По-видимому, Сан Саныча посетили схожие мысли, потому что вперед мы шагнули одновременно. Стена вспыхнула, в один миг запылав еще ярче, и меня вдруг прошиб озноб. Закружилась голова. Я почувствовал уже знакомый зуд и ничуть не удивился, когда легкие наполнил затхлый запах пыли. Я даже обернулся, ожидая увидеть за спиной странного дога окраса Арлекин. Но пса не было. Только Толик Пушкин глазел на Сан Саныча, тащившего Игоря к двери.

Я отступил следом.

На улице мне понадобилась минута, чтобы прийти в себя. Я прокашлялся, глотнул воды и обнаружил, что голова вновь стала ясной, зуд исчез, а вместе с ним прошло и внезапное недомогание. За спиной Сан Саныч распекал Игоря за безалаберность и безответственность. Пушкин гыгыкал, Вербовски довольно скалился, ну а Игорю только и оставалось, что пристыженно молчать. Случившегося со мной приступа никто из них не заметил.

* * *

Через пару минут нравоучения закончились. Будь мы на фронте или в армии, одними нравоучениями дело бы не ограничилось — могли и в морду дать. В воспитательных целях. Но дело было на гражданке, действия Игоря вроде бы никому, кроме него, не угрожали, а Сан Саныч относился к парню с симпатией. К тому же не представляю, как Игорь отреагировал бы на зуботычину. Сан Саныч, подозреваю, тоже. Так что обошлись нравоучениями. И, судя по пунцовому лицу, их оказалось достаточно. Как говорится, осознал и раскаялся.

Перед отъездом Игорь сделал еще несколько снимков. Засим исследование объекта сочли законченным, соваться внутрь дураков не нашлось.

Заводской комплекс и ТЭЦ стояли на самой окраине города. Несмотря на опасения, сюда мы добрались без приключений. Тем не менее расслабляться не стоило. В этом районе на наши рейд-отряды неоднократно нападали средь бела дня. Две группы не вернулись, еще одна угодила в настоящую засаду — потеряли троих. Жители, перебравшиеся с Металлурга в наш лагерь, тоже рассказывали всякое. По всему выходило, что в окрестностях орудуют не гопники, а настоящие банды, вооруженные и опасные. Обобранный труп охранника являлся лишним свидетельством — огнестрел есть не только у нас. Рабочий или нет — проверять не хотелось.

Пока все было тихо. Мы выкатили на центральную улицу и двинулись вперед, стараясь держаться поближе к домам. Темп держали невысокий, предпочитая в ущерб скорости смотреть по сторонам.

В целом картина не отличалась от той, что я видел в других районах: заполненные битыми ржавыми машинами дороги, переполненный мертвецами троллейбус, вылетевшая с трассы и разбившаяся о дерево «газель». Вокруг ни души, улицы пустовали. Выжившие предпочитали сидеть по домам, и дело заключалось не только в безопасности. Прогулки по кладбищу — не самое приятное занятие, особенно, если трупы забыли закопать.

Наводнение сыграло на руку лишь в одном: вода выкосила не только людей. Гигантская волна утопила, унесла или прогнала и животных. За все время я не увидел в Самаре ни одной крысы, ни одной собаки, кроме загадочного дога. Ну и той одичавшей стаи, спасшейся в недостроенном доме. Кошку я встретил только однажды: она сразу шмыгнула в ближайший подвал. Впрочем, не удивительно: за десятилетия животные совершенно забыли людей.

А вот почему за все то время, пока мы валялись в отключке нас не обглодали до костей — это вопрос. Как и проблемы с заморозками, бактериями, пролежнями… Вопросы, вопросы, вопросы… И ответов на них пока нет. Лишь гипотезы, домыслы…

Мы миновали еще один «Металлург» — на этот раз стадион. Главная футбольная арена Самары, где играли наши «Крылышки», понемногу перестраивалась, готовилась к чемпионату мира две тысячи восемнадцатого. Отключка разрушила и эти планы.

По правую руку промелькнуло несколько магазинов с разбитыми окнами и распахнутыми дверями. Здесь явно похозяйничали мародеры.

Мы выехали на перекресток, и я притормозил. Пушкин по инерции проскочил вперед, но остальные встали почти мгновенно.

— Что случилось? — напрягся Игорь.

— Глянь-ка, — кивнул я в сторону.

Вниз по боковой улице, метрах в тридцати от нас, стояла небольшая аптека.

— Ну, аптека, и что? — недоуменно спросил Игорь. — Наверняка же всё сгнило. А что не сгнило — растащили.

— Может, растащили, а может, и нет. Ты видел, сколько хлама вокруг разграбленных магазинов? А тут смотри: окна целые, вокруг чисто. Надо бы проверить.

— Надо, — согласился Сан Саныч.

Мы свернули с проспекта и подкатили к аптеке. На вид совершенно обычная, только чересчур чистая. На крыльце прямо перед дверью валялась небольшая коробка. Я прислонил велосипед к перилам и взбежал по высоким ступенькам. Подобрал коробку и фыркнул.

— «Дюрекс антисептический. Тонкий слой бактерицидной смазки послужит дополнительной защитой и убережет от заражения нежелательными болезнями во время полового контакта. Стопроцентная защита только с „Дюрекс“»… Хм, интересно, они — чтобы не заразиться или чтобы не заразить?

Вербовски заржал над топорной шуткой, ухмыльнулся Сан Саныч.

— Зашибись. — Игорь аккуратно пристроил велосипед рядом с моим. — Осталось изобрести презервативы-антиперспиранты. Разумеется, с банановым вкусом. Кстати, коробка явно из аптеки. А это значит, что ее все же разграбили.

Его дедуктивные построения выглядели убедительно.

— Да ладно, — махнул рукой Игорь. — Лучше чем ничего. Коробка же запечатана? Ну и отлично. Бери с собой, будет Веронике подарочек.

— Засранец, — засмеялся я. — Всандалить бы тебе пинка под зад.

— Да ладно, — в тон продолжил глумиться Игорь, — она же говорила, мол, без подарка не возвращаться. Чем не подарок? Особенно в нынешних средневековых условиях.

— Так, сейчас кто-то доострится.

— Всё-всё, молчу, — скорчил серьезную мину Игорь, но не удержался и снова хихикнул. Подмигнул. — Ты все ж подумай. Вдруг и впрямь с банановым вкусом?

Идея отвесить хороший пинок этому клоуну казалась заманчивой, но не гоняться же за ним по улице…

Вероятно, Игорь прав, но раз уж свернули, лучше потратить лишнюю минуту и убедиться во всем наверняка. Да мало ли, вдруг утащили не всё?

Наудачу я дернул ручку. Дверь мои усилия проигнорировала. Я дернул сильнее. Никакого эффекта: дверь сидела как влитая. Еще пара попыток — и пришлось признать поражение.

— Заело? — поинтересовался Сан Саныч.

— Такое ощущение, что заперто. — Я прислонился к стеклу, пытаясь разглядеть помещение. Виден был только правый угол: прилавок и пустые стеклянные стеллажи. — Кажется, разграблена.

— А я что говорил? — довольно усмехнулся Игорь.

— Зачем тогда двери на замок закрывать? И вообще, откуда у них ключ?

— От продавца, откуда. — Топтание на месте Игорю начало надоедать. — Коль, пошли уже.

За стеклом мелькнула тень. Я невольно отшатнулся. С другой стороны к закрытой двери подскочил белобрысый мальчишка лет шести и забарабанил по стеклу кулачками.

— Откройте, откройте, откройте!

Это было настолько неожиданно, что в первые секунды я даже растерялся, в отличие от Сан Саныча и Вербовски. Но, хоть они и услышали стук одновременно, Вербовски действовал быстрее. Сан Саныч еще только скидывал с плеча двустволку и делал шаг к крыльцу, а Вербовски уже стоял рядом со мной. Лицо каменное, в руке пистолет. Заметив его, мальчишка перестал колотить в дверь, замер, как кролик, увидевший удава, и вдруг громко, в голос, заревел. Брови у Эдика поползли вверх.

— Ребенок? — изумленно сказал он.

— Тише-тише, не плачь, — попытался я успокоить мальчишку, но двойное стекло надежно отсекало нас друг от друга. Ребенок рыдал взахлеб. — Эдик, замок прострелить можешь?

— Зачем стрелять? — Вербовски оттеснил меня с крыльца, бегло осмотрел дверь и констатировал: — Ничего стрелять не надо. Замок дерьмо, на пять минут работы. Дайте инструменты.

— Как там твоя говорила? Из охранников получаются неплохие взломщики? — вполголоса спросил Игорь, когда я спустился с крыльца.

— В последнее время мне кажется, что взломщики получаются из всех подряд: из сыщиков, охранников, вот теперь из наркоборцов…

Вербовски не подкачал. Не прошло и пяти минут, как раздался негромкий щелчок.

Эдик осторожно приоткрыл дверь и, заглянув внутрь, приглашающе махнул рукой: все в порядке. Я вошел следом. Мальчуган стоял посреди комнаты и, всхлипывая, тер глаза.

Аптека была разграблена. Полки пустые, на полу — пожелтевшие облатки таблеток, пластиковые пузырьки.

Я подошел к мальчишке и присел рядом.

— Эй, все в порядке. Не бойся. Как тебя зовут?

Мальчишка недоверчиво посмотрел на меня.

— Ва-аня.

Всхлипывать он не перестал, но в три ручья уже не ревел. И то хлеб — не представляю, как успокаивать плачущих детей.

— А меня Коля. Этот дядька с пистолетом — Эдик. Он настоящий полицейский и охраняет нас от бандитов. Ты не бойся. Пока мы рядом, ничего не случится. Тебе сколько лет?

— Пя-ять.

— Целых пять? — Я чувствовал себя полным идиотом, повторяя нелепые книжные фразы.

Мальчик кивнул.

— А где твои родители? Как ты здесь оказался?

— Меня привели-и… — На глазах ребенка вновь выступили слезы.

— Кто привел?

— Китаец…

Мальчик испуганно посмотрел на Вербовски, словно тот был китайцем.

— Китаец? — Я с удивлением посмотрел на мальчугана. — Как Джеки Чан?

Он кивнул. Уточнил:

— Только темный.

Я недоуменно посмотрел на подошедшего Сан Саныча. Тот пожал плечами: мол, Джеки Чан вроде тоже брюнет.

— И куда темный китаец ушел?

— Ушел, — невпопад подтвердил Ваня. — Он сказал, чтобы я ничего с пола не ел, и закрыл. Я весь день стучал… Кричал! Потом он принес еду и опять закрыл. Я хотел сделать подкоп, но не сумел. Потом он пришел, дал макароны, машинку и опять закрыл. — Мальчик показал в угол комнаты, где лежал красный игрушечный «Биг Фут».

— Давно ты тут? — рассеянно спросил Игорь. Пока я успокаивал ребенка, парень успел наспех осмотреть аптеку и уже рылся под стойкой.

Мальчик загнул два пальца и твердо сказал:

— Три.

— Три дня?

— Три дня? — Игорь высунулся из-за прилавка. — А когда в последний раз этот приходил? Ну, который темный Джеки Чан.

Круглые глаза Вани снова заблестели, но вместо того, чтобы заплакать, он растянул губы в улыбке. Игорь улыбнулся в ответ.

— Утром. Дал коржик и воды. — Ваня поднял с пола бутылку. — Коржик был твердый, как камень. Его мочить пришлось.

— Молоток! Сообразил.

Я не удержался и потрепал мальчишку по голове. Светлые волосы были мягкие, как пух.

— Он больше ничего не сказал? — Игорь снова нырнул под прилавок.

— Нет. Только взял коробку. Вот эту. — Ваня ткнул в упаковку презервативов, которую я, как дурак, все это время держал в руке.

— Коробку? — Игорь резко выпрямился. — Коробку…

Вербовски перевел взгляд с Игоря на презервативы. Было видно, что за гранитной маской спокойствия кипит непонятная мне работа мысли.

— Чего тут у вас? — Пушкин возник в дверях — автомат наперевес, уши как локаторы, морда любопытная и глупая-глупая.

— Хватай мальчишку…

— Валим отсюда!

Возгласы Эдика и Игоря прозвучали одновременно, а в следующий миг загрохотали выстрелы.

* * *

Треснула короткая очередь, слегка приглушенная стеной и расстоянием. Брызнула осколками стеклянная витрина. Пушкин вздрогнул. Любопытство на его лице сменилось крайним удивлением. Он перевел взгляд на стремительно расползающееся по животу алое пятно. Сделал неверный шаг и все так же, не издав ни звука, повалился ничком на пол. Лязгнул автомат. Майка на спине покраснела мгновенно. По полу стремительно побежал алый ручеек. Пули прошли навылет, и кровь теперь хлестала фонтаном.

Окно, буквально взорвавшись, разлетелось на сотни осколков. На противоположной стене с шуршанием лопнула известка. Я почувствовал резкие уколы в ладонь и скулу. Сан Саныч с ревом рухнул на пол. Я нырнул следом, подминая под себя мальчишку. Сзади с хрустящим звоном сложилась пробитая пулей витрина.

— Это стреляют так? — с детской непосредственно спросил Ваня.

— Не вставай! — шикнул я. — Ни в коем случае. Что бы ни случилось, не вставай!

— Не буду, — шепотом пообещал Ваня. Испуг наполнял его взгляд поровну с любопытством. — А дядю застрелили, да?

Я резко обернулся. Пушкин лежал в луже собственной крови. Не было нужды проверять пульс, все было ясно и так. Стволы у тех, кто на нас напал, очень даже рабочие.

Сан Саныч скорчился под разбитым окном и, чертыхаясь, снимал с предохранителя двустволку. Рубаха на его левом плече начала краснеть, по шее змеился алый ручеек.

— Нормально, — процедил охранник в ответ на мой незаданный вопрос. — Дробь. Царапнуло.

Вербовски с «гюрзой» в руке присел слева от распахнутой двери.

— Я в порядке, — негромко произнес из-за прилавка Игорь. — Дверь закройте.

— Выходите! — раздался окрик с улицы. — Мы вас не тронем. Оружие, одежда, велосипеды — всё наше! Вы идите. Мальчишку можете взять с собой.

Незнакомец говорил с едва заметным акцентом. Голос показался мне смутно знакомым. Вербовски, не показываясь в дверном проеме, схватил Пушкина за руку и потянул. Тот весил немало. Эдику пришлось напрячься, и понемногу, оставляя на полу широкую красную полосу, удалось полностью втащить тело внутрь. Хлопнула дверь. Эдик с трудом перевернул Пушкина на спину. Круглые, широко распахнутые глаза бессмысленно таращились в потолок.

— Коля, держи. — Вербовски толкнул в мою сторону пистолет. — Предохранитель снят. Наводишь, стреляешь.

Сам он не без труда стянул с убитого автомат.

— Зачем дверь закрыли? — снова раздался голос снаружи. — Дурака не валяйте. Оружие в окно выкиньте. Всех отпущу, обещаю.

— Дай подумать! — крикнул я в ответ.

— Думай быстро, — бодро отозвался незнакомец. — Минута есть.

Я огляделся. Аптека размешалась в небольшом помещении — входная дверь, широкое разбитое окно, прилавок, стеллажи… и еще одна дверь в углу.

— Вань? — тихо позвал я, — ты ту дверь открывал?

— Открывал, — честно ответил он. — Там ведро и швабра. И халаты драные висят.

Подсобка. Я мысленно выругался. Значит, выход один: через дверь на крыльцо, которое как на ладони. В том, что наш противник хороший стрелок и при попытке побега не промахнется, мы уже убедились.

Ловушка, обыкновенная ловушка. Циничная и такая простая. Запереть плачущего ребенка как приманку, подбросить коробку на крыльцо, чтобы привлечь внимание… Вероятно, одиночку они повязали бы без стрельбы. Но наша группа оказалось слишком большой и хорошо вооруженной, чтобы ввязываться в открытый бой. Они подождали, пока мы зайдем внутрь, и ударили в спину. Холодный, расчетливый ход. Мы заперты в клетке, из которой только один выход. Мы не знаем, где наши противники, сколько их и как они вооружены.

Ясно одно — у них редкий в нашем мире козырь: рабочие стволы.

За прилавком раздалось шуршание. Игорь, как ящерица, заскользил под прикрытием стеллажей.

— Что будем делать? — сипло спросил я.

— Ничего, — хладнокровно ответил Вербовски. — Подождем.

Словно в ответ на его слова с улицы вновь донесся голос:

— Прошло время. Зачем тянете? Бросайте оружие в окно и выходите.

Никто не ответил. Снова зашуршал Игорь. Я наконец увидел его сквозь уцелевший прозрачный стеллаж. Он посмотрел на выбоину в стене, потом куда-то вверх сквозь разбитое окно. Отполз назад и, не вставая, прильнул к оптическому прицелу.

Я тоже времени не терял. Пока бандит распинался, встал на четвереньки и оттащил мальчишку в угол. Это место снаружи не простреливалось, хоть откуда лупи.

— Сиди здесь, — строго наказал я и, выпрямившись, подкрался к разбитому окну.

Улица слева была пуста. Блестели на солнце велосипедные рамы. Выглянуть я не решился, но и отсюда крыльцо просматриваюсь неплохо. Эдик, особо не высовываясь, сквозь дверное стекло следил за подходом справа. Пат. Нам не выйти, но и им не подойти. Нашу позицию и спецназу было бы непросто брать. Нужны либо орудия, чтобы разнести аптеку в клочья, либо гранаты, дымовые шашки, бронежилеты и снайперы прикрытия для штурмового отряда. Без них атаковать в лоб — самоубийство. А мы можем дождаться ночи и тогда, в темноте…

— Долго думаете, — снова крикнул незнакомец. — Я сделаю, чтобы вы думали быстрее.

Мы с Эдиком переглянулись. Я снова посмотрел на улицу — слева пусто. Вербовски тоже чуть высунулся из укрытия… И выругался.

Звякнула бьющаяся о стену бутылка. Раздалось тихое «ф-ф-фух», и в разбитое окно потянуло черным вонючим дымом. Бутылка с зажигательной смесью ударила в стену чуть ниже окна. Влети она внутрь… Не представляю, что бы мы делали.

— Еще! — крикнул незнакомец.

Вербовски отступил от двери на шаг и вскинул автомат.

— Закройте лицо! — скомандовал он и через секунду выстрелил.

Вдребезги разлетелось дверное стекло. С улицы донесся вопль. Эдик тут же прижался к стене, и ответная короткая очередь, впустую прошив дверь, ушла в стену. Запоздало грохнул ружейный выстрел, окончательно разбивший окно и осыпавший Сан Саныча градом мелких осколков.

— Посреди улицы стоял, — зачем-то пояснил Эдик. — Прямо с бутылками. Посреди улицы. Идиот.

— Вижу стрелка, — негромко сказал Игорь. — В доме напротив, третий этаж. Что-то охотничье, без оптики. Меня не видит. Сейчас я его сниму.

В разбитом окне полупрозрачной занавесью висела черная дымка. Ветра не было, и внутрь эту вонючую гарь не задувало. Как ни парадоксально, брошенная «зажигалка» сыграла нам на руку, предоставив зыбкий щит взамен выбитого окна. Изнутри улицу видно, а нас снаружи — не очень.

Хлопнула «Диана», и воцарилась тишина.

Игорь на добрую минуту превратился в застывшую статую, потом отстранился от оптического прицела и передернул затвор.

— В яблочко, — ровно сказал он. — Минус один. Я все ждал, может, еще кто-то появится. Но, кажется, он заседал там в одно рыло. Автоматчика отсюда не видно. Судя по траектории пуль, он должен быть правее и ниже нас.

— Не вижу, — глухо отозвался Эдик.

— А и не надо, — недобро проговорил Игорь. — Спорим, он уже свалил?

Вербовски вопросительно посмотрел на парня, который выбирался из-за стеллажа.

— Коль, ты узнал? — Игорь осторожно вдоль стенки подошел ко мне.

— Что?

— Не что, а кого. — Он дослал небольшую пульку в ружье. — Я сначала не сообразил, где слышал этот голос. А потом вспомнил про темного китайца и все понял. Это же тот самый засранец с Управленческого, который шайкой верховодит. Нам еще кэп досье на него показывал. Как его там, кореец? Когда мы в воинской части дрались, он сразу сделал ноги. Я уверен, что и сейчас сбежит. Это натура такая подлая — бить в спину и смываться, едва жареным запахнет.

— Уверен, что это он? — хрипло спросил я, а сам подумал, что голос и вправду похож.

— Не на сто процентов, все-таки месяц прошел, но акцент редкий. Плюс смуглая кожа, как пацан говорил. Азиат. И главное: у него был автомат. Наверное, тот самый, что захватил в части. Все сходится.

— Мы не знаем, сколько их, — морщась от боли, сказал Сан Саныч.

— Не думаю, что много. Человек пять-шесть. Но это неважно, главное, у них только два ствола. И одного они только что лишились.

— С чего ты взял, что два? — резко спросил Сан Саныч.

— А вы думаете, они главный калибр в резерве держали? Что было, из того и лупили. Автомат да ружье. Два ствола.

— Ждем, — прервал препирательство Вербовски. — Пока ждем.

* * *

Мы просидели в аптеке около часа. На улице воцарилась вязкая, напряженная тишина. Выгорела и перестала чадить выплеснувшаяся на стену горючая смесь. Ни новых угроз, ни команд, ни даже банальной ругани. И не ясно: бежали бандиты или же коварно ждут, когда мы высунем нос из убежища. Игорь был уверен в первом, Вербовски требовал не пороть горячку и отсидеться.

Я перевязал Сан Саныча — курсы первой медицинской помощи прошли все члены рейд-отрядов. Крови натекло порядочно, но рана опасной не выглядела: одна дробина скользнула по шее, не задев артерию, три или четыре впились в плечо чуть правее лопатки. Неудобное для перевязки место.

Кое-как замотав рану, я помог охраннику одеться. Игорь перебрался к двери и внимательно изучал двор и дома напротив. По его словам, все было чисто. Ваня осмелел и порывался завязать разговор, задавая бесхитростные детские вопросы: «Дядя умер?» или «У него теперь вся кровь вытечет?..»

Перестрелка и засыпанный битым стеклом пол все же вызвали в нем больше любопытства, чем откровенного страха…

В конце концов Эдик устал одергивать Игоря, и тот решился на вылазку. Приоткрыл дверь, скатился по крыльцу и пластом переполз за росший на газоне клен. Никто ему не препятствовал. По одному выбрались остальные. На стене чуть пониже подоконника чернело огромное жженое пятно. На дороге, метрах в двадцати от крыльца, скрючился подстреленный Эдиком поджигатель, рядом валялась вторая бутылка.

Под прикрытием Сан Саныча и Вербовски Игорь осмотрел тело, но из оружия нашел только нож и сумку с еще одной бутылкой. После непродолжительного спора приняли решение проверить место стрелка. Лично мне затея казалась неоправданно опасной, но Игорь настаивал, Вербовски не возражал, а Сан Саныч занял непривычно нейтральную позицию. В итоге Игорь с Эдиком отправились в дом напротив, а мы временно вернулись в надежное укрытие — аптеку.

Не прошло и пяти минут, как довольная рожа Игоря показалась в окне. Он потрясал ружьем, видимо трофейным, и всем своим видом демонстрировал несостоятельность моих опасений. Вскоре они вернулись. Вербовски передал мне трофей, отобрал и сунул в кобуру пистолет.

— Теперь уж точно ясно, их было три, максимум четыре, человека, — возбужденно сказал Игорь. — Прикинь, они даже за ружьем побоялись подняться. Просто свалили. Трусливые, расточительные подонки.

— Удивительно, как этот кореец понял, что ты стрелка снял. Он ведь даже не вскрикнул.

Игорь пожал плечами. Он ощущал себя абсолютным победителем и не хотел ломать голову над сомнительными загадками.

Что делать с Толиком Пушкиным мы так и не придумали. Будь мы ближе к лагерю, собрали бы носилки, а так… С раненым Сан Санычем и пятилетним мальчишкой тащить тяжелое тело до ближайшего форпоста слишком опасно. В конце концов мы приняли неприятное решение: оставили его в аптеке. Сан Саныч хмуро пообещал выбить для возвращения тела грузовик, но мне показалось, он сделал это больше для очистки нашей совести. Шансы, что грузовик и впрямь дадут, стремились к нулю.

Добиться от Вани, где он живет, не удалось. Он показывал то туда, то сюда, номер дома не знал — только подъезд, этаж и квартиру. Его семья состояла из мамы и некой тети Светы. А дядя увел его на улице, когда мамы не было рядом.

— Забей, — посоветовал Игорь после пяти минут расспросов. — Ничего мы не поймем. Надо везти его в лагерь. Если у матери есть хоть капля мозгов — сама к нам придет. А если не придет… Пацан хотя бы цел останется.

В итоге я пересел на Толин велосипед с внушительным багажником. Усадил позади себя Ваню и взял с него обещание не совать пятки в колеса.

— А мама? — серьезно спросил Ваня.

— Мы ее найдем, — сказал я, не глядя пацану в глаза. — Или она нас. Не бойся.

Ваня и не боялся. Он просто не до конца понимал, что происходит…

Ехать по главной дороге мы не решились. Попетляли дворами и вырулили на проспект Кирова. Пронеслись по кольцу между ипподромом и памятником Ил-2. Выбрались на Московское шоссе и наконец оказались в относительно безопасной зоне.

Остаток пути прошел без происшествий. Уставшие и голодные, мы въехали в лагерь еще засветло. Игорь сразу же ускакал к фотографу, устроившему у себя дома небольшую химическую лабораторию — и где только реагенты достал? Вербовски забрал бандитское ружье и ушел к завхозу регистрировать. Сан Саныч направился к руководству бронировать на завтра грузовик, а я внезапно остался один на один с Ваней.

Надо отдать должное, вел себя Ваня образцово. Видно сказалось трехдневное заточение. Он не ныл, не мучил меня вопросами и после моего лживого обещания не просился к маме. Словно ему было не пять лет, а все двадцать пять. Впрочем, многие и в двадцать пять нудят так, что хочется засунуть в рот кляп…

Я хотел посоветоваться с Никой, но сегодня она работала в распределительном центре на Ленинградке и еще не вернулась. Пришлось сдать мальчишку в общую детсадовскую группу. Детей в лагере было немало. Почти треть осталась без родителей, и детский сад, или точнее интернат, организовали в первые же дни становления коммуны. Объяснив, что да как, я заполнил бланк и пообещал Ване навестить его завтра утром. Ваня доверчиво кивнул, а я поспешил уйти, ощущая себя последним мерзавцем. Не то что я успел привязаться к пятилетнему мальчугану, но все же вот так спихнуть его с рук было сродни предательству. С другой стороны, что мне с ним делать? Не усыновлять же. Да и что значит «усыновить» в наших условиях? Из лагеря я уезжал утром, возвращался поздно вечером. Иногда оставался ночевать на перевалочных пунктах. В таком режиме с ребенком толком и не встретишься. Да и какой из меня воспитатель…

Сан Саныч заглянул через полчаса. Результат переговоров был написан на его красном от злости лице, и все же он пояснил:

— Не дали. Говорят, хотите, берите лопаты и отправляйтесь хоронить. Наряд на пять человек и полдня сроку.

— Поедем завтра? — Я глянул на охранника исподлобья.

— Завтра. Увидишь Игоря или Эдика — предупреди. Пятым возьмем Стаса, они с Пушкиным друзья со школы.

— Хорошо.

Я достал початую бутылку водки, и мы выпили не чокаясь. По одной. Если позволять себе больше, недолго и спиться, потому что поводы находились каждый день.

Сан Саныч ушел, а я растянулся на кровати и, глядя в потрескавшийся потолок, ждал возвращения Ники. На завтра мы планировали небольшой «уикенд», но теперь все отменялось. За полдня увольнительной мы с похоронами явно не управимся. Значит, опоздаем на смену. Значит, получим выговор и будем вкалывать потом допоздна. Ника, конечно, будет недовольна — со дня поездки за генератором мы только ночи и проводили вместе… Но похоронить Толика все равно надо.

Обязательно.

Нельзя бросать тела товарищей, иначе наступит день, когда никто не станет хоронить тебя.

Часть третья

ГОРОД, КОТОРЫЙ БУДЕТ

Глава 1

К шестидесяти годам женщины неизбежно делятся на две категории: бабушки и старушки. Бабушки — вечно румяные, мудрые и малость лукавые, в неизменно потертом, но чистом наряде. Они весело щебечут на лавках в залитых солнцем двориках, кормят воробьев кусками мягкой булки и раздают на улице крошечных пищащих котят, принесенных в дом беззаботной кошкой. Они возятся с внуками, пока родители шляются по кинотеатрам или улетают на выходные в Турцию. Они наполняют наши сердца гордостью за старшее поколение и помогают примириться с неизбежной старостью. В конце концов, думаем мы, старость — не так уж плохо, после чего с любовью берем бабушку под локоток и переводим ее через улицу.

Иное дело старушки. Не дай вам бог перепутать эти две стороны одной медали. В отличие от спокойной и рассудительной бабушки, старушка всегда заряжена на борьбу. Ее корпус наклонен вперед, в глазах полыхает огонь, а сама она стремится к одной лишь ей известной цели. Если вы стоите в очереди или на остановке, у вас есть шанс отпрянуть в сторону. Если вы движетесь старушке навстречу — неприятностей не избежать. Ее не смутит ваш двухметровый рост и полтора центнера мышц. Не остановят велосипед и роликовые коньки. Даже черный джип — последнее чудо японского автопрома, за бешеные деньги выписанное прямо с завода, — не произведет на старушку никакого впечатления. И горе вам, если вы решитесь сыграть с ней на слабачка. Потому что, как бы ни тверда была ваша рука, слабачком окажетесь именно вы. Подслеповато прищурившись, старушка ни на миллиметр не отклонится от выбранного курса, и в итоге именно вам придется искать спасения на бордюре, газоне или того хуже — в кювете. Старушки непоколебимы и неуязвимы — это закон природы. Нам остается лишь стиснуть зубы и попытаться хоть как-то в этой природе жить.

К сожалению, описать все многообразие мира двумя категориями невозможно. Всегда найдется злосчастное исключение. У нас оно приняло форму анекдота про Вовочку: бывают бабушки, бывают старушки, а бывает Милена Юрьевна.

О демоне во плоти, живущем в перевалочном центре на Победе, слухи ходили давно, но я, будучи человеком рациональным, полагал, что они сильно преувеличены. Как оказалось, я ошибался. Слухи не передали и половины правды.

Наше первое знакомство не продлилось и пяти минут, но, выходя со склада, я вдруг отчетливо осознал: Раскольников не хотел убивать старушку. Она сама его спровоцировала.

— А бабульку-то пора усыпить, — задумчиво произнес Игорь, но не удостоился ни смешка Вербовски, ни подзатыльника от Сан Саныча.

Мужчины были мрачны и сосредоточены. Видимо, думали о том же.

Кто и зачем назначил Милену завхозом перевалочного пункта, оставалось загадкой. Поверить в существование у нее протеже было невозможно. Я не мог представить себе человека, который бы общался с ней от души, а не по служебной необходимости. Бронзоволосая семидесятилетняя мегера в вульгарной красной блузке могла достать кого угодно. Обычно я легко нахожу контакт с женщинами вне зависимости от возраста, но тут словно уперся лбом в стену. Впрочем, не только я. Ни мужественный Эдик, ни вежливый Игорь, ни Сан Саныч, у которого полкоммуны ходило в приятелях, не смогли добиться от нее элементарной вежливости, не то что расположения.

Обитала старая ведьма там же, где и до отключки, — в подвальчике одного из домов. Раньше в нем был небольшой продуктовый магазин, а Милена ведала бухгалтерией и складским помещением. Неумолимое время и наводнение привели содержимое витрин и склада в полную негодность, однако Милену Юрьевну это не остановило. Сгнившие и высохшие продукты отправились на помойку. Из соседнего дома доставили облупившийся стол и скрипучий стул. Стол водрузили посреди бывшего склада, а на стул водрузилась сама Милена. На покрытую клеенкой столешницу легла пухлая тетрадь с записями приходов и расходов. Рядом притулились стакан с карандашами и пластмассовая линейка кислотного цвета — весь инвентарь.

Надо сказать, помещение соответствовало хозяйке и сеяло страх в сердцах посетителей. Во всяком случае, впервые оказавшись здесь, я мучился только одной мыслью: когда же нас отпустят? Комната Милены не просто находилась в аварийном состоянии, она грозила развалиться в любую секунду. Старушку такая перспектива не пугала, остальные, глядя на бегущие по стенам и потолку трещины, думали только об одном — как выбраться отсюда побыстрее. Рекомендации переехать в другое помещение Милена игнорировала. Как и кислый, гнилостный запах, навеки впитавшийся в стены подвала. Посетителям оставалось только смириться.

* * *

Я приподнялся на локте и одним глазом посмотрел на будильник. Без четверти одиннадцать. Ника спала. Ей выпала ночная смена, и домой она вернулась под утро.

Некоторое время я разглядывал резко проступающие под загорелой кожей позвонки, потом осторожно провел рукой по спине.

— Отстань, — пробормотала Ника.

Я наклонился поближе и куснул ее за розовое ушко.

— Отстань, мерзавец, я спать хочу. — Ника уткнулась в подушку.

— Если женщина говорит «может быть» — это означает «да», — прошептал я. — Если говорит «нет» — это означает «может быть».

— А если утюгом по башке? — глухо пробубнила она.

— Про утюг ничего не написано. Такого экспириенса у Фрейда с Юнгом не было.

— А у тебя будет.

Вздохнув, я выбрался из кровати, зябко поежился и натянул джинсы. Подобные ситуации неизменно ставили меня в тупик. По крайней мере, в отношении Ники. Продолжи я приставания, вполне мог бы добиться желаемого, а мог получить по башке. И как отличить одно «нет» от другого — совершенно непонятно. Должно быть, я не чуткий.

Небо затянула серая хмарь. Судя по мокрому асфальту, утром прошел дождь, термометр показывал плюс двенадцать. Сентябрь погодой не баловал.

Позевывая, я прошел на кухню, задержался в коридоре полюбоваться в зеркале на мускулистый торс. Торс по-прежнему был ничего, учитывая, что с момента пробуждения я потерял пять с лишним килограммов.

Я выпил стакан воды, некоторое время смотрел на печку-буржуйку, в которой едва тлели угольки. Печка была отличная. Кустарно-промышленное производство, организованное на подшипниковом заводе уже выдало первую продукцию. Сан Саныч выбивал печку лично. Он же помог раздолбить стену и организовать правильную вытяжку. Так что в теории проблема горячей еды решилась. На практике мы с Никой готовили ужин лишь однажды, когда у нас совпал выходной. В остальное время только кипятили воду да грели комнату.

Раскочегаривать печку я не стал: через час обед в столовой — поем там. Заглянул в ведра, затем — в коробку, служившую поленницей. Дров и воды достаточно. На сутки точно хватит.

Я умылся и почистил зубы. Собрал рюкзак. Официально моя смена начиналась в восемь, по факту на Победу надо прибыть к шести. В лагере тоже остались кое-какие дела, так что шанс выкроить минутку и вернуться в квартиру был невелик. Да и смысл — Ника все равно продрыхнет до вечера.

— Ты на Победу? — Вопрос настиг меня уже на пороге.

— Да. В ночь. Вернусь завтра в девять-полдесятого.

— Хорошо. — Послышался громкий зевок. — Милену увидишь, убей, пожалуйста.

— Топором?

— Можно и топором, — покладисто согласилась Ника. — Получится со значением. И вообще… мог бы поцеловать на прощание.

Я закатил глаза и стал разуваться. Женщины. И зачем утюгом угрожала?..

На обед я, естественно, опоздал. Точнее, опоздал к первой смене. Вторая начиналась через полчаса, надежды перекусить в перерыве не было. С едой у нас строго: каждый грамм крупы на учете, каждая порция строго дозирована. Конечно, умельцы урвать кусок находились и тут, но многим за большие аппетиты доставалось. Поваров, пойманных на мухлеже с продуктами, сразу гнали в шею, поэтому большинство предпочитало не рисковать. Кому хочется потерять хлебное место!

В ожидании звонка я сидел у окна и думал о непростой судьбе. Странная у меня карма. Вот Игорь глумится, мол, я постоянно нахожу на свою голову приключения. Самое смешное, что он прав. Если оглянуться и оценить все, что со мной случилось с момента пробуждения, хватит на полновесный роман. Что ни день, то история, что ни шаг, обязательно во что-нибудь вляпаешься. История со спасенным Ваней уже стала местным фольклором, а я то ли героическим, то ли комедийным персонажем. Чувствую, скоро про нашу группу начнут складывать легенды. За водой пошли — русалку встретили, в магазин — мародеров разогнали, потрепаться присели — раскрыли мировой заговор. Смех и грех.

С другой стороны, есть же и светлые пятна. У начальства мы на хорошем счету. На общественные работы нас не гоняют, о труповозках речь и вовсе не идет. Быт какой-никакой обустроили. Квартира нам с Никой досталась отличная: три комнаты, окна целые, мебель крепкая, ничего нигде не прорвало, не затопило. И район отличный — до Самарской площади три минуты ходьбы. Ничего комфортнее и безопаснее в городе просто нет. Опять же печка, талоны на дрова и двухразовое питание. Хорошие назначения. Казалось бы, чего тут о судьбе задумываться, живи и радуйся…

Столовая постепенно заполнялась людьми — в основном стариками, женщинами и детьми. Работяги тоже были, но их набралась едва ли десятая часть. Конечно, тут район такой. Тихий, мирный — ветеранский. Те, кто помоложе, покрепче, работают и обедают на заводах и в мастерских. Солдаты на постах, рейдеры и вовсе берут еду с собой. Однако общую картину пропорция отражала. Грустную картину. Большая часть выживших — пенсионеры и дети, следом — женщины. Мужчин хорошо, если пятая часть наберется. И с каждым днем перекос увеличивался.

Коммуна, сложившаяся в первые дни, разрасталась все быстрее и быстрее. Увы, в основном за счет пенсионеров. Тех, кто первый месяц сидел по квартирам. Затем запас еды дома и в окрестных магазинах закончился, и им ничего не осталось, как идти к нам на казенные хлеба. Просто чтобы не умереть с голоду.

Я взял поднос, отдал повару талон и получил взамен тарелку жидкого рисового супа, половник картофельного пюре, кусочек говяжьей тушенки и стакан компота из сухофруктов. Кормежка по категории Б, лучше только у ударников и на вредном производстве. Впрочем, не настолько лучше, чтобы из-за харчей в ударники стремиться.

Вернувшись за стол, я принялся за еду. Суп был пустой, но хотя бы горячий. Пюре из картофельного порошка на воде отдавало синтетикой. Увы, ничего лучше не предлагали. Я быстро смел обед, посмотрел на часы: без десяти два. Если поторопиться, как раз успею.

Я сдал в мойку поднос с пустыми тарелками и поспешил на улицу.

* * *

Отец Владимир выглядел неважно: лицо осунулось, под глазами залегли синяки. За последний месяц он потерял добрых десять килограммов. Несмотря на опрятную одежду, ровный загар и аккуратно уложенную бороду, было видно, что ему приходится нелегко. Последний священник потерявшего надежду города, он не просто разговаривал с людьми, служил литургии и панихиды. Имея официальное освобождение, он участвовал и в общественных работах. Во всяком случае, я несколько раз видел его среди лесорубов.

— Здравствуй, Николай, — пожал протянутую руку отец Владимир.

Мы нашли сухую лавку напротив захлебнувшегося фонтана, капюшон раскидистых кленов укрыл ее от утреннего дождя. Мимо прокатила труповозка — тяжелая грузовая тележка с взгроможденным на нее деревянным контейнером. Сопровождали тележку трое — мрачный бородач с кривой ухмылкой, наверняка штрафник, худой, высокий блондин с выпирающим кадыком — регуляр. Я видел его на труповозках не раз. Видать, не брезглив от природы, раз выбрал такой способ заработать на питание категории А. Третьим был молодой парнишка лет двадцати. С этим не понятно. То ли тоже проштрафился, то ли вытянул несчастливый жребий. Работа на труповозках была неизбежным злом: рук постоянно не хватало, поэтому часть могильщиков приходилось назначать. Кого-то по графику, кого-то по жребию.

Тележка прогромыхала и скрылась за углом. С каждым днем чистильщики забирались все дальше. Прошли времена, когда вздувшиеся, разлагающиеся трупы валялись прямо на улицах, сидели в разбитых машинах, лежали в некогда затопленных квартирах. Жить в гниющей могиле невозможно, и с момента основания коммуны день за днем, квартал за кварталом мы чистили город. Вытаскивали тела, складывали их в ящики труповозок и свозили на растущие, как грибы, кладбища.

Поначалу работали все. Позже, когда удалось очистить достаточную для проживания территорию, назначения на труповозки стали нерегулярными. Нашу команду и вовсе сняли — дескать, раз уж вам везет, приносите пользу в другом месте. Тем не менее, тележки с телами по-прежнему катались по городу с утра до вечера. И не было их работе конца…

— Что тебя беспокоит? — спросил отец Владимир.

Несмотря на накопившуюся усталость, в его голосе звучало искреннее участие. Все-таки мы вместе прошли через многое, одна стычка с волками чего стоит.

— Отец Владимир, я хотел спросить… Что вы обо всем этом думаете? Вся эта катастрофа, то, что люди не изменились за тридцать лет?..

— Ты спрашиваешь, было ли мне откровение Господне? — пристально посмотрел мне в глаза отец Владимир.

— Ну, прошел месяц, сейчас мы смотрим на это иначе, чем в первые дни…

Я замялся.

— Николай, все это страшная трагедия. Страшная и необъяснимая. Но знаю одно, что все прошло с попустительства Господа. Что смерть людей не была напрасной. Что во всем этом есть промысел Божий, пусть мы и не способны пока его понять…

— Отец Владимир, я немного о другом. Я хотел спросить, мог ли Господь сделать это? То есть сам Господь. Лично или там руками ангелов, я не знаю. Ведь прошло тридцать лет. Никто из нас не состарился ни на день. Наши тела не тронули ни животные, ни бактерии. Прошло три десятка морозных зим. Да те же пролежни… Это невозможно. Если коллективную отключку еще хоть как-то можно объяснить, то заморозку во времени — нет. Промысел Божий — это одно, но как это произошло? Я слышал разговоры об инопланетянах, об экспериментах американцев и китайцев, о временных аномалиях и черных дырах, но это же все детский лепет. Как такое вообще могло случиться, если не божественным вмешательством?

— Я не знаю, Коля, — покачал головой отец Владимир. — Я священник, а не святой. Господь направляет меня, Он поддерживает меня в трудную минуту, но не говорит со мной, как с великими святыми. Но ведь ты хотел спросить не об этом, тебя мучает что-то другое?

Я помолчал. Разговор вышел тягостным. Я никогда не считал себя по-настоящему верующим человеком. Уверенности, что жизнь после смерти есть, и Библии, которую я «когда-нибудь прочитаю», мне вполне хватало. Да и отец Владимир, при всем моем уважении, оставался обычным, пусть и неглупым человеком. Ждать от него откровений там, где не нашли ответов другие, было наивно. И все-таки…

— Вы слышали про нашу поездку на Металлург? Про свет вокруг электростанции?

Священник кивнул.

— Я поговорил с несколькими специалистами. Никто не знает, что это такое, как такое вообще возможно. Я хотел спросить: это не может быть проявлением чего-то… божественного?

— Почему ты так подумал? — бесхитростно спросил отец Владимир, и я непроизвольно сглотнул.

Вот мы и подошли к тому, что меня по-настоящему интересовало. Только как рассказать про мои странные видения, про неубиваемого пса, заинтересовавшегося моей персоной, приходящего во сне и наяву? Я неоднократно проговаривал этот монолог, и каждый раз он выглядел бредом сумасшедшего. Ника, когда я попытался поговорить на эту тему, только отмахнулась и посоветовала сходить к врачу. Сказать по правде, не худший совет. В нашем положении только глюков и паранормальных собак не хватало. Я, понятно, был уверен, что с головой у меня все в порядке. Только… психи тоже в этом уверены.

— Не знаю, — сфальшивил я. — Просто золотое свечение всегда связывали с чем-то божественным. После того, что произошло с миром, хочешь не хочешь, а везде сверхъестественное мерещится.

— Второе пришествие мы ни с чем не спутаем. Так сказано и так записано.

Отец Владимир продолжал пытливо смотреть на меня, и я невольно отвел глаза. Кажется, он не поверил. Как ни посмотри, а в людях священник разбирался превосходно. Но я не мог рассказать ему всю историю. Не мог, хоть убей!

— Отец Владимир, — я сделал над собой титаническое усилие, — а черти или демоны могут превращаться в животных? В кошек или собак?

Судя по удивленному взгляду, этим вопросом я застал священника врасплох. Во всяком случае, ответил он после небольшой заминки:

— Такие случаи известны. Не превращаться, конечно, но бес может войти в тело животного, как после изгнания Иисусом легион вошел в стадо свиней. Животных строжайше запрещено впускать в церковь, и даже если в нее забежит бродячий пес, церковь придется освящать заново, иначе она больше не будет храмом Господним.

— Понятно…

Моя решимость окончательно иссякла. Сейчас затея казалась ужасно глупой. Что я хотел услышать? Что пес — демон из ада? Что ангелы устроили на территории ТЭЦ пикник, закрыв ее от простых смертных божественным светом? Что Отец Владимир раскроет тайну нашей летаргии, объяснить которую не смог пока никто?

Я посмотрел на ржавые трубы сломанного фонтана. Если бы мы легко узнавали божественные проявления, вопрос о Его существовании давно был бы снят. К сожалению, в спорах о высших материях доказать что-либо не удалось никому. Все сводилось к одному — вопросу веры.

* * *

К ночи похолодало. Я сменил легкую ветровку на кожаную куртку и с угрюмым видом сидел у костра. Игорь играл в шахматы с Сан Санычем, Вербовски дремал, подложив под голову кулак. На часах было без четверти полночь. Сна — ни в одном глазу. В такие минуты я искренне завидовал Эдику, приученному засыпать, едва выпадет такая возможность.

— Сдаюсь. — Игорь демонстративно поднял брови и покачал головой. Указал на доску. — Вот здесь кошмарно сыграно. Вообще неправильно посчитал.

Сан Саныч усмехнулся.

— Слишком быстро сдаешься.

— А чего продолжать? Партия-то проиграна.

— Учись бороться, нельзя сдаваться после первой ошибки.

— Не надо совершать ошибок, — недовольно сказал Игорь. — Если бы это была красивая боевая партия, где один пересчитал другого, я бы играл до конца. А тут просто глупый, грубый ляп с моей стороны. Незачем продолжать. Я лоханулся и был наказан. В следующий раз буду внимательней.

— Николай? — Сан Саныч обернулся ко мне.

— Чего?

— Ты же мастер спорта? Объясни Игорьку, почему надо бороться до конца.

— Я не говорю, что не надо бороться! — не дал вставить и слова Игорь. — Просто за глупость надо наказывать. Это была идиотская ошибка. Бороться после такой — полный абсурд!

Я меланхолично хмыкнул. Обе позиции мне были прекрасно известны. Позиция новичка, у которого все впереди, и позиция ветерана, выжимающего все возможное из своего опыта. По большому счету, Сан Саныч прав: среди любителей победа — зачастую не результат сильной игры, а результат ошибок противника. Затянуть проигранный матч, дать сопернику эти ошибки совершить — вполне разумная тактика. Увы, сейчас у меня не было желания кому-то что-то доказывать. Тем более что Игорь моему хмыканью обрадовался и поспешил сменить тему.

— Кстати, ты фотки видел?

— Какие фотки?

— Те, что мы нащелкали. На ТЭЦ.

— И чего там? — навалившаяся после разговора с отцом Владимиром апатия до сих пор не желала уходить.

— Какие вы все-таки приземленные, — осудил Игорь. — Раз в жизни столкнулись с чудом и тут же на него забили. Подумаешь, стена света без всякого источника, да? Ну, яркость с каждым шагом растет по экспоненте. Ну, сквозь камень без проблем проходит. Действительно, чего тут удивительного!

— У нас чудес за последний месяц хоть задницей жуй.

— Я и говорю: приземленные, — с некоторой обидой в голосе закончил Игорь. Он явно ожидал расспросов с моей стороны.

— Так что было на фотографиях? — поинтересовался Сан Саныч.