Эффект оказался удивительным – Костя вдруг обмяк, завалился набок и рухнул вниз. Грязные пальцы с обломанными ногтями, под которые набилась земля, отпустили спинку сиденья.
– У-ф-ф… – Илья вытер пот, перегнулся в салон и потрогал лежащего на спине Костю. – Вадим, он не дышит! Вадим!!
– Врача надо! – немедленно отреагировал Зава, вжимая педаль в пол. – У них, у психов, такое бывает. Кататония называется… Сперва возбуждение, агрессия. А после него – ступор…
– Да иди ты на хрен со своей кататонией! Он же помрет сейчас! Тормози, дыхание будем делать искусственное!
«Троллер» вильнул, прижимаясь к обочине. Илья, опустив спинку, вытащил неповоротливое тело Кости из машины, уложил на траву. Зава присел рядом на корточки, потрогал пульс:
– Ничего не чувствую. Надо вместе с искусственным дыханием массаж сердца сделать.
– Ну так давай, делай! – Илья заскрипел зубами, вдохнул поглубже, зажал Косте нос и, как учили, принялся вдувать воздух в обслюнявленный рот друга. Зава, положив одну ладонь на другую, начал ритмично нажимать на Костину грудь, вслух считая толчки.
– Раз, два, три, четыре…
Неожиданно впавший в ступор Костя зашевелился, задергал руками.
– Ну слава Богу! – Илья, отплевываясь, сел рядом, нашаривая в кармане сигареты, и тут же напустился на выпрямившегося Вадима: – Ты Скорую вызвал? Нет?! Так, а что же ты, мудвин?
– Сам ты!.. – внимательно глядя Косте в лицо, отозвался Зава. – Я куда тебе Скорую вызову? К третьему столбу от знака «Осторожно, пьяный водитель»? Видишь же – очнулся он.
– Слушай, – Илье вдруг пришла в голову блестящая мысль. – А давай-ка мы его к Шуваловым отвезем, это ж рядом совсем. Туда и врача вызовем, а?
– А это – идея! – Зава улыбнулся разбитыми губами и принялся помогать другу сажать уже вполне ожившего и даже вертящего головой Костю в машину.
* * *
Несмотря на то, что Костя начал двигаться, идти он все равно отказывался наотрез, и Илья мысленно поблагодарил всех богов за то, что они организовали Шуваловым квартиру на втором этаже.
– Первым делом его надо помыть! – объявил Зава, едва они втащили Костю в прихожую и Илья дрожащей рукой запер дверь. – А потом позвонить его родителям. Если Костя предстанет перед ними в таком виде… Ну, и врача вызвать надо, конечно. Ты давай, раздевай его, а я пошел звонить. Где тут телефон?
– Где-где… В… – Илья чуть не ответил в рифму, но сдержался. В сущности, Заве приходится намного труднее, чем ему. Вадим впервые столкнулся с той стороной жизни, в которой друзей приходится нести на себе и спасать им жизнь, забыв о себе и, уж тем более, о таких мелочах, как брезгливость.
Костя между тем сел, слепо водя перед собой руками. Илья оттащил его от входной двери, прислонил к стене и принялся сдирать свитер. Под ним оказалась черная, тоже очень грязная и засаленная футболка с белой надписью «Все путем!»
– Илюха, там все зверье твое подшефное взбесилось! – сообщил Зава, выходя в коридор с телефонной трубкой в руках. – Рыбы, того гляди, из аквариума выбросятся, попугаи крылья себе о клетку ломают, а морские свинки визжат, как настоящие свиньи…
Илья и сам уже обратил внимание на писк и истошные крики, доносившиеся из комнаты. Однако не это его сейчас волновало.
– Давай-ка, помоги мне, штаны с него стяни.
– Ага! – Зава отложил телефон, стащил с ног Кости бесформенные стоптанные сандалии.
– Илюха, он глаза открыл!
– Давай, давай, потом глаза… – Илья принялся помогать Вадиму расстегивать брюки, потом они вместе стянули их с неожиданно худых бледных ног Житягина.
Когда Костя уже сидел в ванне, бездумно мотая патластой головой, Илья взялся за футболку.
– О-па. Вадик, гляди!
Под футболкой на теле Кости обнаружился огромный шрам, тянущийся от шеи к животу. Шрам был свежий, неровный, с темными краями плохо сросшейся плоти и грязными нитками, повсюду торчащими из струпьев. Насколько Илья понимал в медицине, такие шрамы остаются только после одной операции – вскрытия…
Костя вдруг резко вскинул голову и внимательно посмотрел на друзей. Илья встретился глазами с его неожиданно осознанным, каким-то пронзительным, недобрым взглядом и вскрикнул. За спиной охнул Зава.
Еще секунду назад мутные, неживые Костины глаза загорелись ярко-зеленым, изумрудным светом, словно кто-то вставил в человеческую голову цветные лампочки.
Грязные пальцы на руке Житягина сложились в фигу, и этой фигой он ткнул Илью в лицо.
– Ну, ты это… – начал было он, но тут Костя уронил руку, запрокинутая голова со стуком ударилась о край ванны. Глаза его закрылись, и Житягин перестал двигаться.
– Опять! – тонким голосом вскрикнул Зава. Илья принялся тормошить Костю, но тот странно отяжелел и обмяк.
– Вадька, я пульса снова не чувствую! Ты врача вызвал?
– Н-нет еще… – заикаясь, пробормотал Зава и метнулся к телефону. Спустя несколько секунд до Ильи донесся его сбивчивый голос:
– Алло, Скорая? У нас друг умирает. Пульса уже нет! Скорее! Адрес… Илюха, адрес!
* * *
Скорая приехала ровно через двадцать три минуты. Полная белокурая женщина в синем форменном комбезе с серебряной надписью на спине «03» внесла в квартиру большой красный пластиковый кофр, следом за Ильей прошла в ванную.
– Где больной? Та-ак…
Она склонилась на Костей, что-то там проделала с ним, но спустя несколько секунд выпрямилась и повернулась к друзьям:
– Я вызываю милицию. Этот человек мертв, и давно. Кто хозяин квартиры?
– П-подождите, к-как давно? – пролепетал заикающийся Зава. – Он же с н-нами п-приехал… П-полчаса назад… Илья! Что она г-говорит? К-костя умер?!
– Я вам сейчас все расскажу, а вы уж решайте… – хмуро сказал врачихе Илья, жестом предложив ей пройти на кухню. – Понимаете, Костю мы похоронили в ноябре прошлого года…
Когда он закончил говорить, в больших голубых глазах женщины явственно читалось сомнение.
– Вы мне не верите, – уныло кивнул Илья. – Я понимаю, история невероятная. Но я вам сказал правду. А теперь вы скажите: что значит – умер давно?
Женщина поправила куртку, помолчала, потом решительно встала:
– Точную дату назвать затрудняюсь, могу лишь сказать, что тело, скорее всего, хранилось при низких температурах, и довольно долго. Меня, правда, удивило состояние шва… Он сросся! Да и состояние ногтей, волос… Они какое-то время после смерти человека еще растут, но не до такой же степени. В общем, случай очень странный… По инструкции я обязана вызвать милицию. Обязана, понимаете?
– Понимаю… – Илья снова кивнул и подумал: «Костя мертв. Мертв давно… Но при этом он был жив еще сорок минут назад!» Это никак не укладывалось в его голове.
– Мы, конечно, можем договориться… – врачиха посмотрела куда-то вбок, выразительно потерев друг о друга ухоженные пальцы. Блеснул золотой перстенек.
«Вот так. Договориться, оказывается, можно всегда», – тупо подумал Илья, а вслух спросил:
– Сколько?
– Тысяча… – одними губами прошептала женщина и добавила, видимо чтобы не возникло никаких сомнений: – Долларов. Сейчас. И тогда я оформлю вас вместо него как пациента с межреберной невралгией, принятой вашим другом за сердечный приступ. Ну?
– Да… Подождите, – в полной прострации Илья вышел из кухни и в коридоре натолкнулся на бледного Заву.
– Илюха, я все слышал. Посиди с ней, я деньги сейчас привезу – у предков возьму, у них есть.
– А отдавать как? – Илья по-прежнему никак не мог сосредоточиться, мысли расползались.
– Фигня, «троля» продам, отработаю… Свобода дороже!
– При чем тут свобода?
– А ты что, думаешь, нас в милиции по головке погладят? – Зава заговорил тихо и быстро, размахивая руками. – Нам никто не поверит, понимаешь? Ни про кактус этот, ни про цыган, ни про Костю. Они будут опираться только на факты, а факты вот какие: чужая квартира, эксгумированый труп и два человека – школьные друзья. То ли обряд собирались совершить, то ли еще чего…
– К-какой обряд? – теперь заикаться начал Илья.
– Сатанинский, какой же еще! Все, иди, скажи ей, что деньги будут через полчаса, я поехал. И не спорь! Илюха, поверь – мы вляпались в очень-очень нехорошую историю. Все, давай… И без резких движений, хорошо?
* * *
Зава уложился в сорок минут. Все это время Илья молча сидел на стуле у кухонного стола и бездумно глядел в окно. Зато блондинистая врачиха, оккупировав телефон, не умолкала ни на секунду. Сперва она позвонила своему диспетчеру, подтвердила, что находится на вызове, сообщила, что случай сложный, и пообещала отзвониться, когда все закончится. При этом она так выразительно смотрела на Илью, что ему стало неловко.
Понятно было, что женщина страхуется – мало ли что, но пораженный откровенным цинизмом Илья решил по итогу махнуть на все рукой. Пусть идет как идет, все равно этот раунд ими с Завой проигран вчистую. То, что игра еще не окончена, Илья не просто чувствовал – он был в этом убежден. Зава правильно сказал – они вляпались в очень-очень нехорошую историю и выбираться из нее придется долго…
Звонок в дверь застал Илью врасплох. Он ждал друга, он пару раз созванивался с ним по мобильнику, но все равно резкий блюмкающий звук заставил вздрогнуть.
«Нервы совсем ни к черту», – подумал Илья, открывая дверь. Зава еще в прихожей вручил ему конверт, шепотом спросил:
– Ждет, все нормально?
– Да, – также шепотом ответил Илья. – А ты родакам своим чего сказал по итогу?
– Чего-чего… сказал, что ты женишься. Ну, не женишься, а помолвка у тебя, и ты невесте подарок хочешь сделать.
– Ты!.. – Илья задохнулся от возмущения. – Совсем ох… охренел, да?! Я как потом твоим в глаза посмотрю? «Здравствуй, Илюша! А как твоя невеста поживает?» У-у-у, трепло! Не дай бог, до моих дойдет…
– Да успокойся. Все путем будет. Скажу, что она тебя бросила, вышла за банкира. Деньги-то мы все равно вернем.
Илья ничего не ответил, отнес конверт на кухню. Врачиха оживилась, быстренько попрощалась с очередным телефонным собеседником и принялась считать деньги.
Когда она закончила и собралась уходить, наскоро заполнив карточку и сообщив диспетчеру, как и уговаривались, о том, что у пациента межреберная невралгия, Илья заступил ей дорогу:
– Какие у нас гарантии?
– Ах, мальчики… – улыбнулась врачиха полными губами. – Гарантий в наше время даже банки не дают. Впрочем, вот что…
Порывшись в кармане, она протянула Илье визитную карточку:
– Что-то подсказывает мне, что вам еще могут понадобиться конфиденциальные услуги профессионального медика. Так что обращайтесь. О цене договоримся. И поверьте – я сделала для вас гораздо больше, чем вы думаете…
– Что вы имеете в виду? – серьезный Зава возник в дверном проеме, ведущем в комнату, недовольно посмотрел на врачиху.
– У вашего… э-э-э… товарища явный некроз, периферийная циркуляция крови, судя по цвету и температуре конечностей, отсутствует очень давно. А вы утверждаете, что он жил, двигался, даже дрался, причем совсем недавно. Об этом не в милицию, в ФСБ положено сообщать…
– А что, такие случаи вам уже встречались? – сунулся вперед Зава.
– Мне – нет, а вот моим коллегам… Впрочем, информация сегодня – тоже товар, а кроме того, я очень тороплюсь – дежурство. Но вы обязательно позвоните мне, хорошо? У нас найдется что предложить друг другу…
Последняя фраза прозвучала более чем двусмысленно, но ни Илья, ни Вадим не обратили на это особого внимания.
Когда за врачихой закрылась дверь, они оба, не сговариваясь, двинулись в ванную. Картина, представшая перед ними, ужасала. Тело Кости покрыли бурые пятна, глаза глубоко ввалились, кожа обвисла, кое-где виднелись разрывы, в которых проглядывало что-то синевато-зеленое, по цвету сильно напоминающее слизь, что текла из ожившего алоэ.
Тяжелый трупный смрад повис в ванной, мешая дышать. Илья закашлялся.
– Он разлагается, – уверенно проговорил Зава. – Словно бы исчезло что-то, что поддерживало тело в более или менее человеческом облике…
Илья вышел в коридор, достал сигареты: – Давай, подгоняй «троллер» прямо к подъезду. Его… Костю надо похоронить. И чем скорее, тем лучше…
* * *
Илью мутило. Останки друга пришлось в итоге сгребать большим пластиковым совком в пакеты. Запах проникал даже сквозь три мокрых полотенца, которыми Илья обмотал лицо. Сине-зеленая слизь размазывалась по стенкам ванны и застывала желеобразными натеками.
Зава, подогнав машину, сунулся было помочь, но едва увидел, во что превратился Костя, тут же пулей вылетел из квартиры, зажимая рот.
Наконец Илья закончил свою жуткую работу. Шесть больших черных пакетов для мусора, для надежности и герметичности перемотанных скотчем, стояли на полу. Теперь предстояло скрыть следы.
Упаковав Костину одежду еще в один, последний пакет, Илья открыл воду и принялся с помощью душа и все того же измазанного в слизи совка очищать ванну. Закончив, он вымыл руки, залил все «Доместосом», взял четыре пакета и направился к выходу.
На лестничной площадке, возле лифта, маялся Зава.
– Иди, там еще три пакета. Два… ну, с этим… А третий – с одеждой. Забери и дверь запри. Да, форточки во всех комнатах открой…
Вадим молча кивнул, судорожно набрал полную грудь воздуха и ринулся в квартиру, как в омут.
Илья ткнул оттопыренным пальцем в кнопку вызова лифта и принялся ждать. Неожиданно он услышал какой-то шорох, громыхнуло железом, послышались тихие шаги…
«Не иначе, запах дошел до соседей. Сейчас вылезет какая-нибудь кикимора, начнет распинаться…» – с неприязнью подумал Илья, оборачиваясь на звук.
Возле двери, ведущей из лифтового холла на лестницу, сидела здоровенная, с кошку величиной, серая зверюга. Сперва Илье показалось, что это – собака, крупная такса необычной масти, но вдруг он понял, что видит крысу! Невероятно большую, со злобными красными глазами и зловещим оскалом пасти, из которой торчали кривые желтые зубы.
– Кыш! – прошипел Илья, осторожно, стараясь не шуметь, топнул ногой. – Пошла! Кыш! Вон пошла!
Крыса, столбиком застыв возле двери, внимательно смотрела на Илью. «Она как будто изучает меня», – в панике подумал он и уже всерьез рявкнул:
– А ну пошла, тварюга!
Нехотя опустившись на четыре лапы, крыса зацокала коготками по плитке пола. Илья двинулся за ней – проследить, куда этот крысиный Голиаф денется. Увиденное испугало его еще больше: крыса не спеша дотрусила до трубы мусоропровода, поднялась на задние лапы, передними приоткрыла крашенный в зеленый цвет железный люк-приемник для мусора, обернулась, пристально посмотрела на Илью и, сноровисто вскарабкавшись по трубе, скрылась в мусоропроводе…
– Илья… – послышался от лифта отчаянный и тихий голос Завы. – Ты где?
– Тут я, – так же негромко отозвался Илья. Тем временем крышка мусоропровода захлопнулась.
– Что там? – Вадим, стараясь держать пакеты как можно дальше от себя, возник в дверном проеме.
– Крыса. Величиной с бобра. Вышла из мусоропровода, поизучала меня и ушла обратно, – безо всяких эмоций сказал Илья.
– С бобра-а?.. – недоверчиво протянул Зава. – Это, наверное, нутрия была… Хотя, что делать нутрии в мусоропроводе?
– Нутрия-хренутрия… Все, уходим отсюда! – неожиданно разозлился Илья. – Лифта, я чувствую, мы не дождемся, поэтому пошли пехом…
…Когда «троллер» со страшным грузом в багажнике вырулил на дорогу, уже стемнело.
– Куда мы теперь? – не поворачивая головы, спросил Зава. Отблески фар встречных машин отражались в стеклах его очков, и Илье казалось, что у Вадима подозрительно блестят глаза, однако голос у друга был ровный.
– Надо подальше проехать и в парк свернуть. Вон, возле остановки машина стоит, а за ней вроде просвет между деревьями. Давай туда.
«Троль» послушно заморгал правым поворотником, прижимаясь к обочине, и тут Зава вдруг шумно задышал и резко вывел машину обратно на середину дороги.
– Ты чего?!
– Это – милиция! Не видишь, что ли? Илья начал вглядываться в белый «жигуленок», но ничего подозрительного не увидел. В машине сидели двое, ни фуражек, ни погон на них не было. Однако «троллер» уже промчался мимо остановки и теперь впереди маячил, мигая сигналами светофоров, перекресток.
– Хорошо. Вадим, соберись, успокойся. Поворачивай направо и гони по Энтузиастов. Когда проедем метров триста, тормози. Там место глухое, парк. Машину оставим и пойдем. У тебя лопата есть?
– Есть… Маленькая, саперная, – глухо отозвался Зава, помолчал и тоскливо проговорил: – И зачем мы в это влезли, а? Что дальше-то делать?
– Не ной. Все будет нормально, – сказал Илья, в основном для того, чтобы хоть что-то сказать. Он мог бы напомнить другу о том, что главным инициатором поисков Кости был именно Зава, но почему-то делать этого не хотелось.
Выбравшись из машины на краю темного парка, они быстро выгрузили мешки с останками из джипа. Зава прихватил лопатку с короткой ручкой, запер «троля», включил сигнализацию.
– Иди за мной, никуда не сворачивай. Тут канавы попадаются, смотри, не грохнись, – Илья подхватил тяжелые, влажные от дождя пакеты и двинулся прямо в заросли придорожных кустов.
По парку они шли минут двадцать, стараясь отойти как можно дальше от дороги. Мокрые ветви деревьев били по плечам, дождь припустил не на шутку. Тяжелые пакеты выскальзывали из рук, пальцы ломило, ноги разъезжались в грязи. Пару раз Илья объявлял перекур, чтобы отдохнуть и осмотреться.
Пройдя краем темного озера, друзья стороной обошли домик лодочной станции, бегом пересекли раскисшую дорожку с редкими фонарями и вновь скрылись под пологом мокрой листвы.
В парке, конечно же, было безлюдно. Москвичи – люди нежные, привыкшие к комфорту, даже в экстремальных видах спорта. Бродить на ночь глядя под дождем в темном парке желающих среди них не нашлось. Правда, Зава несколько раз вроде бы слышал какие-то подозрительные шумы – треск веток, звуки шагов, голоса, но сколько Илья ни вглядывался в темные силуэты деревьев, ничего конкретного он разглядеть не смог.
– Все. Здесь, – поставив пакеты у подножия толстенной липы, Илья вытер мокрые руки о подкладку куртки, достал из внутреннего кармана сигареты и зажигалку, быстро прикурил и спрятал огонек в кулаке. На войне этому обучались быстро. «Старики» на собственном горьком опыте выяснили, что снайпер всегда бьет на десять сантиметров выше замеченной им в темноте красной точки, а в молодежь это знание вбивали быстро и надежно – «берцами» и кулаками. Теперь даже днем посреди города в толпе людей или в машине, прикурив, Илья всегда по привычке умело прятал сигарету в ладони. Но он и не предполагал, что это умение пригодится ему на гражданке…
Мокрая земля поддавалась неохотно. Тупая лопата постоянно упиралась в толстые корни, короткая ручка не давала возможности поднимать много грунта. Отрыв небольшую ямку метр на метр и глубиной на полтора штыка, Илья вымотался до крайности.
Зава, сменив друга, неожиданно обнаружил недюжинный талант землекопа, и вскоре дело продвинулось, причем заметно – яма углубилась на метр, а то и больше.
Шанцевый инструмент вновь перешел к Илье. Мокрая рукоять выворачивалась из рук, под слоем обычной земли оказалась глина, в которой разъезжались ноги и вязла лопатка. Но у Ильи уже взыграло самолюбие, и он вгрызся в неподатливую московскую землю с энергией экскаватора.
Пару раз Илья падал, перепачкавшись с головы до ног. Куча вырытой земли на краю ямы ощутимо выросла и снизу напоминала черную Джомолунгму на густо-коричневом фоне ночного неба мегаполиса, переплетенного темными ветвями деревьев.
В итоге яма стала настолько глубокой, что Илье пришлось просить Заву подать ему руку, чтобы вылезти.
Перед тем как опустить пакеты на дно квадратной могилы, друзья переглянулись и замерли. Говорить было не о чем – пустые слова и пышные, пафосные фразы, частенько звучащие на панихидах, ни Илья, ни Вадим произносить не умели, а самое главное – не хотели.
– Ну, давай, что ли… – наконец сипло сказал Илья, взял первый пакет и бережно опустил вниз с помощью длинной ветки с кривым сучком на конце.
Вскоре скорбный труд был завершен. Постояв над могилой еще некоторое время, друзья начали по очереди засыпать ее землей. И когда у подножия старой липы вырос небольшой глинистый холмик, за спиной у них неожиданно раздался скрипучий неприятный голос:
– Доброй ночи, молодые люди! Бог, как говорится, вам в помощь…
«Все, хана», – молнией пронеслось в голове у Ильи, который собирал мокрые листья, чтобы замаскировать могилу от чужих любопытных глаз. Он шагнул вперед, вырвал лопатку из рук опешившего Завы и резко обернулся, вскидывая какое-никакое оружие:
– Стоять, чмырина! Башку проломлю!
– Ай-я-яй! – с некоторой издевкой проскрипел голос. – Вроде интеллигентные люди, но лексикон у вас, сударь, прямо-таки арестантский…
Из темноты навстречу Илье выдвинулся высокий темный силуэт человека в широкополой шляпе.
– Ам… Ав… А вы откуда?.. – промямлил перепуганный Зава, прижавшись спиной к стволу липы. Поудобнее перехватив лопатку, Илья примерился на всякий случай, как будет сподручнее завалить нежелательного свидетеля, но тот неожиданно снял шляпу и представился:
– Федор Анатольевич Торлецкий, в некотором роде граф. У меня к вам предложение, господа: поскольку вы завершили свои труды, не угодно ли пройти ко мне, согреться, испить чаю или чего покрепче и побеседовать. Поверьте, у нас есть что рассказать друг другу…
Но Илья не слышал незнакомца. Он завороженно смотрел в светящиеся неживым, фосфорным светом глаза графа, а в памяти стояла жуткая в своей нереальности картина: Костя, вдруг на мгновение оживший перед своей уже окончательной смертью, и его налившийся вот такой же призрачной зеленью взгляд.
«Сейчас я отрублюсь», – понял Илья. Он зашатался, попробовал опереться о стволик молодого клена, но рука соскользнула и мокрая глина с чавканьем приняла его тело…
Глава восьмая
Майор Громыко пил уже неделю. Пил широко, с размахом, в лучших традициях. Двор гудел – еще бы, не каждый день бывает такое: майор милиции поит всех мужиков, устроив на доминошном столе посреди двора импровизированный бар.
После похорон погибших от пуль Черного киллера оперативников, на которых замминистра сказал речь, автоматчики трижды разрядили оружие в серое осеннее небо, а безутешные вдовы рыдали над обтянутыми красным гробами, Громыко вернулся домой мрачнее тучи. Приехавшие с ним друзья и коллеги клялись отомстить, сквозь зубы ругали начальство, время, в которое им довелось жить, и со слезами на глазах вспоминали ребят.
Один Громыко ничего не говорил. Он выпил бутылку водки, пошел и выбил зуб Тофику Налбадяну, смотрящему за торговцами фруктами на небольшом импровизированном базарчике у перекрестка. После этого базарчик закрылся – до лучших времен.
Несколько раз к Громыко приезжали сослуживцы и подчиненные. Тут уж гульбарий разворачивался на всю катушку. С коллегами из других подразделений Громыко пил сурово, стаканами, пренебрегая закуской. Выпив, ронял в пустую посуду скупую мужскую слезу, бил себя кулаком в грудь и кричал, что это он во всем виноват.
Со своими подчиненными – операми из родного и уже не существующего отдела – майор устраивал настоящие дебоши с битьем посуды и драками, после которых на него стали косо смотреть торговцы у метро, обслуга в трех окрестных кафешках ресторанного типа и дворники близлежащих дворов.
«Па-а-адлы! – вопил в четыре утра Громыко, повиснув на плечах влекущих его домой сослуживцев. – Твари-и-и! Ур-рою всех! На-ача-а-аль-ник, а-атпусти на во-олю, с-сука! Гандон ты… ш-ш-штопаный…»
Жена с Громыко не разговаривала. Дети смотрели косо. Утром пятого запойного дня дочка, столкнувшись с покачивающимся отцом в коридоре, недовольно фыркнула:
– Папа, ну что ты ходишь как Левашов…
Подполковник Левашов, начальник Хамовнического ОВД, был притчей во языцах. Его подловили на невыполнении приказа начальства и уволили по статье. Почти три недели пьяный, помятый и небритый подполковник ошивался в ГУВД, на Петровке, в главке и даже в министерстве, всем своим видом изображая крайнюю степень обиженности, раскаяния «а ля рюс» и готовности, если надо, пасть еще ниже. Другие народы в этих случаях посыпают голову пеплом. Левашов заливал в голову водку…
Самым смешным в этой истории оказался итог: выяснилось, что приказ, отданный заместителем начальника ГУВД Москвы, был ошибочным, да и сам отдавший его оказался человеком с нехорошими связями, а посему немолодого уже генерала задвинули на пенсию. Левашова же в должности восстановили и даже премировали, так сказать, в порядке компенсации.
С тех пор «метод Левашова» вошел в анналы столичного милицейского фольклора, а фраза «ходишь, как Левашов» стала нарицательной.
Громыко в ответ на упрек дочери непедагогично дохнул перегаром и спросил:
– А что, очень заметно?
– Конечно.
– Ну это же замечательно, Ксюша! – майор чмокнул дочь в щеку, поцарапав щетиной, и, весело напевая: «Ху-ху-ху-е, я скучаю по тебе!», направился к холодильнику за опохмелкой.
На шестой день Любарский привез новости: уголовного дела в отношении Громыко заводить не будут, ограничатся служебным взысканием. Замминистра сдержал слово и прикрыл задницу опального майора. Громыко матюгнулся, обозвал замминистра гадом и отправился за водкой.
Когда подошли девятины по погибшим, нервозность среди жителей района достигла апогея. Громыко не разочаровал. С утра он выставил на доминошном столе, торчащем посреди двора, пять стаканов с водкой, накрытых кусочками хлеба, зажег перед каждым по свече.
Затем побрился, облачился в парадный китель, съездил на кладбище, откуда привез кучу народу. Поминки начались часа в три, а уже к шести возмущенные соседи вызвали милицию. Громыко напоил приехавший наряд, а водителю сине-белого милицейского «форда», отказавшемуся пить, дал в морду.
И лишь один человек за это время ни разу не появился у Громыко. Яна Коваленкова исчезла – словно в воду канула…
* * *
Пошатываясь, Громыко брел темной улицей в сторону родного двора. Моросил редкий противный дождик, вокруг было пустынно. Прошумел похожий на передвижной аквариум троллейбус, на остановке исторгнул из своей освещенной утробы несколько торопящихся домой пассажиров.
Громыко, бормоча себе под нос: «Черный бумер, черный бумер. Черный бумер, чтоб ты умер!», доковылял до пустой остановки, остановился под навесом, закурил.
– Ник-кузич, в-чер-д-брый! – негромко прострекотало за спиной.
– А-а-а… Это ты… – Громыко медленно повернулся. Его заметно качнуло.
– Ага. Я-у-м-мы-в-С-мл-ленске. В-тпуске, – Яна зябко передернула плечиками, подняла воротник куртки. – П-асти-п-р-рстали-т-ри-дня-н-зад. Ник-кузич, ну-как-п-ра?
Громыко задумчиво почесал переносицу, выбросил сигарету в лужу и кивнул:
– Пожалуй, пора. Завтра в пятнадцать тридцать возле уродов. Для начала съездим… в одно место – за железяками. Все, давай, пока…
* * *
Утром Громыко встал неожиданно рано и вопреки заведенному в последнее время обыкновению завтракать водкой выпил натощак три сырых яйца. После этого под изумленными взглядами жены и детей прошествовал в ванную, побрился, принял душ, привел в себя в порядок, оделся и в дверях буркнул, не оборачиваясь:
– Я на работу…
Первым делом он съездил в управление, где в отделе кадров оставил заявление на отпуск за свой счет на две недели. Затем, сделав несколько звонков, Громыко посетил несколько диаметрально разных районов столицы, где имел встречи с неприметными личностями откровенно уголовной наружности.
В половине четвертого на Болотной площади, возле скульптурной группы, созданной Михаилом Шемякиным и прозванной в народе «Хоровод уродов», Громыко дожидалась Яна. Оперативница вблизи выглядела в лучшем случае школьницей, а уж издали у случайных прохожих наверняка создалось впечатление, что они видят встречу папы с дочкой. Впрочем, учитывая специфику стоящих рядом скульптур, чей-нибудь извращенный разум мог додуматься и до нехорошего…
– У тебя оружие есть? – первым делом спросил Громыко. Яна кивнула, прочирикала:
– Ф-говая-во-лына, с-амостр-рок, и-три-п-ат-рона-в-сего.
– М-да… Ладно, поехали.
– Т-чку-л-вить? – деловито спросила Яна, кивая на проносящиеся по набережной Водоотводного канала машины.
– Нет, Яночка, наш транспорт теперь – метро. Не забывай – я все же на крючке, а дела нам предстоят такие, что не дай Боже кто-то из коллег нас свинтит – все, хана! Так что пошли ножками, тут до Третьяковки шаг шагнуть.
* * *
Бабу Качу, в миру гражданку Качину Екатерину Владимировну, Громыко знал давно. Неприметная седенькая вахтерша из театра Советской, а ныне Российской армии числилась у майора в «золотом фонде» добровольно сотрудничающих. В «золотой фонд» Громыко входили сексоты, осведомители и просто сочувствующие делу охраны правопорядка люди, светить которых было нельзя ни в коем случае, настолько ценными и уникальными сведениями и связями они располагали. Но даже в этой когорте баба Кача стояла особняком.
Когда Громыко, столкнувшийся с ней по делу «сталинского мстителя» – восьмидесятилетнего полоумного бывшего смершевца, взявшегося в середине девяностых устанавливать социальную справедливость при помощи трофейного «вальтера», – попробовал надавить на старушку, в ответ он получил такой профессиональный «откат», что сразу понял: эта бабуля и ему, зубру и волку в одном флаконе, не по зубам.
Единственное, что ему, тогда еще старлею, удалось выяснить, – баба Кача имеет помимо прочих наград три ордена Красной Звезды, дающие право на владение именным оружием, а также что в НКВД она числилась еще до войны, причем в каком-то «нулевом отделе», занимавшемся, по слухам, диверсиями, ликвидациями и прочими чрезвычайно секретными делами.
Однако Громыко чем-то приглянулся отставной диверсантке, и баба Кача пошла на сотрудничество. Правда, повернула она все так, что в итоге было непонятно, кто кого завербовал. Да и «сталинского мстителя» взять не удалось, и Громыко до сих пор подозревал, что хитрая баба Кача предупредила ветерана СМЕРШа о засаде.
Жила баба Кача на Ленинградке, в неприметной пятиэтажной кирпичной «хрущобе», и что удивительно – не имела дома телефона. Громыко от метро позвонил в театр, выяснил, что сегодня Екатерина Владимировна – выходная, и они с Яной нырнули в подземку.
По дороге, мотыляясь в ревущем вагоне, Громыко вкратце изложил Яне все, что удалось узнать в «телевизоре» от Карася.
– План пока такой – взять Гуцула и потолковать с ним. Очень меня заинтересовали эти долбени… – подытожил майор, когда они с Яной выходили на станции «Сокол».
– И-к-ак-б-дем-б-р-р-ать? – поинтересовалась Яна.
– Дык все просто – стрелу забьем, – Громыко улыбнулся. – Я его прижму, а ты прикроешь.
– Аг-а-а-а… – задумчиво протянула Яна. – П-леметку-бы…
Баба Кача оказалась дома. Поизучав минуту визитеров в глазок, она открыла дверь, улыбнулась:
– Ну здравствуй, Николаша. Думала, уже и дорожку забыл, – и тут же огорошила Громыко. – А говорят, сняли тебя… Врут?
– Брешут… – уклончиво ответил майор, переступая порог, а про себя отметил – служба информации у бабули работает на высшем уровне.
– Вот знакомьтесь, Екатерина Владимировна, это – Яна, мой сотрудник.
Баба Кача оглядела Коваленкову, хмыкнула:
– На меня в молодости похожа. Если б я тебя, Николаша, плохо знала, решила бы, что ты ко мне с полюбовницей заявился. Проходите в залу, я сейчас чайку сделаю.
Пока хозяйка хлопотала на кухне, а Громыко звонил кому-то по мобильному, Яна разглядывала жилище пенсионерки-энкавэдэшницы. Жила баба Кача скромно, но не без изыска. Темная старинная мебель, два шкафа книг, упрятанных от посторонних глаз за волнистым стеклом, пальма в кадке, фиалки на окне. И фотографии, множество фотографий на стенах.
Приглядевшись, Яна ахнула. На большинстве снимков присутствовала молодая девушка с лукавым выражением лица, а рядом… Яна себя в знатоки истории СССР зачислить не могла никак, но Сергея Мироновича Кирова, Климента Ефремовича Ворошилова и Отто Юльевича Шмидта в лицо знала. Остальные запечатленные на фотографиях персонажи были знакомы смутно. Архаичные самолеты, горящие оптимизмом глаза, парашюты и броневики. И еще – буденовки, кожанки, ордена, маузеры, шашки, знамена.
На другой стене висели снимки посуровее – сгоревшие деревни, бородатые мужики, костры, деревья. И все та же девушка с трофейным «шмайсером» на плече и обаятельной улыбкой из-под ушанки.
Наконец, третью стену занимали фотографии послевоенные. Импозантные мужчины в шляпах, длинных плащах и широких брюках, европейская архитектура, мальвы в вазах, балюстрады и колоннады вилл, стройные кипарисы и курчавые магнолии. Девушки на этих снимках уже не было, ее место заняла обворожительная женщина в изящной шляпке с вуалью. От прежней Кати Качиной остались лишь улыбка и глаза – острые, умные и чарующе красивые.
– Ск-лько-же-ей-ль-т? – спросила Яна у задумчивого Громыко.
– А? Не знаю. По документам, по нынешним, семьдесят восемь, а так… Мне Лукин, ну, пенсионер, он в кадрах у нас работал, говорил, что видел ее дело, старое, еще Абакумовского ведомства, так там у нее и имя другое, и возраст. Ты ж видишь – она с живым Кировым рядом, и не школьница на фотке. Она уже тогда была особо ценным агентом. Говорят, баба Кача с самим Блюмкиным поработать успела…
– Н-но-т-ак-не-б-вает, – Яна округлила глаза. – Ей-ч-то, с-с-то-ль-т?
– Может, и сто… – Громыко подошел к окну, отодвинул тюлевую задергашку, оглядел двор. – Одно скажу – помирать, слава богу, баба Кача не собирается. И потом: если годы не считать, оно и жить не так страшно…
Тут в комнату вошла сама Екатерина Владимировна, и разговор прервался.
Чай пили солидно, по-наркомовски, с Рижским бальзамом. Серебряные подстаканники, кружочки лимона, сушки и мятные прянички на столе, цветастая баба на чайнике, колотый синеватый сахар в фарфоровой немецкой сахарнице.
Беседовали в основном о жизни и о погоде. Баба Кача огорошила Яну, да и Громыко тоже, своим предположением, что в изменении климата повинны российские спецслужбы.
– А как же. Нам Запад в прямом бою нынче не одолеть никак. Так мы хитростью, исподволь. Льды все потают, Гольфстрим в сторону отвернет. В Европе морозы настанут, Америку торнады всякие и наводнения замучат. Все сосчитано, еще Отто Юльевич покойный этим занимался… – баба Кача кивнула на фотографии.
– А как же льды-то растопить? Каким методом? – улыбнулся Громыко и тут же получил уверенный ответ:
– Все просто, Николаша. Если опылять лед сажей, он и потает. Черное, оно ведь тепло, лучи солнечные притягивает, нагревается лучше, чем белое. Вот тебе и весь метод. Ну, а сажи-то у нас много, на всю Арктику хватит…
Яна и Громыко переглянулись, пожали плечами. Понять, шутит баба Кача или говорит серьезно, было трудно.
После третьего стакана чая хозяйка прихлопнула сухонькой ладонью по крахмальной скатерти:
– Извини, Николаша, и ты, Януша, но время, как говорят проклятые империалисты, – деньги. Дела у меня, так что выкладывайте, за чем пожаловали. Просто так в гости ко мне только те ходят, кого я сама зову…
Откашлявшись, Громыко поглядел улыбающейся старушке в глаза:
– Нам две швейные машинки, два молотка и шишек штук пять надо. И чтобы не залапанных.
– Уу-у-у! – рассмеялась баба Кача сухеньким старушечьим смешком. – Ну ты умеешь удивить, Николаша… Что, на большую охоту собрался?
– На большую, Екатерина Владимировна. На очень большую…
– Да-а, задал ты мне задачку… – хозяйка поднялась, открыла книжный шкаф, задумчиво оглядела корешки книг. Яна приподнялась и через плечо бабы Качи увидела, что подбор литературы у бывшей диверсантки был более чем странен: на одной полке соседствовали «Красное и черное» и «Старик Хоттабыч», сочинения маркиза де Сада и «Малая Земля» державного бровеносца.
– Пожалуй, вот что я тебе могу предложить! – баба Кача стремительно повернулась, держа в руках томик Андре Жида. – Значит, пиши адресок, майор. Железо не новое, но чистое и в порядке.
Тебе в самый раз будет. Да, и оплата. Он деньгами не берет, рыжье в основном и камушки. Потянешь?
* * *
– Я-ни-ч-го-не-п-няла! – кипятилась Яна, когда они возвращались к метро. – П-чму-к-нги? П-чму-А-нри-Ж-ж-д?
– Почему именно эта книга, я не знаю. А вообще-то, это – никакие не книги. Ну, то есть, книги, конечно, только стоят они там не как книги. – Громыко усмехнулся, закурил. – Это – картотека ее, ясно? Ну, каждая книга обозначает что-то – человека или информацию какую-то. Баба Кача все хранит в памяти, а книги – ключики, понимаешь?
– Ни-чего-го-се-бе… – протянула Яна изумленно и замолчала, видимо переваривая услышанное.
Адресок, записанный Громыко, оказался более чем странным. «По норам ползти придется, – предупредила на прощание гостей баба Кача. – И еще: человек, к которому идете – чудной. Без нужды не пытайте, паролю скажите, возьмете, что надо – и аля-улю. Понял, Николаша?»
Николаша понял. И теперь, приехав на восточную окраину Москвы, про себя удивлялся, как много, оказывается, существует в этом вроде бы привычном и знакомом мире такого, о чем никто лишний, посторонний знать не знает и ведать не ведает.
Их с Яной путь «по норам» начался в неприметной бетонной будке неподалеку от кинотеатра «Киргизия». Стальная дверь в серой стене, ключ, хитро заныканный над дверью, возле забранной нечастой решеткой отдушины, так, чтобы и изнутри можно было достать или на место положить.
В будке обнаружился пыльный холодный трансформатор гигантских размеров, катушка с кабелем и люк в полу. Подняв ржавую тяжелую крышку, Громыко заглянул в дохнувшую стылым холодом темноту и выругался.
– Ф-нарик? – понимающе опечалилась Яна.
– И не говори, бляха-муха. Ну баба Кача… Удружила! – впрочем, злился Громыко больше на себя самого, ведь, если разобраться, старая диверсантка вполне ясно предупредила их, сказав про норы.
По осклизлым шатающимся скобам майор и Яна принялись спускаться вниз. Коваленкова захлопнула за собой люк, и вокруг сгустилась такая тьма, что хоть глаза закрывай.
– И сколько мы даем стране угля, мы чувствуем на собственных ладонях, – тихонько пропел Громыко, обдирая эти самые ладони о ржавый металл скоб, через плечо плюнул в колодец и по звуку понял, что глубина его – метров пятнадцать. Далее им предстояло двигаться по левому коридору, считая шаги. На тысяча триста сорок пятом шаге в стене по правую руку должна была обнаружиться узкая ниша, а в ней – люк, ведущий еще ниже…
Спуск прошел достаточно гладко, если не считать досадных мелочей вроде отсутствующих скоб, холода, затхлого воздуха и сочащейся по стенам воды.
Внизу майор зажег пижонскую «Zippo», подаренную женой на день рождения в прошлом году, и осмотрелся. Яна присела на корточки и в колеблющемся свете синеватого огонька зажигалки изучила пол.
– Т-ут-ль-юди-х-дят. Ч-асто, – сообщила она шефу, поднимаясь.
– Люди-люди, хрен вам в груди… – пробормотал себе под нос Громыко и махнул рукой налево: – Потопали. Считать будем оба, чтобы не сбиться. И это… Ствол достань. Не нравится мне, когда по таким вот подземельям много людей ходит.
– Н-не-у-чи-у-чь-ную… – обиженной кошкой прошипела Яна. В тишине отчетливо щелкнул предохранитель…
Они шли по широкому коридору уже минуты две. Где-то в отдалении шумела вода – видимо, канализационный коллектор. Пахло соответственно – нечистотами, гнилью, тленом. Под ногами противно чавкало, дважды попадались довольно глубокие лужи. Яна ругалась сквозь зубы, майор вторил ей забористым матом.
Поглядывая на светящийся циферблат часов, Громыко считал про себя шаги и злился. В промокших ботинках хлюпала вода, постпохмельный психоз давил, рождая в замученном алкоголем мозгу мысли одна чернее другой.
Негатив Громыко гасил злостью. Неведомый «Кукловод» обязан получить свое. Они отомстят за ребят, они прикроют этот жуткий, противоестественный бизнес. Мертвые должны спать спокойно, недаром говорят: «пусть земля будет пухом». И если какая-то тварь решила, что можно изгаляться над самым святым, самым незыблемым, что только может быть на свете, этой твари осталось недолго…
– …Тысяча триста сорок пять! – вслух сказал Громыко, останавливаясь. Клацнула крышка зажигалки, вспыхнуло бензиновое пламя.
– Жуть какая, – неожиданно нормальным голосом выдохнула Яна, озираясь в поисках ниши. Зрелище, представшее перед оперативниками в тусклом свете зажигалки, и впрямь угнетало: низкие заплесневелые своды, кирпичные мокрые стены, серая слизь на полу.
– Ты что, Янка? Боишься? – удивился Громыко, отметив, что речь его напарницы замедлилась до нормальной, общечеловеческой.
– Да нет… Просто это все как во сне, – грустно отозвалась Яна. – Или как в сказке. Вышли мы на бой со злобным колдуном, который красных девок из могил поднимает и убивать живых людей заставляет. А Баба-Яга нам дорогу к мечу-кладенцу указала…
– Баба Кача – Баба-Яга? Хе-хе… Вот я ей скажу при случае! – пообещал Громыко и тут же перебил сам себя: – Вот она, ниша! Хм… А вот и люк.
Ниша, а точнее узкая, сантиметров сорок шириной, щель в стене обнаружилась метрах в пяти от того места, где они закончили считать. Люк представлял собой квадратную чугунную крышку с кольцом и имел совсем уж крохотные размеры – где-то тридцать на тридцать сантиметров.
– Хотел бы я знать, как в ЭТО нормальные люди пролезают… – задумчиво почесал затылок Громыко.
– Но-но! П-пршу-без-д-рацких-н-меков! – уже в своем обычном ритме пропулеметила Яна. Она скользнула в нишу, ухватилась за кольцо, с натугой отворила крышку: – О-пь-ть-к-лодец. Е-ще-ни-же-ль-зть…
– Давай, – Громыко кивнул. – Ты первая. Ч-черт!!
С жестяным звуком захлопнулась крышка зажигалки, и сразу мрак бросился в атаку, в мгновение ока затопив собой подземный коридор.
– Что? – Яна, это чувствовалось даже в темноте, напряглась.
– Да руку обжег, мать ее! И зажигалку посеял! Бляха, придется теперь такую же покупать, а то Галька меня… Ну все, харе лясы точить, – оборвал сам себя Громыко. – Лезь, Янчик, время-то идет.
И Яна полезла…
* * *
Узкий лаз, в который Громыко еле-еле протиснулся, окончился небольшой комнаткой с запертой стальной дверью. Нашарив справа от косяка небольшое углубление в стене, Громыко сунул в него заранее припасенную по совету бабы Качи веточку, нашарил отверстие и скрытую в нем кнопку. В обволакивающей тишине где-то далеко пропищал звонок. Вскоре послышались шаги – это шел хозяин подземелья.
Яна на всякий случай встала сбоку от двери, достала свой ненадежный, переделанный из газового пистолет, доставшийся ей в качестве трофея во время одной из операций.
– Кто ищет черную кошку в темной комнате? – глухо раздался из-за двери скрипучий голос.
– Тот, кто знает, что она там есть, – ответил Громыко условной фразой и добавил, как научила баба Кача: – Выпь кланяться велела и передавала: «Три звезды».
– Ну-ну… – за дверью послышались металлические звуки, в невидимый замок с шелестом вошел ключ.
Дверь распахнулась. Вопреки ожиданиям за ней оказалась почти такое же темное помещение, очень скупо подсвеченное откуда-то сбоку синеватым искусственным светом.
В густых сумерках, царивших за дверью, Громыко с трудом разглядел высокий темный силуэт.
– Заходите, – проскрипел хозяин. Майор шагнул в дверной проем, следом проскользнула Яна. Дверь захлопнулась, и подземный житель повел своих гостей низким коридором с закругленным потолком. Тут было уже намного светлее – вполне современные точечные лампы, упрятанные в ниши, давали рассеянный свет.
Вскоре они очутились в длинной комнате, все стены которой закрывали деревянные щиты. Холодный сухой воздух щипал горло, пахло железом, смазкой и какой-то кислятиной. Каменный пол, каменный потолок, в углу – высокие ящики, что-то, накрытое брезентом, на потолке – плафоны дневного света. Громыко про себя отметил, что подземное убежище неведомого знакомца бабы Качи отличается изрядной основательностью.
«Пожалуй, тут и ядерную войну можно пересидеть», – подумал майор, приглядываясь к хозяину катакомб. Больше всего Громыко поразило, что тот все время, пока встречал гостей и вел их темными переходами, оставался в темных очках, которые явно не собирался снимать. Широкополая черная шляпа, плащ, сапоги – подземный житель был одет как на маскарад. Впрочем, баба Кача предупреждала, что он – чудной…
– К сожалению, могу предложить вам только довольно архаичное оружие. Но зато все в идеальном состоянии, все пристреляно и смазано. Что вас интересует конкретно? – скрипучий голос не выражал никаких эмоций, и у Громыко начали зарождаться нехорошие подозрения.
– Нам два пистолета, ТТ-шники или что-то похожее по классу. Пару пистолетов-пулеметов, «Узи» или наших «Кедров». И гранат, лучше Ф-1, штук пять-шесть.
Хозяин наклонил шляпу в знак согласия, подошел к стене, щелкнул выключателем. Взвыли невидимые электромоторы, один из деревянных щитов отполз в сторону, открывая глубокую нишу, в которой оперативники увидели развешенное на крюках оружие.
Яна громко присвистнула. Громыко разочарованно матюгнулся.
Баба Кача удружила по полной программе. Есть такое понятие – «неадекватное возмещение». Это когда вместо коньяка вам дают водку – объем и градусы те же, а вот все остальное…
Так и здесь. В нише гордо поблескивали лаком прикладов несколько автоматов ППШ, ниже разместились самозарядки СВТ, еще ниже хищно растопырил сошки ручной пулемет Дегтярева.
Все оружие, опытный глаз Громыко определил это сразу, оказалось новым, ухоженным, в смазке. Но – безнадежно неподходящим, устаревшим в нынешних условиях.
Владелец оружейного склада тем временем опускал другие щиты, за которыми скрывались пистолеты. Громыко подошел к нему, тронул за плечо:
– Уважаемый, а хотя бы «шмайсеров» у вас нет?
– Вы имеете в виду МП-40? Нет, увы, не осталось. Из пистолетов-пулеметов могу предложить «Стенли», но он более громоздок, чем ППШ, к тому же чаще отказывает. Пистолеты будете выбирать?