пятнадцать сорок семь.
Машина, что шла на точку, «Зилок», уже стояла под парами у штаба, загруженная ящиками с консервами и мешками с крупой и мукой, Сема зашел к начальнику АХЧ прапорщику Заничу, отметил командировку, вышел из штаба, и в тот момент, когда он уже распахнул дверцу кабины, намереваясь усесться внутри, на крыльцо казармы вышел старшина части старший прапорщик Филипенко.
Очевидцы утверждают, что между ними произошел следующий быстрый диалог:
— Семенов, что с Зиминым?
— Положили, товарищ прапорщик!
— Какой диагноз?
— Холера, товарищ прапорщик!
«Зил-131» взревел двигателем, дверца захлопнулась, и младший сержант Семенов убыл в командировку. Старший же прапорщик Филипенко остался стоять на казарменном залитом солнцем крыльце, пораженный, точно громом. Холера, товарищ прапорщик!
* * *
Я не видел, что было потом. Я не знаю, какие приказы отдавал Филипенко. Я сразу перейду к тому, как меня через час пришел менять «свежий» наряд.
Пришли они почему-то в противогазах и перчатках от общевойскового защитного комплекта (всем служившим известного под абревиатурой ОЗК). Я, благодушный от предстоящего отдыха, уже подготовил необходимые записи в журнале «приема-сдачи дежурств», и встретив сменщиков на пороге КТП, удивленно спросил:
— Вы чего, пацаны? Филип в химтревогу играет, что ли?
— У Зимина холера! — глухо отозвался неопределяемый голос из-под противогаза: — Всем велено одеть противогазы, чтобы не заразиться…
Может быть, я соображал чуть медленнее, чем надо, но захлопнуть дверь перед носом нового наряда я успел. Заперев ее на ключ, я, лихорадочно соображая, заходил ли ко мне сегодня холерный Валька, метнулся к сейфу, вытащил припрятанный пузырек одеколона, вылил треть на свой носовой платок и принялся протирать дверные ручки, спинки стульев, подоконники и прочие места, которых касаются человеческие руки. Одеколон — не чистый спирт, но все ж какая-то дезинфекция…
Дальше начался кошмар. Связи с лазаретом нет. Никто из своих офицеров, узнав о страшном бедствии, идти в часть не хочет. Выносить сор из избы и рапортовать командованию в бригаду никто не решается. Солдаты в ужасе, Филип в панике. Вскрыли склад «НЗ».
Неделю, можете себе представить, неделю! никто в нашей части толком ничего не ел. Не пил. Не здоровался и даже не разговаривал друг с другом, а хрен его знает, вдруг эта холера по воздуху передается? Кое-кто даже спал в противогазах. Над воротами части вывесили черный холерный флаг, и ни один человек ближе, чем за километр, не подходил. Поселок лесозаготовщиков замер в ожидании как минимум апокалипсиса…
В самой части творился форменный цирк. Службу-то никто ведь не отменял. Надо было приспосабливаться. И приспособились:
Сортир и его окрестности завалили хлоркой по колено, издали казалось, что там локальный снегопад прошел. В столовой было примерно тоже самое. А какая разница, в противогазах все одно не пахнет!
Бойцы исхудали и осунулись. Причем, если бы началась война, наша часть сдалась бы без боя. Не потому, что все одистрофанились, а чтобы заразить побольше солдат вероятного противника.
Один плюс, правда, был. Поносы прекратились. Оно и понятно — какие к гребаной матери поносы, если никто ничего не жрет? Свист один…
И вот через неделю с точки возвращается Сема. Румяный, веселый, отдохнувший, наплясавшийся на деревенской дискотеке и опухший от деревенского же самогона. Но за час буквально до его приезда вдруг наладилась связь с лазаретом, и Филип, принявший на себя всю тяжесть холерной разрухи, дрожащей от голода рукой в резиновой «озэкашной» перчатке принял от дежурного по штабу телефонную трубку и подняв хобот противогаза вверх, спросил:
— Разрешите узнать, товарищ капитан, когда можно забрать тело рядового Зимина?
— Да хоть сейчас. Приезжайте и забирайте! — весело ответил прапорщику капитан-инфекционист.
— А оно не заразное? — дрожащим голосом поинтересовался Филип.
— Не-ет, не заразнее нас с вами! — пробулькала трубка.
— Но ведь холера…
— Да какая на хрен холера! Легкая форма кишечной инфекции, даже не дизентерия.
— Так он что, жив? — тупо спросил Филип.
— Вы что, прапорщик, перегрелись, что ли? Конечно, жив!
Далее, как у Гоголя, была немая сцена. А потом…
А потом приехал Сема! Что тут было!
«Обсуждение после просмотра»
— Ха, ну и чего, убили этого Сему?
— Ну ты чего, что мы, звери, что ли! Нет, разжаловали только да на губу посадили на неделю…
— А у нас бы убили.
— Да ты не в армии, а на зоне какой-то служил. Одно слово — стройбат.
— Зато у нас никакого устава, свобода! Все два года балдел!
— Пацаны, хорош про армию, мы ж про это до утра говорить можем. Давай, кто следующий? Да не пить! Тьфу ты, у тебя все одно на уме. Погоди пока. Твоя очередь рассказывать?
— Ну.
— Гну! Начинай уже…
История пятая
Она
Она любила себя. Она любила свои волосы цвета пережженного сахара, любила, когда они ниспадали на ее точеные плечи густой, сверкающей всеми оттенками бронзы волной.
Любила свое лицо, его безупречный овал, бездонные и чарующие глаза, карии, как у надменных красавиц Древнего Востока, свои густые брови, длинные, пушистые ресницы, чуть вздернутый, но в то же время могущий дать фору античным статуям нос, свои губы, чуть припухлые и от того безумно желанные для каждого мужчины.
Она любила свое тело, длинные, ровные и стройные ноги, талию и плоский живот, линию спины и руки, в темноте похожие на колыхающиеся под водой морские травы. Она любила себя…
Она любила загорать — загар придавал ее коже редкий миндальный оттенок, и она становилась похожа на мулатку, креолку или кого-то еще более экзотического.
Она любила солнце, небо, простор и волю, и сама старалась жить, как чайка — вольно и свободно. Она сама выбирала, когда ей взлететь и куда садиться, она могла парить над жизнью, или вдруг камнем упасть на самое ее дно, и предстать в совершенно ином, новом, иногда пугающем, а иногда очаровывающем облике.
Она любила шумные тусовки и ночные бдения в кругу праздной публики, любила флирт и всем своим существом отдалась ему, кокетничала и раздавала авансы на право и на лево, а потом, вдруг устав, точно бы у нее закончился бензин, разом рвала, комкала и швыряла под ноги все только-только наметившиеся отношения. Она любила свободу…
Она любила читать. Порой, забравшись с ногами на громадный, еще довоенной постройки, диван, она укутывала себя в колючий плед, пушистый, точно персидский кот, брала корзинку с яблоками и могла сутками напролет наслаждаться словокружевом эстетов или эстетикой словоблудов…
Она любила дождь и могла, услыхав далекий гром, вдруг все бросить и выбежать из дома на улицу. И стоя на каком-нибудь возвышении, тоненькая и хрупкая на фоне вспухающих из глубин неба темно-фиолетовых туч, просекаемых белыми, ледяными росчерками молний, она, запрокинув голову, следила за мощью нарождающейся стихии, и сухими губами ловила первые тяжелые и холодные капли, а когда с небес вдруг падал ливень, вбивая в асфальт пыль и мусор, она хохотала, как сумасшедшая, размахивала руками, отплясывая какой-то дикий, языческий танец, похожий на бурление водного потока на перекате.
Она любила танцевать. На дискотеках, в ночных клубах, в ресторанах и просто в гостях она всегда ждала музыку, свою музыку, ту, которую она чувствовала, которая ей была нужна в этот момент, и если такая мелодия вдруг начинала звучать, она танцевала — словно пламя факела билось на ветру.
Она любила машины, любила ездить, водить, и водила как профессионал. Когда кто-то из ее многочисленных знакомых предлагал ей прокатиться или подвезти, она всегда интересовалась, на какой машине, и если это была мощная, современная и красивая машина, она соглашалась, но с одним условием — за рулем будет она. В противном случае — метро…
И вот, вжимая педаль газа в пол, она мчалась по ночному городу, вокруг мелькали фонари, огни фар, стражи порядка беспомощно размахивали жезлами, и пропадали в зеркале заднего обзора, а она улыбалась, и презрительно щурила свои огромные карие глаза, упиваясь возможностью подчинять себе пространство.
Она вообще любила презирать, ибо презрение давало ей силы для жизни, оно вдохновляло ее и поднимало над суетой обыденности и повседневности. Пусть ханжеская мораль взывает к любви, сильный человек — презирает слабых. Так считала она и так она делала.
Она любила ветер. Могла неожиданно выйти на балкон и стоять, вдыхая свежеть майской ночи или тревожно вслушиваться в щедрые звуки августовского вечера, а лицо при этом ее ловило малейшие колебания воздуха, тончайшие струйки нарождающихся шквалов, ураганов, что потом, набрав силу и мощь, где-то на другом краю земли будут сметать города и деревни, ломать леса, поворачивать вспять реки…
Она любила выпить, но не много. Водка, вино, пиво — все, а кроме того ром, ликеры, джин и виски, коньяк, бренди, текилу, самбек, саке, и еще Бог весть какие напитки, самые экстравагантные и экзотические. Она могла зимой, в мороз, прихлебывать из бутылки водку, и смешно коверкая губы, приговаривать при этом: «Для сугреву, милые, для здоровья пользительно!», а могла в вечернем платье весь вечер сидеть с высоким фужером черного, как кипарисовая смола, вина «ануш», раздувая ноздри, вдыхать редкостный букет, и лишь изредка, только для того, чтобы не забыть вкус, делать маленький глоточек, и пламя свечей отражалось в ее глазах, делая их бездонными…
Она любила мужчин, любила мужские разговоры и мужские забавы, ей нравились все типы, не зависимо от цвета волос, формы носа или телосложения. Иногда она выбирала себе в кавалеры двухметрового амбала с накаченными надбровными дугами, и бедняга млел от счастья, сдувая с нее пылинки. Или вдруг она появлялась на людях под ручку с затрапезного вида очкариком, лысоватым, узкоплечим, в мятых брюках с пузырями на коленках и в плетеных сандалиях, надетых поверх синих носков. Или вдруг ее видели в обществе строго одетого и подтянутого молодого человека, который мог быть кем угодно — и сотрудником охраны Президента, и главой крупной финансовой структуры, и авторитетом из какой-нибудь преступной группировки.
А то еще говорили, что она, в рваных джинсах, в бандане и на роликах, тусовалась на Поклонной горе в обществе прыщавых пареньков в широких штанах и они заглядывали ей в рот, буквально ловя каждое ее слово.
Она любила секс, и он был для нее не просто животным, физиологическим удовольствием от бездумного трахания, не священной коровой, для которой нужно создать все условия и молиться, как на идолище, не попыткой самовыражения, не инструментом для достижения своих целей, и даже не образом жизни или частью образа жизни. Нет, она просто любила секс…
Она любила цветы, разные, от самых скромных до самых изысканных, она любила, когда ей дарили цветы, особенно незнакомые мужчины на улице. Но она и сама могла вдруг, ни с того, ни с сего подбежать на бульваре к грустной и одинокой девчушке, у которой на свидание не пришел парень, и запросто подарить ей букет в двадцать одну кроваво-красную махровую розу, за который ее кавалер час назад выложил половину своей месячной зарплаты.
Она любила быть любимой, любила, когда ее поклонники и почитатели ее красоты говорили ей о своих чувствах, когда они безумствовали, совершая ради нее самые отчаянные поступки, вплоть до дуэлей, причем дуэлей настоящих, на которых лилась кровь…
Она любила жизнь, жизнь во всем ее многообразии, во всех ее проявлениях, в ее непредсказуемости, в ее опасности, и сладкий вкус риска на ее губах мешался со вкусом горького разочарования, когда вдруг оказывалось, что что-то не вышло, не получилось. И тогда она вновь бросалась в омут жизни, или взмывала к самым поднебесным пикам жизни, и наслаждаясь ею, она наслаждалась собой.
Она много чего любила, и больше всего — меня. Она так и говорила: «Ты — самое любимое, что есть у меня на земле!»
Но кто мне скажет, почему она, обласканная всеми богами мира, вышла замуж за толстого, потного и лысого араба, сарделькообразный палец которого украшала кольцо-печатка из красного золота? Почему она улетела с ним в далекую, жаркую, пыльную и непонятную страну, став пятой женой этого ходячего портфеля с нефтяными акциями? Почему живет в маленькой комнате за белой стеной из глины и ходит в черной чадре, видится лишь с мужем, да и то раз в месяц, и пишет, что она счастлива? По-че-му?!
«Обсуждение после просмотра»
— Да, блин… Во дела… Че, так и уехала?
— Да дура она, однозначно! Ты вон какой, упакованный и все такое, стихи пишешь. Дура…
О женщины, вам имя — непонятность!
Да ладно, проехали. На, выпей, братан, и не грузись, все, что в жизни происходит — к лучшему!
Еще одна история
Бампер
Понедельник — день фашиста. Это я понял еще в голозадом детстве, и с тех пор каждый божий понедельник только подтверждал этот тезис.
Да, давайте познакомимся, если кто меня не знает. Сергей, русский, не был, не участвовал, опять не был, не я, не мой, не виноват. Словом, биография а-ля «серое большинство». Школа, первые пьянки, институт, вылет из него на почве юношеской глупости, армия, снова институт, уже столичный, залет, женитьба на москвичке, НИИ, Перестройка, развод, алкоголизм, безработица, словом, «этапы небольшого пути» вкратце…
В конечном итоге кузен моей бывшей супруги, с которым я сохранил «добростаканные» отношения, принял участие в моем трудоустройстве, и я был принят в охранную фирму «Залп» вертухаем на автостоянку с испытательным сроком в месяц и окладом в триста баксов.
После того, как с моего лица спала двухлетняя алкогольная опухоль, и мир вокруг из светло-розового стал разноцветным, я немножко сориентировался в сути своей новой работы и меня просто поразила та нелогичность, с которой было организовано функционирование охраняемой мною стоянки:
Владелец, пожилой толстый грек, нанял нас, охранников из «Залпа», для оберегания машин, оставляемых владельцами, и тут все было понятно.
Но он, помимо «Залпа», платил еще и каким-то бандитам небритого брюнетистого вида, контролировавшим этот участок Садового, за право разместить свою стоянку на их территории. А еще он платил Правительству Москвы, причем за то же самое. И, наконец, он платил налоги государству…
По моим расчетам получалось, что сумма, с которой регулярно расставался хозяин, превышала все мыслимые доходы от содержания стоянки, либо он драл три шкуры с клиентов. Когда я полез с этими вопросами к своему начальнику, тот посмотрел на меня, как на умалишенного и посоветовал заниматься спортом, чтобы в голове не заводились дурные мысли…
А пробка просто открывалась!..
Клиенты, ставившие свои автомобили на нашей стоянке, были, в основном, очень известными людьми. Конечно, во всяких там художниках и писателях я не силен, но актеров и эстрадников более-менее знаю, и когда мне как-то пришлось помогать поменять колесо на желтом «Жигуленке» высокому худому мужичку в кожаной кепке и засаленной куртке, который при ближайшем рассмотрении оказался известным актером, моему удивлению не было предела!
Ребята из другой смены, старожилы, отпахавшие на стоянке почти год, удивили меня еще больше, рассказав, что у нас ставят машины такие изветсные люди, которых можно только по ящику увидеть или в кино.
За девять лет своей жизни в столице я ни разу не встречал никого из отечественных «звезд», и поэтому несколько оробел, узнав о таком количестве клиентов-знаменитостей, с которыми я могу встретиться в любую минуту.
Но история эта никакой связи с клиентами нашей стоянки не имеет, и произошла она скорее по вине того самого фашистского дня понедельника, о котором я упоминал в начале…
В тот понедельник жизнь не заладилась с самого утра. Все валилось из рук, небо цвета каленой стали давило на уши и болела к перемене погоды сломанная еще в детстве нога.
Я, как всегда, к трем дня приехал на стоянку, заполнил журнал, пересчитал машины, отметил количество свободных мест и сел читать книгу, дожидаясь напарника, отставного ментовского капитана, который почему-то опаздывал, наверное, застряв в своем Солнцево.
Капитан приехал аж в седьмом часу. Был он бледен и сильно «нервичен», да что там нервы — капитана просто колотило от внутреннего возбуждения! Извинившись за опоздание, и как-то неприятно пряча глаза, капитан достал из сумки бутылку водки:
— Серега, у меня повод. Дочку замуж отдаю, давай выпьем сегодня, ближе к ночи? Событие все же…
Пить мне, честно говоря, не хотелось. Во-первых, я боялся снова надраться и впасть в так мне хорошо знакомое состояние запоя, во-вторых, на службе нам пить было строжайше запрещено, и, наконец, в третьих, я совершенно не хотел пить с рябым капитаном — ну о чем нам было с ним разговаривать? Вспоминать его минувшие «подвиги» на ниве гаишного мздоимства? На фиг надо!
Но повод все же обязывал — свадьба дочери, святое дело, и после одиннадцатичасового телефонного рапорта «Спите, жители Багдада, на стоянке все… спокойно!», мы сели, разложив закуску, капитан разлил водку и мы выпили по первой, за здоровье молодых.
Неприятное чувство неестественности возникло у меня где-то на третьем тосте — слишком уж моя доза превышала капитанову. Но, за анекдотами и всякими прибаутками, я не придал этому значения — мало ли, может человек хочет как следует угостить напарника!
Обычно ночью мы спали по очереди — три часа один, три часа другой. Но сегодня капитан, сославшись на опоздание, предложил мне поспать побольше ему, мол, не спиться…
Мы допили водку, покурили, и в половине третьего я, сморившись, улегся на топчан, укрывшись бушлатом — на улице подморозило. Глухо шумели машины, проносясь по залитому оранжевым светом фонарей Садовому, бормотало что-то радио на подоконнике, капитан ушел делать обход, и я уснул, успокоенный теплом и водкой…
Проснулся я резко, очумело сел на топчане, выглянул в окно — все тихо. Но что-то внутри меня все же шевелилось, трогало холодными пальцами за сердце, что-то толкало меня — вставай, вперед, иди!
Я поднялся с топчана, нетвердой походкой вышел на железное крылечко, вдохнул в себя относительно свежий воздух Садового, закашлялся, и тут же заметил серую тень, метнувшуюся в дальнем углу стоянки, где стояли на хранении битые, старые и невостребованные владельцами машины.
«Вор!», — обожгла меня тревожная мысль: «Где же капитана черти носят?».
Я соскочил с крыльца и крадущейся походкой, стараясь не шуршать подошвами, двинулся вперед. Тень человека опять метнулась, прячась от меня за старую «Победу» какой-то лауреатки Сталинской премии. Я затаился на время, а потом сделал несколько молниеносных прыжков, на ходу отстегивая от пояса табельную дубинку.
Человек за «Победой» слишком поздно понял свою ошибку — я заходил со стороны бампера машины, а улизнуть, обогнув ее с тыла, было невозможно покатый задок «Победы» упирался в сетчатый забор.
— Стоять, сука! — рявкнул я, замахиваясь дубинкой.
— Че ты, че ты, Степаныч! — скороговоркой забормотал «вор», при ближайшем рассмотрении оказавшийся мои напарником-капитаном.
— Ты что тут? — удивленно спросил я, опуская дубинку.
— Патрулирую… — неуверенно пробормотал капитан, пряча за спину какой-то яркий журнал.
Что то тут было не так! Я нутром чуял, что капитан финтит, и собрав всю свою «грозность», сурово спросил:
— В чем дело, капитан?!
Он замялся, неуверенно потоптался на месте, а потом махнул рукой:
— Ладно, все одно одному не справиться! Но поклянись, что все это останется между нами!
— Да что «это»? — спросил я, подходя ближе к напарнику.
Капитан весь как-то изогнулся, губы его вытянулись в трубочку, и он свистящим шепотом просипел:
— Золото!!!
— Чего? — не понял я.
— Да тихо ты! Золото! Вот смотри!
Капитан сунул мне под нос яркий иностранный журнал, который прятал за спиной.
— Это — американский журнал про машины, 65-ого года! Вот гляди, на сорок седьмой странице тут говорится про новинку — «Кадиллак-Люкс»! Такой же у Пресли был, только весь золотой! А у остальных из золота делали только бамперы! Видишь…
Он ткнул скрюченным пальцем в страницу, грязным ногтем отчеркнув несколько слов:
— …Написано: «Golden buffer»! Я со словарем переводил! Золото бампер значит! Пятьдесят пять килограммов чистого золота, понял!
— Ну, а мы-то тут причем? — неуверенно спросил я.
— Смотри туда! — капитан ткнул рукой в самый темный закуток стоянки, где стояли несколько крытых брезентовыми чехлами машин:
— Крайняя, ну длинная такая, это и есть «Кадиллак-люкс»! Я проверял! Тот самый, все сходится! А бампер закрашен белой краской!
— А чей он, этот… «люкс»? — поинтересовался я.
— Хрен его знает! Стоит тут уже два года, заржавел весь. Какой-то «новый русский» купил его на распродаже во Франции, пригнал, поставил, а сам может и не живой уже, у них это быстро… Факт, что машину два года никто не трогал! Если мы бампер снимем, никто и не заметит!
— А ты уверен…
— Да уверен, уверен! Я его ножом поцарапал — золото! Пятьдесят пять килограмм, прикинь! Это же работать больше никогда не надо будет! И еще детям останется! Ну, ты согласен?!
Теперь уже я в нерешительности топтался перед капитаном. С одной стороны было очень заманчиво, с другой я просто не верил в подобные чудеса… Хотя кто их, американцев, знает, ведь у Пресли действительно был золотой «Кадиллак», почему бы какой-нибудь шоумен поскромнее не заказал себе такой же с золотым бампером?
— Ну? — торопил меня капитан.
— Как делить будем? — спросил я идиотским голосом, и сразу почувствовал корыстную дрожь в руках.
— Как-как… По справедливости! Мне — семьдесят пять процентов, тебе двадцать пять! А что, я же все нашел!
— Ладно, идет! — кивнул я, быстро согласившись (все же до конца в «золотой бампер» мне не верилось): — Веди, показывай!
Капитан кособокой рысью помчался к зачехленному «Кадиллаку», подождал меня, а потом сорвал брезент с передней части машины:
— Гляди!
Автомобиль ощерил в лошадиной ухмылке никелированные зубы решетки радиатора, а выше нее я увидел четкие, слегка тронутые коррозией буковки: «КАДИЛЛАК ЛЮКС». Массивный бампер машины был густо закрашен некогда белой, а теперь очень пыльной краской…
Золото! Где-то противно завывала сирена «скорой», а мне некстати вспомнилось изречение безвестного шурфовщика из Куваевской «Территории»: «Все металлы как металлы, но ЭТОТ — глупый металл! Из меди — провод, из железа — паровоз или трактор, а из ЭТОГО — одна судимость!»…
Бампер мы открутили довольно быстро. Прикипевшие гайки сперва никак не хотели поддаваться, но потом мы просто срубили их зубилом и ломом выкорчевали бампер из зажимов крепления.
С глухим и очень тяжелым звуком длинная кривая загогулина бампера упала на асфальт.
— Хватай, чего смотришь! — зашипел на меня капитан: — Тащим в дежурку, будем пилить!
Мы ухватились за бампер, взгромоздили его себе на плечи и мелкой рысью двинулись в сторону дежурки, по пути огибая ряды машин.
До железного крылечка оставались считанные шаги, как вдруг скрипнули тормоза, и мы попали в неяркий ближний свет фар. У ворот, с той стороны, тихо пыхтела двигателем длинная, плоская, блестящая иномарка с тонированными стеклами.
— Писец! — прошептал капитан.
— Песец! — поправил я его.
— Это зверь — «песец», а нам с тобой… Знаешь, чья это тачка?
Я пожал плечами, но тут тихо лязгнула дверца иномарки и ответ вылез из машины собственной персоной. Да-а, дело действительно принимало скверный оборот! К нам приехал, к нам приехал Магомет-блин дорогой!
Магомет, или, проще, Мага, двухметровый то ли чечен, то ли ингуш, то ли еще какая разновидность горских народов Кавказа, всегда ходивший в черном кожаном плаще, был правой рукой того самого босса местной мафии, которому платил наш хозяин-грек. Если Мага узнает про золото, тогда действительно «писец»…
— Здарова, мужэки! — крикнул между тем Мага от машины: — Кэрамзиди сэгодня был?
— Керамиди… — блеющим голосом поправил кавказца капитан, имея в виду фамилию хозяина стоянки.
— Адын хрэн! — Мага пнул ногой в дорогом «казаке» калитку и направился к нам: — Ну, бил тут этат сын иешака?
— Не-а — хором помотали мы головами.
— А чэго эта? — Мага мотнул янтарными четками в сторону бампера.
— Да нас тут это… Ну, хозяин попросил… — начал было капитан, но Мага прервал его:
— Э-э, разве два мужэка одэн жэлэзка должэн носит?
У кавказцев всегда плохо с чувством собственного мужества и достоинства, плохо в том смысле, что чувства этого слишком много. А поскольку Мага был истым, «щирым» кавказцем, то он ухватился за бампер, явно намереваясь показать, каким должен быть мужик в его понимании, но бампер неожиданно оказался тяжелым, и Мага позорно уронил его на асфальт.
— Пилият! Он что, из золот вэсь у вас?
Видимо, что-то в наших лицах подсказало мафиознику, что он попал пальцем в небо, причем не целясь. Мага присел на корточки, щелкнул лезвием «кнопаря» и поскреб им по металлу. В наступившей тишине царапающий звук произвел громогласный эффект, а на грязно-белой краске засверкали золотым блеском царапины.
— Э-э, золот! — пробормотал потрясенный Мага, выпрямился, убрал нож и полез за «мобилой»: — Гдэ взяли, мужэки?
Но тут тщедушный капитан совершил неожиданное: с диким визгом он прыгнул к пожарному щиту, сорвал с него здоровенный багор и замахнулся на Магу:
— Убери телефон, чурка нерусская! Замочу!
Мага от изумления открыл рот — так с ним последний раз разговаривали лет в девятнадцать, когда он, спустившись с гор за солью, был забрит в ряды доблестных Вооруженных Сил СССР.
Но потом в его масляных черных глазах мелькнула какая-то искорка, которая и делает всех людей с подобными глазами лучшими торгашами во всем мире.
— Э-э, дарагой, зачем ругаешся, а? Мэня мама-папа нэ спросыли, когда нэрусским дэлали! Тэпэрь каждому мэнту — дай, квартир не снимэшь, пиляти и то боятся! Давай, мужэки, мыром дэло кончим! Подэлим, и забудэм!
— Ага, так я тебе и поверил! — взвизгнул капитан: — Ты свою долю возьмешь, а потом твоя братва нас где-нибудь за Реутовым зароет, и привет!
Мага покачал головой:
— Э, зачэм обыжаешь! Я килянусь, мамой килянусь, нэ какой братва нэ будэт! Зачэм? С баратвой дэлиться вэдь придется!
Капитан замер в нерешительности. Багор в его руке слегка подрагивал. Минуту все молчали, и тут мне на ум пришла одна замечательная мысль — я вспомнил, какая клятва для мусульманина самая страшная!
— Мага, поклянись «домовой книгой», что не кинешь нас, и все будет по честному!
Мага изумленно сузил глаза, посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся, показав хорошие белые зубы:
— Ти хытрый, да? Аткуда про домовой кынига знаишь?
— В армии служил! — буркнул я: — Клянись!
— Якши! — кивнул Мага: — Килянусь мой домовой кынига, что все будэт па честному!
По пути до дежурки капитан тихо спросил меня из-за спины:
— Серега, а что такое «домовая книга»?
— Не знаю толком. — пожал я одним плечом — на другом лежал бампер: Мне в армии таджик знакомый рассказывал, что в каждой мусульманской семье есть такая, типа генеалогического свода, ну, предки все туда записаны, и ты сам…
— И я?! — удивился капитан.
Я усмехнулся и плюнул на сухой, пыльный асфальт:
— И ты, блин!
Совместно затащив бампер в дежурку, мы втроем сели перекурить и обсудить, как и каким образом мы будем делить золото.
— Взвешивать надо! — кипятился капитан, нервно затягиваясь «Элэмом»: На вес оно точнее!
— Э, сапсем нэ умный, да? Гидэ тэ весы возмешь? На рынке? — яростно жестикулируя, спорил с ним Мага.
Я смотрел на блестящие царапины от Магиного ножа на поверхности бампера, и мысли мои были в полном сумбуре: «Золото! По восемнадцать килограмм на рыло! С ума сойти!».
Наконец, наоравшись до хрипоты, мы решили мерить бампер линейкой и пилить. После долгих споров поверхность бампера украсили три метки, и тут возникла новая проблема: кто будет пилить?
— Я нэ буду! — гордо сложил руки на груди Мага: — Я нэ умею!
— А золота на халяву заграбастать ты умеешь?! — снова начал визжать капитан. Они чуть не подрались, причем со стороны это выглядело очень смешно — маленький, похожий на взъерошенного петушка капитан хватал двухметрового Магу за отвороты кожаного плаща, а тот отталкивал капитана, заставляя его всякий раз отлетать на три метра в сторону.
Я вмешался как раз вовремя, успокоил «бойцов» и предложил свой вариант:
— Пусть каждый отпилит себе свой кусок!
— Дагаварились! — радостно осклабился Мага, и тут я понял, какую совершил промашку — пилить-то придется всего два раза, а кусков получится три!
Но уговор дороже денег! Капитан достал из своей сумки припасенную ржавую ножовку, мы расстелили на полу старые газеты — чтобы ни грамма не пропало, опять поспорили, как будем делить опилки, и дело наконец-то пошло!
Ширкнув ножовкой раз пять-шесть, капитан в сердцах отшвырнул инструмент в угол и начал материться. Оказалось — ножовочное полотно лопнуло пополам. Приехали!
— Нэ ругайся, дарагой, сэйчас сиездим, купим хароший пила! — Мага похлопал капитана по плечу: — Только ти са мной паедэш, я тэбэ нэ верю, вдруг убэжишь с золот вместэ?
— Ага, а его тут оставим? — замотал головой капитан, указывая на меня.
— Аставим, он чэстный! — важно кивнул Мага.
— Хрен там честный! — гнул свое капитан: — В тихом омуте черти водятся, а тут и омут-то не очень тихий! Пусть с нами едет!
— А золот? Ти дурной сапсем, да? Ми уедэм, приедэм, а золот юк?
— Ладно, мужики! — подвел я итог разговора: — Возьмем бампер с собой!