Наталья Николаевна Александрова

– Я бы его задушил. Но что самое интересное, мой приятель не особенно-то и расстроился. Сказал, что у него хотя бы была возможность попрощаться с машиной. Это ведь хорошая история, правда, девочки?

Секрет золотой карусели

– Хьюго, я же сказал, что заплачу сам.

© Александрова Н.Н., 2023

– Но эта история – самая лучшая, правда, девочки?

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

– У меня есть… еще лучше, – сказал Ральф, – Самая-самая лучшая… поехать на выходные с приятелями, врубиться на полной скорости… лоб в лоб, и на хрен пошли ПДД… и никаких ремней безопасности, бля…

 * * *

Джим подумал, что Ральфа пора выводить из запоя.

– Один мой друг… имени называть не буду по причинам, вполне очевидным…

– Мы хотим имя, – сказала Катерина.

– Ну ладно. Хрен с ним. Антон. Однажды летом Антон нанял яхту. Собирался поездить по островам в Эгейском море. Вместе со своей подружкой. И еще одна пара хотела поехать. А кают было три. Антон поспрашивал по знакомым, но больше никого не нашел. То есть нашел одного мужика, но… честно сказать… тот был ему очень несимпатичен. Но поскольку Антон, он как Хьюго…

Хьюго покачал головой, как бы отметая несправедливое обвинение.

– В общем, соображения экономии перевысили… ну, чтобы все вскладчину заплатили… и они благополучно отплыли. Первые два дня все было замечательно. И вот на третий день… они все слегка перепили… и Антон со своей подругой решили подшутить над этим парнем, который в третьей каюте… назовем его Рыжий, потому что он рыжий. Они решили, что это будет ужасно весело. А поскольку он уже внес свою долю, то на его возмущенные протесты всем было положить.

Ральф закурил сигарету.

– Рыжий, он рыжий, как я уже говорил, и загорать он не любил, потому что быстро обгорал, и задница у него была белая-белая, как и у большинства рыжих… так что они подумали, что будет забавно, если привязать его к палубе и оставить на два-три часика на солнце, чтобы его белая задница пропеклась… в общем, они так и сделали… а потом спустились в каюту, утомленные физическим напряжением и непомерным весельем, чтобы немного вздремнуть и того… ну, это… потрахаться, в общем, невзирая на громкие вопли Рыжего. Спустя пару-тройку часов Антон выходит на камбуз, чтобы налить себе выпить, и встречает там своего приятеля, который тоже… хорошо потрахался и захотел промочить горло. «Как там Рыжий?» – спрашивает Антон. «Не знаю. Я думал, что ты его отвязал». – «А я думал, что ты его отвязал». – «Он вроде затих, так что, наверное, все нормально». Они поднимаются на палубу и видят что Рыжий не просто затих… он умер.

– От солнечного ожога не умирают, – заметил Хьюго.

– Они тоже так говорили… «Не может он умереть!» Они поливали его водой и пытались делать искусственное дыхание. Но… мухи уже собирались на пир, образно говоря.

– Давайте с Дереком так шутить, – сказала Елизавета.

– Они все были в шоке, особенно девушки… все принялись обвинять друг друга, а потом, когда первое потрясение прошло, они стали решать, что делать. Можно свалить все на солнце и злоупотребление спиртным, но, как вы, наверное, догадались, Рыжий пытался освободиться… до последнего… так что раны, натертые веревками, не мог не заметить даже самый тупой коронер. Они боялись, что их посадят. И тогда все будет кончено. Жизнь перемелется в мясорубке. Прошу прошения за метафору. И вот, после жарких дебатов…

– А что такое метафора? – спросила Елизавета.

– …они выкинули тело за борт, ночью. А утром они обратились в полицию, и там… сюрприз-сюрприз… оказалось, что это не первый пьяный турист, пропавший за последнее время. Тело нашли пару недель спустя… когда море смыло все улики. Антон мне рассказывал, как… забавно… он употребил именно это слово… было на похоронах, когда священник сказал, что покойный по крайней мере почил в бозе в приятной компании… и как мать покойного благодарила его… за то, что он остался на том курорте еще на неделю и помогал в поисках.

– Он сказал, что это было забавно? Как вообще человек способен такое сказать?! – возмутился Хьюго.

– Потому что ему было забавно. Все зависит от того какой ты человек.

– И им ничего потом не было?

– Одна из девушек покончила самоубийством. Антон стал вице-президентом… одного банка.

– Какого банка? – спросил Хьюго.

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что ты не умеешь держать язык за зубами.

– Тогда зачем ты нам это рассказываешь?

– Не знаю, на самом деле… чтобы предостеречь… в смысле, что надо тщательно выбирать компанию, с кем ехать в отпуск. Я имею в виду, что мы едва не потеряли беднягу Дерека.

– А почему он рассказал все тебе? – спросил Джим.

– Скажем так… Антону… это понравилось… ему понравился вкус… запретного. Если бы он потерял работу или… угодил в тюрьму, он бы рыдал, как пятилетний ребенок, но ему не было вообще ничего, и он понял… что он непотопляем.

– У тебя много друзей, кто покончил самоубийством, – заметил Хьюго.

– Нет. Просто у меня широкий круг… знакомых, Хьюго. Это у всех так. Знаешь, наверное, я позвоню одному французскому банкиру.

– Я бы чего-нибудь съел, – сказал Хьюго.

Джиму совсем не хотелось есть; усталость и жаркое солнце совершенно отбили ему аппетит. Но они сорок минут дожидались, пока им принесут меню, и хотя все, кроме Хьюго, заказали только салат, еду подали еще через полчаса, причем Хьюговы мидии были еще не готовы. Они обсуждали крушение России.

– Я не знаю, вообще, почему говорят об обвале экономики. Экономика никогда никуда не обваливается, – разгольствовал Ральф. – Состояние экономики может вести к обнищанию населения; старики, бедные или слабые будут умирать с голоду и замерзать, все остальные будут бороться за жизнь и драться за место под солцем, как собаки – за кость, кое-кто из банкиров и бизнесменов сиганет из окна… но жизнь все равно продолжается.

– В России можно провести с девушкой целую ночь за пятьсот долларов, – сказала Елизавета.

– Пятьсот долларов? – сказал Хьюго. – Это не так уж и дешево, пятьсот долларов. Почти столько же, сколько в Лондоне. Я имею в виду, что мне говорили, что это так стоит.

– Все зависит от того, что понимать под словами «целая ночь», – заметил Ральф. – От полуночи до шести утра или с девяти вечера до девяти утра. И, может быть, русские девушки занимаются настоящими извращениями… скажем, целуются.

Тут принесли Хьюговы мидии.

– Слава Богу, – воскликнул он, запихивая в рот полную вилку мидий. Но его радость тут же увяла. – Холодные. – Он огляделся в поисках официантки, которая оперативненько испарилась.

– Много шуму из ничего, – сказал Джим. Но когда он попробовал мидию, она была не просто комнатной температуры, она была ледяная, как будто тарелку специально выдерживали в морозилке.

Минут через десять Хьюго удалось поймать официантку, которая смотрела на него, как на полного идиота, пока Хьюго ей объяснял, что мидии холодные. Она забрала мидии с таким видом, как будто ей предстояло тащить их на вершину Эвереста без кислородной маски.

– Либо этот «Бандоль» разбавлен, либо они там забили на качество. Такая гадость просто не может быть настоящим «Бандолем», – сказал Ральф. Поев и слегка протрезвев, он вновь стал разборчивым и капризным. У него заверещал пейджер, и ему пришлось отвечать на вызов некоего Седрика.

– Делаешь деньги? – спросила Елизавета.

– Делаешь деньги… теряешь деньги. Никто ничего не знает. Самую лучшую сделку из всех, которые я провернул, я провернул после долгого и обстоятельного обеда; у меня батарея на мобильнике сдохла. В общем, полная жопа. Я был вообще никакой, буквально полз до телефона. Терять мне было нечего, и я пошел ва-банк. Не думая. Я ничего не просчитывал, ни с кем не консультировался. Столько денег я не зарабатывал еще ни разу. Профессионалы знают далеко не все. На самом деле они вообще ничего не знают. Это как покер или любая другая игра. Если ты знаешь правила и обладаешь хоть толикой здравого смысла, ты всегда заработаешь себе на жизнь, а если имеешь дело с крупными суммами, то зарабатываешь на хорошую жизнь. Но никто ничего не знает наверняка.

– Говори за себя, – сказал Хьюго. – Лично я предпочитаю держать все под контролем. Однажды я чуть было не заключил миллионную сделку с «Барингз». Вот бы я пролетел, если бы вовремя не сообразил, что к чему.

– Да, я помню, ты мне говорил, что не хочешь иметь с ними дело, потому что кто-то из них клеился к твоей подруге. Нет, – сказал Ральф, – если кто-то действительно знает рынок, он не работает в городе, он вообще нигде не работает. Он бороздит синий морской простор на своей личной яхте в компании супермоделей с запасом на год.

Вновь подали мидии. Хьюго попробовал одну и тяжело вздохнул.

– Сухие.

Ральф перегнулся через стол и подцепил одну мидию. Положил в рот и тут же выплюнул. Выплюнутый моллюск степенно шлепнулся на соседний столик, где обедало какое-то немецкое семейство.

– Не просто сухие, а вообще несъедобные.

– Ну и манеры, – фыркнула Катерина.

– Прошу прощения, – сказал Ральф. – В школе нас не учили хорошим манерам. У меня была просто кошмарная школа. Достаточно сказать, что половина моих одноклассников пялили принцессу Диану. В общем, сразу понятно, какой это был отстой.

Через пару минут Хьюго удалось привлечь внимание официантки.

– Мидии сухие, – сказал он, скорее, с болью, чем с возмущением. В этом действительно было что-то трагическое: когда ты на пляже, в отпуске, хочешь есть и платишь огромные деньги… за обед, который есть невозможно. Официантка обиженно покосилась на мидии.

– Crise de moules, – воскликнул Ральф, махая руками, дабы подчеркнуть всю серьезность сложившейся ситуации. – Les moules sont несъедобные. Бля. Как по-французски Маастрихт? Les moules sont totalement Маастрихт. – Потом он захрипел, изображая, будто задыхается, схватил себя руками за горло и свалился со стула.

Джим дважды объяснил по-французски, что мидии сухие. Но официантка таращилась на них, как овца на новые ворота. Джиму было жалко обоих: и Хьюго, и официантку. Все смотрели на мидии, которые ввергли обоих в отчаяние. Похоже, это была ситуация, которую не разрешишь к удовольствию обеих сторон. Официантка ушла. Хьюго предложил уйти не заплатив, и тут к ним подошел мужик, чей самодовольный вид явно указывал на то, что он тут самый главный. Он спросил на безупречном английском:

– В чем проблема?

– Vous etes злобно обиженные артисты, и сейчас будем рвать и метать, – сказал Ральф. – И крушить мебель. Джим, переведи ему.

Джим объяснил на французском, что мидии, к сожалению, сухие.

– Но мы же их поменяли, – сказал мужик на английском.

Джим объяснил на французском, что первые мидии были холодные, а эти – сухие.

– Они сухие. – Ральф взял в рот одну мидию и выплюнул ее на значительное расстояние для такого откровенно неспортивного человека. – Видите?

Джим подумал, что если кто-нибудь соберется ударить Ральфа, он не станет его защищать. Интересно, у Хьюго все деловые партнеры такие?

– Вижу, – сказал мужик по-английски. – Так вы хотите, чтобы вам их поменяли?

Джим сказал по-французски, что это было бы славно.

– Хорошо, – сказал владелец ресторана и, уже уходя, посмотрел на них так, словно хотел убедиться в правильности своих выводов.

– У вас есть болгарское вино? Красное? – крикнул Ральф ему вслед. Прошло еще двадцать минут. Наконец, прибыли очередные мидии. От них исходил густой пар.

– Ну? – спросил Джим.

– Слишком горячие, – сказал Хьюго, отложив вилку.

– Пойду чего-нибудь выпью, – сказал Ральф. – Ты мне составишь компанию, Джим?

– Почему бы и нет? – Быть может, прогулка его взбодрит.

– Мы через часик вернемся.

– Не торопитесь, – сказал Хьюго. – Я еще не просил счет.

Они прошли через пляж и поднялись на дорогу. Ральф потреблял немереное количество спиртного, и Джим никак не мог уразуметь, почему убежденные выпивохи так любят перемещаться из бара в бар. Если ты хочешь надраться, то зачем тратить время и силы на походы по барам, когда можно напиться в каком-нибудь одном месте?

Поблизости не обнаружилось ни одного бара.

– Пойдем туда, – сказал Ральф. – Кстати, у Елизаветы нет никакого бойфренда. Она разговаривала со своим сыном.

Стало быть, с сыном. Похоже на то. Эта суровая напряженность… Ему бы следовало догадаться. Всем матерям свойственен этот убийственный вид.

– А про отца что-нибудь знаешь?

– Да какой-то придурок. Обычное дело. Бросил ее, как только узнал, что она забеременела.

Минут через пять впереди показалось кафе. Но когда они подошли, бармен, который увидел их в окно, вышел из-за стойки и встал в дверях, загораживая проход, при поддержке свирепого вида повара, который весьма недвусмысленно вертел в руках здоровенный разделочный нож.

– Мы тебя знаем. Ты уходи, – его английский был вполне приличный.

Ральф растерялся.

– Может быть, вы меня все-таки впустите для начала, чтобы я своим отвратительным поведением заслужил, чтобы меня вышвырнули?

– Мы тебя знаем.

– Нет, не знаете. Я здесь в первый раз.

– Мы тебя знаем. Ты невежественный и злой.

– Эй, погодите. Можете обвинять меня в чем угодно: что я плохо катаюсь на лыжах, что я люблю концептуальное искусство, что я слишком много курю, – но только не в том, что я якобы невежественный. Я зарабатываю двести тысяч в год, и я перетрахал многих известных актрис.

– Уходи.

– Лиз Херли – раком. – Он изобразил соответствующие движения. – Я не шучу.

– Уходи.

Джим взял Ральфа под локоть. Он заметил, что у повара чешутся руки устроить показательное выступление по разделке мяса. Они поплелись обратно на пляж.

Когда они вернулись на виллу, там арестовывали Дерека. Он вышел в магазин и потерял ключи. Он не знал, когда все вернутся, и к тому же был зол на всех и вся и решил никого не дожидаться. Разбил окно и как раз сражался с сигнализацией – которую сам же и включил, уходя, и которая никак не желала отключаться, – когда приехала полиция. А Дерек почти не говорил по-французски.

Джим с самого начала отказался спать в одной комнате с Дереком, но теперь ему было по-настоящему страшно находиться с ним в одном доме. В своей слепой ненависти к Дереку он и не замечал, что тот – тип во всех отношениях неприятный и извращенный. Снайпер на неприступной башне. Уровень исчезающей двенадцатилетней девочки. Ярость Дерека была вовсе не праведным гневом психически здорового человека, это была ярость, которая будила тревогу и страх. Он заметил, что все остальные тоже встревожены, и им так же противно. У сочувствия тоже есть свои пределы. В качестве официального связного Дерека с внешним миром Ральф предпринял попытку завести разговор, но когда Дерек надулся и погрузился в мрачное молчание, Ральф только вздохнул с облегчением. Во всяком случае, было видно, что ему все равно. Быстрый прирост членов клуба Дереконенавистников весьма порадовал бы Джима, если бы он не был таким уставшим. У него не было сил даже на то, чтобы от души позлорадствовать.

Девушки ушли на кухню готовить ужин. Джим ничего не имел против. Он заметил, что Елизавета повесила лифчик от своего купальника на его кожаную куртку на вешалке в коридоре. Два предмета одежды очень уютно и даже интимно прильнули друг к другу. Что это – знак?

Джим не знал, что ему делать. То есть он знал. Шея болела так, что он с трудом поворачивал голову – диван рисовался в его воображении не местом, где спать, а откровенно омерзительным орудием пытки. Когда он во второй раз плюхнулся в кресло (у него даже не было сил, чтобы пройти через комнату), он твердо сказал себе: надо соблазнять Елизавету.

Его пробный панегирик Елизаветиным ногам не встретил с ее стороны никакого поощрительного отклика. Его хвалебная речь была искренней; у нее были самые красивые ноги, может быть, на всем пляже; странно – хотя его «послужной список» с женщинами не давал никакого повода, чтобы гордиться, – он всегда нравился решительным и сумасбродным женщинам. Женщины, которые смело встречают превратности судьбы, женщины, которые могут колоть орехи интимным местом, женщины, которые не боятся ездить автостопом на юге Франции в одиночку – они что-то в нем находили. Знать бы еще, что именно. Он не раз собирался задать этот вопрос, но все-таки не задавал, опасаясь, что тем самым он обнаружит, что сам не знает, какими именно привлекательными качествами он предположительно обладает, и что причина, почему он этого не знает, заключается в том, что – на самом деле – он ими не обладает.

Сейчас он мечтал об одном: как следует выспаться на просторной удобной постели с чистым бельем. Но ему это счастье никак не светило.

– Почему бы нам не сыграть в питейную игру? – предложил Ральф, который, что удивительно, был почти трезв.

– Потому что мы не алкоголики, Ральф, – сказал Хьюго, высыпая окурки из пепельницы в мусорную корзину.

Джиму было ясно, что Хьюго думает о работе; еще пять дней – и он снова в седле, переставляет фигуры по клеткам; заработавшись, забывает пообедать или мужественно выносит третью перемену блюд с унылыми и скучными деловыми партнерами из Японии, которые даже при двухнедельной усиленной подготовке не смогли бы сказать ничего забавного; приходит домой совершенно без сил, и его едва хватает на то, чтобы принять душ и упасть в кровать, а на выходных закупает продукты на всю неделю. Но Джим вернется во все это первым, может быть, без деловых партнеров из Японии, безусловно – без денег, и наверняка – в самом дурном настроении.

В конце концов деньги – сильнодействующее успокоительное. Деньги по крайней мере дают обособленность. Независимость. Джим представил себе Хьюго на пенсии: как он ест в дорогих ресторанах, ворчит на плохое обслуживание, как его пользуют самые лучшие доктора, как он каждое утро проверяет процентные ставки по своим сбережениям, охотится на распродажах, чтобы купить вино подешевле, вкладывает скромные суммы в культурные проекты, предметы искусства или антиквариат, чтобы было о чем поговорить на вечеринках. Джим знал, что лет через тридцать – если он доживет – он будет толкаться в какой-нибудь букмекерской конторе, пытаясь поймать удачу, будет читать газеты в публичных библиотеках, чтобы сэкономить наличность и посидеть в тепле. Впереди маячила такая беспросветная чернота, что ему просто не оставалось ничего другого, как только прибегнуть к одной детской хитрости: сделать вид, что ее там нет, черноты.

Почему бы им не устроить оргию в бассейне? Тогда хотя бы можно будет сказать, что жизнь прожита не зря.

Джим внес свой вклад в приготовление ужина: оттащил ножи и вилки на стол в саду и убедился, что стульев хватает на всех. Дерек молча встал у плиты на кухне, действуя девушкам на нервы. Катерина с Елизаветой и он поглядывали друг на друга с нескрываемой неприязнью, пока он демонстративно варил себе яйца и намешивал некое подобие соуса карри. Потом Дерек разложил маленький столик для пикников в непосредственной близости от большого стола, принес себе вилку с ножом и салфетку и уселся за ужин, спиной ко всем остальным, со скучающим видом разглядывая цветочки, как будто он был совсем один. На закуску у них были креветки под майонезом, потом – сочная телячья печень с кусочками хрустящего бекона и вкуснейший салат из фиалок. А Дерек так и кушал свои яйца вкрутую в гордом одиночестве за отдельным столом.

Было приятно осознавать, что никто не страдает от того, что Дерек от них отделился, так же было приятно видеть, что Елизавета вливает в себя пиво бутылка за бутылкой; каждый мужчина хочет, чтобы женщины ложились с ним в постель исключительно за счет его неотразимого обаяния, но Джим был реалистом и понимал, что под воздействием пивных паров его привлекательность в глазах Елизаветы только повысится. Разомлевший от вкусной еды и приятной погоды Джим развлекал себя тем, что пытался решить, в какой позе они с Елизаветой займутся любовью – он выбирал что-то одно, потому что не думал, что его хватит на большее, чем один раз по-быстрому, – и погруженный в заманчивые размышления, подавился беконом. То есть сначала еще не подавился, просто кусок встал так, что мог пройти дальше, как надо, а мог и упасть в дыхательное горло.

Надо было сразу хлебнуть воды, но Джим решил подождать пару секунд в надежде, что бекон пройдет куда надо, но он, конечно же, попал не в то горло. Джим попытался вдохнуть и не смог. Он задыхался по-настоящему.

Ральф уже снова надрался в хлам. Девушки смеялись. До Джима дошло, что самое лучшее, что с ним может случиться, это что он себя выставит на посмешище; либо выкашляет обслюнявленный кусок бекона прямо в лицо Елизавете, либо свалится под стол, дрыгая ногами и постепенно синея мордой. А самое худшее – это смерть. Его охватил панический страх, что тоже не очень способствовало ясности мыслей.

Перед глазами все поплыло. А Джим не мог даже как следует кашлянуть. Елизавета первая сообразила, что с ним происходит что-то не то.

– Джим, с тобой все нормально?

Он помотал головой и вскочил на ноги, чтобы сделать хоть что-нибудь в плане борьбы за выживание. Он сумел выдавить из себя слабый хрип, но воздух лишь выходил. Вдохнуть он не мог. Мысли Хьюго явственно читались у него на лице: так вот как выглядит человек, когда он задыхается до смерти.

Джим уже ничего не видел, перед глазами встала черная пелена, а голоса остальных доносились как будто откуда-то издалека, он даже не разбирал слов.

Он смутно осознавал, что кто-то обхватил его сзади, сцепив руки на животе. Потом его резко подняли вверх, оторвав от земли, как на уроке физкультуры в школе. Кусок бекона, застрявший в горле, вернулся в рот – снова обычная пища, а не смертоносный кляп, – и Джим вдохнул воздух с таким наслаждением, какого он не испытывал в жизни.

И еще он осознал, что Дерек вернулся за свой одинокий столик и продолжил свою одинокую трапезу в виде вареных яиц под соусом карри.

В довершение к усталости, невезению и отчаянию теперь он еще и выставил себя в жалком виде; он снова вдохнул и вытер слезы. Он еще долго не решался поднять глаза на девушек и внутренне смирился с тем, что ему снова придется спать на диване. Хотя подавиться куском бекона мог каждый – даже опытный кулачный боец или бесстрашный наемник, – ему было ужасно стыдно. Как будто подавившись прилюдно он показал, что он никакой не мужчина.

Он тихо пил пиво, пока девушки болтали между собой по-русски, а Хьюго с Ральфом обсуждали состояние рынка. Все очень старательно делали вид, что ничего страшного не произошло, что они типа и не заметили, как Джим тут синел и хрипел. Когда он немного пришел в себя, он вдруг осознал, что в глобальном масштабе этот дурацкий кусок бекона, застрявший в горле, не имеет вообще никакого значения. Он вдруг осознал всю абсурдность своих терзаний; все равно мы все умрем. Хьюго, Ральф, он сам, Катерина, Елизавета. Елизаветин сын; никто не избегнет смерти. Наемный убийца уже получил заказ; он маскируется под проезд на красный свет, короткое замыкание в электропроводке, карамелизированный животный жир. И то, что он хотел быть привлекательным, а потом подавился и чуть не умер, если бы его не спас человек, которого он ненавидит больше всего на свете, уже не имеет значения. Очень легко совершить ошибку, уверовав в то, что твоя жизнь вообще стоит внимания. Что это – озарение или признаки приближающегося безумия? Внезапно Джим понял, что он будет спать с Елизаветой, независимо от того, насколько он кажется или не кажется ей привлекательным, и сколько пива она сейчас выпьет, потому что теперь ему было уже все равно, переспят они или нет. Он как будто родился заново, оставив свою прежнюю личность и все ее заморочки в той, прошлой жизни.

Он заметил, что Ральф наблюдает за тем, как Елизавета поглощает пиво, с видом закоренелого самца, размышляя над неудачным сочетанием недосыпа и непомерных возлияний. Пустые бутылки Елизавета ставила на траву рядом со своим стулом. Она утверждала, что это плохая примета – ставить пустые бутылки на стол.

У Ральфа не было никаких надежд. Она будет спать со мной, понял Джим, и не только потому, что мне все равно, но еще и потому, что я выше ее. Ральф был ниже Елизаветы на добрых два дюйма: женщины не выносят мужчин, на которых надо смотреть сверху вниз. Если высокая женщина и низкорослый мужчина вместе, это значит одно из двух: либо женщина очень одинока, либо мужчина очень знаменит.

Женщины лучше мужчин. Они переживают по пустякам, из-за затяжек на чулках, тяжелых чемоданов, пьяных ирландцев в общественном транспорте, они боятся пауков и мышей, но когда дело касается чего-то по-настоящему страшного, они действуют решительно и хладнокровно. Страдания, боль, медленное умирание – женщины переносят тверже мужчин.

Ральф, Хьюго и Катерина ушли на кухню, собрав со стола грязные тарелки, и там затеяли жаркий спор о том, как работает миксер. Дерек пошел вглубь сада, в сгущавшуюся темноту. Елизавета прикончила очередную бутылку пива и выразительно посмотрела на Джима.

– В Англии женщины делают первый шаг?

– Не всегда. – Он протянул руку и сжал двумя пальцами мочку ее правого уха. Это его завело. Стало быть, он еще не совсем свихнулся.

Он погладил ее по волосам. Можно было сойти с ума от одной только прелюдии.

– Пойдем наверх?

Когда они поднимались по лестнице, Хьюго смотрел на них с выражением: «А быстро они сговорились». Он явно решил, что все получилось благодаря Джимовой ловкости и находчивости.

В первые пару секунд Джим просто смотрел на постель. Восхитительное зрелище. Свежие простыни, откинутые как будто в ожидании. Мягкий матрас, готовый принять их тела. Зачем они это делают? Что ей нужно? Переехать в Англию? Найти отца своему ребенку? Избыть одиночество? Весело провести ночь? Она сняла футболку, и все его размышления сразу рассеялись. Она погасила свет.

– Ты себя любишь, Джим? – спросила она.

Он поцеловал ее. У нее был маленький, трепетный язычок. Ничего особенно возбуждающего.

Елизавета приподняла ноги, чтобы ему было удобнее снять с нее трусики. Что-то в этом есть, когда ты снимаешь с женщины последний предмет одежды – что-то воодушевляющее и одновременно удручающее. После того как последняя преграда снята, дальше все происходит в принципе одинаково: возня и толчки, а потом – рано или поздно – вздохи и крики. Эта мысль огорчила Джима и даже слегка напугала. Откуда у него в голове такие унылые мысли, подобные темной туче?

– Укуси меня, – попросила Елизавета. Он укусил. – Укуси сильнее, – попросила она. Он укусил сильнее. Ее глаза стали одни сплошные зрачки. – Сильнее! – Он нехотя подчинился. Он боялся, что укусит ее до крови. Его самого это нисколечко не возбуждало. С тем же успехом он мог бы грызть подлокотник кресла.

Окно было открыто. На окне была сетка от насекомых. Снизу донесся голос Хьюго, который говорил Катерине:

– Они только что поднялись наверх.

Откладывать дальше было уже нельзя. Он поставил ее на карачки, пристроился сзади и принялся наяривать в бешеном ритме, который можно было принять за страсть. Для того чтобы он мог сегодня заняться любовью с Елизаветой, должно было сложиться столько значительных и незначительных обстоятельств на протяжении веков; миллионы людей умерли для того, чтобы история пошла в правильном направлении и в конце концов предоставила Джиму на эту ночь эту красивую гладкую женщину. Он очень старался быть благодарным и благоговейным. Еще пару минут он энергично тыкался куда надо, а потом понял, что ему этого больше не хочется. Что он просто не может.

Ему очень нравилась Елизавета, но он ее не любил и знал, что никогда не полюбит; скорее всего он больше уже никогда никого не полюбит. Он скатился с нее, словно капля дождя, и подумал, что она, должно быть, весьма раздосадована таким поворотом событий.

– Прости.

Правда была ужасна; вот для чего людям нужны религия, любовные романы, футбол. Эту правду нигде не прочтешь и не услышишь: человек одинок и всегда будет одиноким, что бы он ни делал. Почему об этом не пишут в газетах? Потому что, если ты это знаешь, нет никакой пользы-выгоды в том, чтобы рассказывать об этом другим. Держи рот на замке.

Джим хотел спрятаться в сон. Но у Елизаветы были другие планы.

– Сейчас будет еще лучше.

Покрывало мягких волос накрыло его пах. Она взяла в рот его член и занялась им от души. Может быть – и он очень на это надеялся, – она просто старалась быть вежливой; но Елизавета работала так энергично, что у него зародились самые нехорошие подозрения. Это было неправильно. Женщины так не делают. Тебе очень хочется, чтобы они так делали, но они никогда не делают. Не так безжалостно и беспощадно. Елизавета же вкладывала в это дело буквально всю себя. Казалось, она его обрабатывает не только ртом, но и всем телом.

Это было весьма символично: привлекательная молодая женщина с энтузиазмом ему отсасывает, а ему это не нужно. Неужели она не устала? Неужели ей не наскучило? Ее макушка ритмично двигалась вверх-вниз, ее дыхание даже не сбилось, она лежала в расслабленной позе, ей было удобно – она не устанет еще очень долго. И ей совсем не было скучно. Она ждала Джима. Он понимал, что после подобного представления с его стороны было бы вопиющей грубостью не выразить свое «браво». К сожалению, все это возбуждало его не больше, чем если бы он наблюдал за тем, как подобное происходит с кем-то другим; на самом деле, если бы он наблюдал, он бы, наверное, возбудился значительно больше. Потому что сейчас он нисколечко не возбуждался. Это было приятно – да. Как будто лежишь в теплой воде. Увы. Постель была более соблазнительной, чем Елизавета; несмотря на ее старания, Джиму все больше и больше хотелось спать. Он принялся представлять себе всякие возбуждающие картины, довольный, что никто не узнает, что именно помогло ему кончить.

Елизавета все-таки своего добилась, после чего с сознанием исполненного долга бросилась в ванную и тщательно прополоскала рот. А потом из сада донесся крик Катерины.

Этот был крик, который не хочется слушать никому. Крик, значение которого понимает любой человек и любое животное: когда жизнь вжимается в тебя до отказа.



Автопортрет в образе вспененной смерти

Первое убийство нужно обдумать как следует. Я свое не обдумывал вовсе, но – опять же – не всем повезло иметь мой талант; а способ, который ты выбираешь, может многое рассказать о тебе. Моя первая жертва умерла от удара по голове полиграфическим кирпичом под названием «Larousse Gastronomique» [4], задушенная собственными колготками, зарезанная столовым ножом «Сабатье», и еще что у нее порвались вытяжные тросы на парашюте, как только она шагнула из люка.

Бомба – весьма эффективное средство, и может разом поднять твой рейтинг, но такой способ убийства требует высокой квалификации. Также необходим доступ к определенным материалам, которых не купишь в ближайшей лавке. Вы знаете, как это делается? И не поддавайтесь на этот бред насчет бросить спичку в кучу химических удобрений. При отсутствии профессиональной подготовки это почти дохлый номер. К тому же бомба – это слишком претенциозно, не говоря уж о том, что это механическое и обезличенное орудие и обычно наводит на мысли о политических заморочках, которые всех уже заколебали. Лучший способ убийства – убийство интимное, когда ты чувствуешь у себя на щеке последний вздох жертвы. Вот почему для такого дела не подходит и огнестрельное оружие; тем более что такое оружие очень непросто достать, что бы там ни писали в газетах. И даже если стрелять с близкого расстояния, так чтобы на лице жертвы остался ожог от пороха, все равно полной близости не получится. Отчуждение так или иначе присутствует. Вам же не хочется, чтобы вас смешивали с солдатами и наемными убийцами, для которых это всего лишь нудная работа.

Нет, ваш покорный слуга и честный убийца (убивая людей, мы порождаем духов) делает это исключительно для удовольствия и только руками, как и пристало художнику. Мистер Умелые Руки из графства Умелые руки. Это я.

Первое убийство бывает только раз в жизни, поэтому нужно сделать все так, чтобы потом было что вспомнить.

Нужно столько всего продумать. Кто будет жертва – кто-нибудь из знакомых или совсем посторонний человек? Как к нему подобраться? Что потом делать с телом? Надо тебе, чтобы тебя поймали, или нет? Или ты все проделаешь vers libre[12], безо всякого плана, исключительно из интереса, получится что-нибудь или нет?

Будем искренними и честными, потому что честность – это единственное, что должно присутствовать в кровожадных порывах художника. Прикончить жену, настырного начальника, отца или мальчика-почтальона – это дает соприкосновение с природой, но также и предполагает, что ты просто готов принять то дерьмо, которое неизбежно накапливается в любом обществе. В этом-то и проблема, что каждый может придумать причину пойти убивать ближних.

Чтобы поднять честность на уровень гениальности: самое шикарное убийство – убийство однонаправленное. Когда мужчины убивают женщин (или мужчин, которые служат заместо женщин) ради забавы. Есть же разница между тем, чтобы прийти в бар и убить человека, который пролил твое пиво (после чего уже больше никто не прольет его впредь, во всяком случае, вряд ли такое желание возникнет), и чтобы убить человека, который занимался своими делами и вообще не смотрел в твою сторону (тогда в следующий раз, когда ты придешь в этот бар, на тебя будут смотреть уже все). Убийство ради убийства. Впрочем, надо признать, что и с другой стороны тоже бывают весьма впечатляющие примеры: все эти черные вдовы, имеющие неплохие доходы по страховым полисам, и царственные отравительницы, которые прокладывают себе путь к трону, щедро расточая яд. Но где награда? Где наслаждение процессом? Когда ты душишь красивую женщину ее собственным дорогим бельем (прошу обратить внимание на иронию), ты говоришь: «Ну и черт с ней, всегда найдется другая», – даже если ты сохраняешь пару частей ее тела у себя в морозилке, чтобы потом сделать из них украшения или для посмертной некрофилической оргии. В конце концов все сводится к одному – к твоей неизбывной тоске, – и прикончить невинную женщину есть признак крайне подавленного состояния.

Как говорится, выбор за вами. Но вам потом с этим жить.

И такой еще вопрос: на каком этапе твои периодические старания приобретают высокий статус серийного убийства? Убьешь одного, и вряд ли на это вообще обратят внимание; подпорченный кусок мяса, который забыли убрать в холодильник, детские ролики, осиный укус – любой случай, любая осечка могут выступить в роли убийцы. Убьешь двоих… ну, это может быть просто везение. А вот если троих – это уже заявка на членство в Каин-клубе. Больше трех – тут уже следует быть осторожным, иначе тебя примут за настоящего маньяка вроде Уэстов, Гейси, Банди, Даймера.

Мне пришлось позаботиться о своей подруге, потому что она трахалась на стороне. «Что?! – скажете вы. – После всего вышесказанного, банальное crime passionnel[5]?! Как это скучно.» Нет, это продвинутый уровень (оцените, какой я умный). Откровенность бывает разных достоинств. Есть больше, есть меньше. Сколько ветчины надо положить на бутерброд, чтобы он был бутербродом с ветчиной? И если какая-то вещь выглядит как бутерброд с ветчиной, то это еще не значит, что это он и есть. Когда я признаюсь, что виноват в ее смерти, я делаю это так, что у слушателей невольно возникают сомнения. Как это было: я просто вспылил после трудного неудачного дня или воспользовался благоприятной возможностью освободить еще одну душу от бренного тела при обстоятельствах, которые, как я доподлинно знал, скостят мне срок на энное количество лет, если дело дойдет до суда?

Те же самые подозрения возникают, когда я говорю, что заодно отправил на тот свет и ее любовника. Я и вправду был настолько passionnel[6], или мне просто хотелось немного развлечься? А когда пришел этот мальчик из пиццы с доставкой на дом, и я порубил его в капусту, вот тут уж действительно невозможно поверить, что я просто не мог себя удержать.

На вашем месте я бы убивал где-нибудь в провинции, так чтобы, когда вы вернетесь в Лондон, о ваших подвигах никто не знал.

Я всегда выступал за восторженное возбуждение и против чернухи. Убийство – это тоже искусство. Главной заботой матушки было счастье, а ее ремеслом – неприятие скуки и человеческой тупости. Я не знаю, унаследовал ли я что-нибудь от отца (и меня, если честно, это ни капельки не волнует). Мне от него ничего не надо. Все, что во мне есть хорошего, я взял от мамы, и особенно – терпение. Она выжидала иной раз четыре месяца, прежде чем паковать чемоданы и ехать куда-то еще в вечных поисках счастья. В период от одиннадцати до шестнадцати лет у меня сменилось тридцать два разных учителя рисования и я очень старался, чтобы они меня ничему не научили. Мне не хотелось, чтобы кто-то из них поощрял мои таланты, а потом, когда я в итоге стану знаменитым, приписал бы себе все заслуги.

С тех пор как мама дала мне первые карандаши, я не мечтал ни о чем другом, кроме как стать художником. Долгое время я думал, что мое имя – Джон Смит – будет большой помехой. Я был молод и глуп. Твои работы должны делать имя ярким и выразительным, а не наоборот. И все-таки дискриминация существует. Вопиющая дискриминация. Достаточно просто заглянуть в справочник; хотя фамилия очень распространенная, у нас не было ни одного премьер-министра по фамилии Смит. В числе великих художников Смиты тоже не фигурируют. Когда американцы высаживались на Луну, разве у них в экипаже был Смит? Хотя бы одному Смиту дали Нобелевскую премию? Вывод напрашивается сам собой: существует глобальный заговор, цель которого – не допустить Смитов к успеху. Возьмем лондонский телефонный справочник. Двадцать страниц одних Смитов. Но когда враги дружно, единым фронтом, выступают против тебя, тебе стоит сказать им искреннее, от души «спасибо», потому что благодаря их усилиям твоя неминуемая победа станет гораздо ценнее и слаще, когда ты с боем прорубишься через их плотный строй.

В школе я не рвался за хорошими отметками и не забивал себе голову знаниями, которые не пригодились бы мне в достижении моей мечты стать художником. Вместо этого я придумывал себе новое имя. Я понимал, что я еще слишком молод, чтобы создавать истинные шедевры (художник должен смотреть на мир широко распахнутыми глазами), так что я начал готовить свою легенду с нового имени. Я всегда выступал против спешки и суеты и за спокойные размышления. Так что почти все свое время я посвящал изобретению имени, подходящего художнику с мировым именем; Рон Астрономия, Гав Мерседес, Невероятная Секс-Машина, Бинго Пристыженный, Гланды-и-Руки, Эр Дарио, Сэмми Тюлень, Фил Одинокий, Янн Вонк, Ху-Ха в Гондаре и еще сотни других, не таких хороших имен, пока я не остановился на Джонни Гении. Мне казалось, что это имя говорит об уважении к моим корням и вводит важный элемент устремления в будущее – чего я собираюсь добиться, – и при этом легко произносится и в орфографическом плане не представляет трудностей для студентов художественных училищ, когда они будут писать работы о моем творчестве.

Всем известно, что художники типа Микеланджело, Пикассо, Ренуара, Дюрера, на самом деле добились таких высот исключительно из-за своих имен; но когда я по прошествии нескольких тысяч часов все-таки изобрел себе имя, которым можно гордиться, я почти сразу же понял, что, хотя имя действительно получилось блестящим, все это было неправильно. Ты можешь быть только собой (художник смотрит на мир широко распахнутыми глазами), и я понял, что это было бы трусостью – попытаться схитрить и «обойти» всеобщее предубеждение против Смитов. И в любом случае у меня было полно вариантов имен.

Больной. Мудозвон. Раздолбай. Долбоеб. Мудила. Хрен моржовый. Идиот. Кретин. Задрот. Придурок. Сосунок. Оборванец. Дурак. Дилетант. Психопат. Шизик. Неуч. Вонючка. Член со стручок. Просто член. Большой член. Жопа с ручкой. Урод. Извращенец. Дерьмо поганое. Просто дерьмо. Неудачник. Педофил. Антихрист. Это – лишь малая часть тех имен, которыми меня называли за то, что я художник, и за то, что я Смит. Это вполне естественно, что люди смотрят на тебя с гадливым презрением, кривятся на твой внешний вид, высовываются из окон своих машин и плюются в тебя. А когда кто-то из них отстегнет ремень, выйдет из машины, пороется у себя в багажнике и набросится на тебя с разводным ключом номер пять (или шесть – художник смотрит на мир широко распахнутыми глазами), это есть лишнее подтверждение, что твое обучение проходит как надо. Если тебе льют бензин в почтовый ящик, а под окном у тебя кричат: «Мы тебе перерезали телефонный кабель» – это хорошие знаки. В мире полно людей, которые осуждают его устройство.

Но иногда ты совершаешь ошибки. Ошибаются все. Не бывает таких людей, которые не ошибаются никогда. Ошибки – это нормально. Главное – перестать ошибаться и стать человеком, который покончил с ошибками.

Хотя выявлять ошибки – это гораздо труднее, чем может показаться на первый взгляд. Иной раз ошибки скрываются под успехом – как мыши под ковром или как свернувшееся молоко под подставочкой под стакан. Иной раз успех дремлет под, казалось бы, безысходными неудачами, подобно тому, как жемчужина прячется под сгустками склизских соплей, которые именуются устрицами.

Я глубоко убежден, что художник не должен бежать от реальности, он должен быть в самой гуще событий и наблюдать жизнь во всех ее проявлениях; башня из слоновой кости есть железная дева, вредная для здоровья. Также я глубоко убежден, что нужно держаться подальше от этих кошмарных зон нутрования души – художественных училищ. Вот почему я работаю частным инструктором по вождению. Сам себе хозяин и ничем не связан. «Свободный художник». Целый день в разъездах, постоянно новые впечатления… и когда ты живешь в машине, ты приобретаешь бесценный опыт, как справляться с опасными ситуациями (не говоря уж о том, что избавляешься от беспрестанного геморроя паковать и распаковывать всякую всячину); моя дорога по жизни – шоссе Квинз.

Кого-то отсутствие уединения смущает и кажется неприятным, жизнь на публике предполагает, что оная публика следит за тобой постоянно – когда ты бодрствуешь и когда спишь, – но я держусь того принципа, что жизнь художника и должна быть публичной, каждый его вздох должен быть объектом для самого пристального наблюдения. Я всегда выступал против мистификации и скрытности и за открытую демонстрацию.

Но была и еще одна причина – привнести сочность и колорит в мою биографию, а также выгадать время для подготовки моего Проекта, великого прорыва в Западной культуре, когда я явлю себя миру в качестве Спасителя и Диспетчера Искусства, который продемонстрирует миру Много Всего. Когда ты пишешь картины в машине, размеры холстов ограничены в пространстве, но тут мне повезло – я всегда отдавал предпочтение малым формам 2x2.

Найти место, куда поставить машину – бесплатное место, куда поставить машину, – в Лондоне это проблема. Многие годы моей все еще юной жизни прошли либо в поисках клиентуры, либо в поисках, где поставить машину. Но жизнь на дороге есть череда везений и невезений, и для стимуляции творческого процесса нет ничего лучше, чем хорошая дорожная пробка. Неподвижная улица для серьезной работы подходит гораздо лучше, чем кабинет или студия. Когда ты бросаешь Лондон себе под колеса, ты много чего узнаешь интересного о человеческой природе. Также для художника очень важно быть независимым и свободным – состоятельные покровители душат творческие порывы. Как только ты начинаешь думать о том, чтобы продать работы и угодить публике, ты думаешь уже о рынке, а не об искусстве. Нет, Искусство должно быть на первом месте, и тогда неизбежно возникнут и полные тачки драгоценных камней, и пачки купюр самого высокого достоинства в твердой валюте.

Годы до славы были годами свободы, свободы от многочисленных интервью и докучливых надоедал. Любите тьму, мои юные друзья, потому что во тьме никто не заметит, как ты споткнешься и упадешь. Я много работал и экспериментировал. Всегда добавлял капельку оживления в свои работы, но в некоторых вдохновения было больше, чем во всех остальных. Тем не менее я решительно обходил стороной выставки, галереи, клубы, коммуны художников, музеи, художественные училища, магазины открыток и репродукций, потому что мне не хотелось, чтобы мой гений заражался заурядной посредственностью чьих-то объедков и пережитков.

Среди моих ранних работ стоит отметить «Автопортрет за минуту до того, как на меня набросится разъяренный домовладелец, недовольный, что ему перекрыли дорогу к подъезду; в обнимку с декоративной угловатой лампой, которая ему уже не нужна», и вдохновенное живописание суда пэров «Этот угарный газ – мой, этот угарный газ – твой». Так же достойно упоминания лирическое полотно «Скучающий откатчик сверлит себе слуховой проход».

Перепробовав много всего, ты в итоге находишь свою сильную сторону. Я утверждаю, что с точки зрения живописи с собаками обходятся дурно и несправедливо. Предубеждения современного искусства против собак в корне неверны, и именно в этой области я проявил себя в полной мере, создав серию картин, которую открывал портрет отважного скоч-терьера с одухотворенными карими глазами и трогательно высунутым язычком под статуей Амура под названием «Потерянный в Лондоне» (мастерское сочетание эмоционального накала и социального комментария, как я это определяю сам; и от одних только мазков, которыми выписан ошейник, Дюрер расплакался бы горючими слезами). Жесткий и горький импульс пронизывает портрет очаровательного йоркширского терьера с одухотворенными карими глазами, «Мы с тобой будем друзьями?» И особенно я горжусь горько-сладким «Царем всего, что видят его одухотворенные карие глаза» – трехногий ротвейлер в Гайд-парке, изображенный сзади. Также стоит отметить изумительный контрапункт двух бладхаундов с одухотворенными карими глазами, которые поедают один батон колбасы с двух концов, «Приятели», слюни текут как наиболее убедительное заявление самодостаточности, которого только может достичь художник. Ищейки, мопсы, афганские борзые, сеттеры, гончие, чау-чау, корги, сенбернары и пудели, и вершина всего – щекастый боксер с одухотворенными карими глазами в сговоре с наблюдателем, «застигнутый» в самый интимный момент, когда он поднимает лапу на постовую будку с караульным у Букингемского дворца, «Вот так». Его задняя левая лапа – вселенная в миниатюре и лексикон перспектив. Я особенно рекомендую детальное изучение.

Никто не знает, когда появилась живопись, двадцать или тридцать лет назад, кому как угодно. Но я могу точно сказать, когда история живописи закончилась. В девять часов девять минут девятого сентября 1999 года. Когда я положил завершающий мазок на полотно, которое, я знал, будет моей последней работой и последней работой в мировой живописи вообще. После этой моей величайшей картины добавить будет уже нечего. Я исчерпал мир искусства изобразительно и пигментно (я специально выбрал такую дату, которую будет легко запомнить студентам, изучающим историю изящных искусств; на самом деле я закончил картину восьмого сентября, но оставил завершающий мазок назавтра – ради эпохальной аккуратности).

Теперь я уже не такой наивный, каким был раньше. Я понял, что таланта, взрывающего умы – из тех, что так редко встречается в нашем бесталанном мире, – самого по себе недостаточно. Я понял, что рано или поздно моему гению понадобится проводник к широкой публике. Дивному плоду необходим банальный бакалейщик, который знает, как его продать, так что как только мои творения созрели и налились соком, я принялся втихаря наводить справки о торговцах картинами. Маскируясь под простого и беззаботного инструктора по вождению, я сидел в «Козле» и других пабах на Корк-стрит, сжимая в руках номер «Авто-трейдера» и делая вид, что я даже слова такого не знаю, «искусство». Я прислушивался к разговорам вокруг и выуживал нужную мне информацию. Скромно и ненавязчиво, в тихих библиотеках, когда никто не смотрел, я рылся в журналах и книгах, выясняя, кто у нас самые главные заправилы, могучие гориллы бизнеса, люди, которые без усилий, легко и просто выведут меня к публике и к подобающей славе (навигация и канцелярия).

Вряд ли вы слышали про Ренфро. Ему не нужно, чтобы о нем знали. Есть люди, которым необходима известность, чтобы добиться богатства и власти, знаменитости типа дикторш на телевидении, которые читают прогноз погоды, фотомоделей, товар которых – их лица, политиков и духовных пастырей, несущих всякую чушь и разводящих сопли… список можно продолжить… иными словами, все те, кто пытается наполнить обманчивыми событиями жизнь тех, у кого вообще не бывает никаких событий. Также есть люди, которые делают себе состояние посредством уже имеющегося состояния и которым просто нравится красоваться перед объективами фото– и телекамер. Но Ренфро не нужно выдрючиваться перед репортерами, чтобы иметь власть и богатство. Ему более чем достаточно, что его знают всего несколько тысяч человек. В его записной книжке (которая, вне всяких сомнений, толще моей) адреса и телефоны разбиты только на две категории: художники (очень богатые) и покупатели предметов искусства, готовые выложить за товар суммы с многочисленными нулями (невозможно богатые).

О Ренфро ходят страшные слухи. Но не все слухи о Ренфро страшные. Есть очень страшные. Самое убедительное доказательство – это молчание, которое вызывает одно только упоминание его имени. Никто не хочет сказать что-то такое, что потом станет известно ему, потому что не важно, что тебе кажется, будто ты рассыпаешься в комплиментах, он все равно может обидеться и переломать тебе ноги. Один художественный критик, который назвал Ренфро в печати мастерским коммерсантом, крупнейшим специалистом современности и человеком, который делает культуру, лишился работы буквально на следующий день. Среди могучих горилл от искусства Ренфро – самый могучий, хотя по комплекции, надо сказать, он довольно плюгавый.

Все то же самое. У него разговор короткий. Никаких шуток. Никаких проволочек. Никаких переговоров. Заложников убивают на месте. Он называет цену, и единственное, что ты можешь ответить: вот вам чек. Любое постороннее замечание, скажем, о погоде (которое может смотреться, а может и не смотреться как прелюдия к разговору на предмет поторговаться), любая попытка отсрочить платеж хоть на пару часов, и он сразу бросает трубку. И бесполезно перезванивать через минуту и предлагать цену больше названной – теперь до конца жизни тебе придется общаться с его неприветливой секретаршей.

Слухи. Слухи. Он ни с кем не общается. Ни с кем не встречается. Никому не пожимает рук. Его сотрудникам вменяется в обязанность выпивать каждое утро сложный комплекс витаминов, у них выработан стойкий иммунитет к болезням, обыкновенным и экзотическим, так что они без опасности дли здоровья могут кушать дерьмо из любого помойного ящика в любой самой негигиеничной стране. Когда его секретарше нужна его подпись на документе, она показывает ему бумагу через стеклянную перегородку, разделяющую офис на две неравные половины, Ренфро кивком выражает свое одобрение со своей стороны кабинета, где установлена сложная и дорогая система очистки воздуха, и тогда секретарша берет из сейфа резиновую печать с его подписью. Ходят слухи, что когда Ренфро выходит из своего стерильного кабинета, он носит костюм биологической защиты.

Я пытался придумать, как привлечь внимание Ренфро к моему безусловному таланту, и решил, что лучшее представление меня – это я сам, так что я собирался ему показаться во всей красе.

Я придумал несколько хитрых и остроумных уловок, как вернее его «зацепить», но потом отказался от всех ухищрений, посчитав это ниже своего достоинства. В общем, я вошел в галерею Ренфро, неся на плече судьбу, как говорящего попугая.

Я узнал его сразу. Выше шести футов ростом, пепельно-серый костюм (он никогда не ходит на примерку; его портной просто перешивает костюм – всегда пепельно-серый, – вновь и вновь, пока он не подойдет) и худое лицо (он не ест ничего, кроме запеченных в гриле, экологически чистых овощей). Он внимательно изучал какую-то картину в дальнем конце галереи и был, как я уже говорил, одет совершенно нормально, а не в пресловутый костюм биологической защиты. Чего только не сочинят о влиятельных людях!

Однако встретить Ренфро вот так – «на открытом пространстве» – это большая редкость. Безусловно, это был знак, что у меня все получится, как задумано. Удача сама закатывала рукава, дабы потрудиться в моих интересах.

– Мистер Ренфро, я с радостью вам сообщаю, что сегодня – важнейший день в вашей карьере точно и, может быть, даже и в жизни. Но прежде чем вы скажете мне «спасибо», что я выбрал именно вас, позвольте мне объяснить, что я вам предлагаю…

Ренфро ничего не сказал, но выразительно поднял бровь, и на его бледном лице отразилась такая смесь чувств – отвращение, раздражение, тревога и даже страх, – которую даже я затруднился бы изобразить на холсте.

Никому и в голову не придет, что в художественной галерее бывают охранники. Мне вот тоже не приходило. Тем более такие громилы-тяжеловесы с переломанными боксерскими носами, которые вдруг появились буквально из ниоткуда. Быть может, другие преступники – вредные пенсионеры, которые развлекаются тем, что ходят по частным галереям и тычут острыми предметами в особенно не понравившиеся им картины, и молодые женщины, которые демонстративно не замечают табличек с надписью «Не курить», – получают сначала строгие, но вежливые предупреждения.

Другие – может быть. Но не я. Меня схватили за шкирку, приподняли над полом и весьма нелюбезно потащили к выходу. Два здоровенных амбала, в импозантных костюмах, каждый – размером с вместительный платяной шкаф. Задетый до глубины души их анти-смитовскими настроениями и восхищенный покроем их дорогих костюмов (художник смотрит на мир широко распахнутыми глазами), я не сказал им ни слова, когда они промаршировали по улице, держа меня на весу, к ближайшему мусорному баку, в который они меня и запихали. Один из них даже не поленился развязать пакет с мусором и высыпать его содержимое мне на голову, дабы закрепить урок (подобные излишние и избыточные действия по расстановке акцентов весьма характерны для нехудожников; если ты изначально выражаешься ясно, тебе уже нет необходимости прибегать к повторению).

Вместо того чтобы прийти в уныние, я даже порадовался. На меня произвело впечатление, что искусство находится под таким хорошим присмотром и надежной охраной. Тем более что настоящий художник не должен бояться нового опыта, а я не думаю, что среди тех, кто занимается изобразительным ремеслом, найдется много таких, кого швыряли вниз головой в мусорный бак; это гораздо интереснее, чем может показаться на первый взгляд, и я сразу понял, что это будет золотое мгновение для моих будущих биографов. Когда-нибудь мы с Ренфро посмеемся над этим маленьким эпизодом, в этом я не сомневался, хотя смех Ренфро будет немного нервным. Сердце истинного художника исполнено великодушия; я даже готов обменяться рукопожатиями с его громилами на открытии моей выставки «Лучший друг человека», которую организует Ренфро.

Однако, выбравшись из мусорки, я обнаружил, что одного из них знаю. Еще мальчишкой я восхищался его вытянутым миндалевидным черепом (художник смотрит на мир широко распахнутыми глазами) из-за его уникальной формы. Я почти никого не помню из школы (я и школы-то плохо помню, не говоря уже об одноклассниках), кроме совсем уже ярко выраженных антихудожественных типажей: Фреда Иста, который хотел меня загасить газонокосилкой, или Тендера Махони, который, не будь он таким неуклюжим и имей он побольше опыта в обращении с копьем, мог бы лишить этот бренный мир моего блистательного присутствия.

– Питер, это ты?

– Э?

– Питер, это же я. Джонни Гений. Мы вместе в школе учились. В Темзмед-Комп.

Он пару секунд таращился на меня.

– Честно сказать, приятель, я тебя совершенно не помню. Но раз уж мы вместе учились в школе… – Он запустил руку в карман и достал металлический кастет с зазубренным краем. Я так думаю, мне было бы очень больно, если бы его удар не вырубил меня абсолютно.

Но это была необходимая инициация; как бы это смотрелось, если бы я захватил мир искусства, ни разу не будучи битым? Всегда следует помнить о своих будущих биографах, и пара-тройка недель борьбы – это не самая высокая цена. А еще я подумал, что беднягу Ренфро беспрестанно донимают настырные и бесталанные неудачники, и поэтому нельзя на него сердиться. Наоборот. Ему следует посочувствовать.

Мне всего-то и нужно было устроить так, чтобы Ренфро увидел мои работы, и тогда все встанет на свои места. Мне показалось, что если я встану у входа в его галерею, это должно сработать. Он выйдет из машины, увидит мои блистательные картины, и история искусства изменится навсегда. Но все получилось не так, как я думал. В то утро, когда я пришел к галерее Ренфро, из машины вышел Пит, и, насколько я могу судить, история искусства не претерпела вообще никакого воздействия; он заставил меня съесть уголок моего полотна с ножом, но без вилки, после чего мы с ним прогулялись до ближайшей стеклянной витрины, в которую он меня и швырнул.

Пришлось выслеживать Ренфро до дома. Он жил в роскошном особняке в Хайгейте. Глубокой ночью, под покровом темноты, я аккуратно расставил свои картины в саду перед окном кухни, так чтобы в ранние утренние часы (далековато от идеала), когда Ренфро, еще сонный, выйдет на кухню позавтракать, он увидел бы будущее истинного искусства и конец посредственному малярству. Ренфро, должно быть, почуял неладное, потому что я вдруг увидел, что ко мне приближается Пит с маленьким деревцем наперевес, которое он выдрал откуда-то из земли в полном пренебрежении к окружающей среде, каковую следует защищать. Я понял, что мне пора уходить. Пит был здоровым и грузным парнем, но при этом он мог разогнаться так, что подобный разгон сделал бы честь спортивному автомобилю, и, несмотря на немалый выброс адреналина, которому весьма поспособствовали мои предыдущие «теплые встречи» с Питом, он бы точно меня догнал, если бы не упал в яму.

Он упал в яму-ловушку, прикрытую дерном, которую приготовил художник, скрывающийся в этой самой яме и работающий над концептуальной картиной под названием «Две недели в саду торговца произведениями искусства». Это был настоящий перформанс с использованием необычного сочетания теории и тактики выживания в экстремальных условиях, которое предполагало, в частности, что оный художник живет в саду у Ренфро, питаясь исключительно подножным кормом, и подробно записывает свои впечатления. Печальный случай. Ослабленный диетой, состоявшей из дождевой воды, лепестков нарцисса, жуков, арахиса, которым кормили белку, и черствого хлеба, который бросали синицам, скрывавшийся в яме художник-концептуалист не мог дать достойный отпор разъяренному Питу, который – так и не проникшись серьезностью изобразительной миссии, исполняемой концептуалистом, – сломал ему три ребра, что, по иронии судьбы и по общему мнению, явилось наивысшим концептуальным штрихом всего садово-художественного проекта и способствовало тому, что оный проект стал достоянием широкой общественности посредством последующего судебного разбирательства.

Решив, что не стоит бояться показаться неоригинальным, я послал Ренфро по почте две свои работы, но, очевидно, он либо не получил их вообще, либо их ему не передали, потому что он так и не перезвонил мне на пейджер.

Я, разумеется, не сдавался, хотя уже начал думать, что моим будущим биографам придется кое-что пропустить, чтобы не слишком затягивать повествование о том, как я добивался признания. Я всегда выступал против того, чтобы сдаваться на полпути. Я сказал себе: на Корк-стрит не одна галерея, и Корк-стрит – не единственная улица в Лондоне, а Лондон – не единственный город в нашей прекрасной стране. Я подумал, что для какой-нибудь маленькой или провинциальной галереи мои картины станут прекрасной возможностью немного сравняться с Ренфро, но, как ни странно, они упорно этого не понимали.

Наконец до меня начало доходить, что мне придется дорого заплатить за свою оригинальность и что это будет непросто – справиться с миром, который на протяжении многих веков подавлял Смитов во всех проявлениях. Но я признаю, что и сам виноват, ибо тоже попал под власть устоявшейся традиции. Настоящий художник избегает Признания. Признание предполагает, что искусство делается для галерей – на потребу публике. Однажды вечером, когда я дожидался, пока мне приготовят креветочный буна навынос в индийской закусочной с громким названием «Закат Британской империи», в толпе других страждущих, меня вдруг осенило, что это именно то место, где можно выставить мои картины и где они покорят публику вместе с бомбейским рагу, и что согласно давней традиции я мог бы обменять одну из моих работ на право раз в день кушать бесплатный карри.

Но мне еще предстояло много чего узнать о масштабах своей собственной оригинальности и о Признании. В частности, я узнал, что закусочные, торгующие навынос, предназначены для того, чтобы торговать навынос едой, а вовсе не для того, чтобы нести в массы искусство, способное перевернуть мир; был один особенно неприятный эпизод с применением устрашающего вида палочек для еды в китайском ресторане на Холловей-роуд. Но чем больше в тебе оригинальности, тем труднее добиться Признания; с тем же успехом ты мог бы пытаться продолбить носом дубовую дверь (это образное сравнение, я никогда не пытался долбить носом двери).

Надо смотреть на вещи и видеть их такими, какие они есть (художник смотрит на мир широко распахнутыми глазами). К несчастью, я видел, что опередил свое время на много лет и что мне теперь остается одно: собрать все свои работы, запереть их в надежном месте где-нибудь в Уиллздене и ждать, пока мир меня не нагонит.

Но я не из тех, кто почиет на лаврах; я пустился на поиски новых просторов для завоевания и буквально за сорок пять минут создал новый вид искусства. Я сидел-выпивал в «Маркизе Гренби», бар был забит, и за мой столик присела молодая пара. Я волей-неволей подслушал их разговор: им приходилось кричать, чтобы слышать друг друга. Они поженились совсем недавно, и мужа теперь посылали в командировку. В Болгарию, в Пловдив. На год. И их это очень не радовало.

– Вам там понравится, – я сам не знаю, почему встрял в разговор.

– Вы там бывали?

– Я там жил два года, – ответил я. Вернее, ответ вырвался сам, я только произносил слова. Это был вовсе не я, тот, кто принялся разглагольствовать о работе в Болгарии в качестве эксперта по очистке воды. Через меня говорила сама Великая Мысль. Я восторгался доброжелательностью и приветливостью болгар, их великолепной кухней, красотами тамошнего пейзажа. Я научил их одной очень полезной фразе на болгарском, приветствию, которое следует использовать только в одиннадцать часов утра (в идеале, с последним ударом церковного колокола) и которое считается самым красивым и обходительным выражением во всем языке, настолько красивым и обходительным, что люди специально едут на другой конец города, чтобы так подгадать и сказать эту фразу тому, кого они особенно уважают, и услышав такое приветствие, даже взрослые, совершенно не сентиментальные мужики, могут расплакаться от полноты чувств. Я даже дал им адреса двоих друзей, которые говорят по-английски и с удовольствием покажут им местные достопримечательности.

На самом деле мое знакомство с Болгарией было самым что ни на есть поверхностным: однажды я взял в магазине бутылку болгарского красного, подержал пару секунд в руках и поставил ее обратно на полку. Про Болгарию я знаю только, что она расположена где-то рядом с Африкой.

Но поскольку я был при исполнении (художник смотрит на мир широко распахнутыми глазами), Великая Мысль подтолкнула меня к созданию нового вида искусства, захватывающего и волнующего. Я назвал его художественным обманом. Разумеется, какой-нибудь дилетант, да и вообще всякий, кому не хватает воображения и проницательности, легко перепутает художественный обман с ложью. Художественный обман – это отнюдь не банальное вранье, это тонкий олицетворенный вымысел, штучная история, сделанная практически на заказ. Существует огромная разница между простым нежеланием поддерживать разговор и безыскусной житейской неправдой, из которых, собственно, и состоит обыкновенная ложь («у меня все нормально» или «я тебе сразу его верну»), между уже откровенным враньем, когда ты сидишь в баре и представляешься случайному собеседнику военным летчиком, или пытаешься продать какому-нибудь идиоту несколько акров заболоченной местности, и тем, что делаю я. Существует огромная разница между тонким скальпелем хирурга и пружинным ножом уголовника (я – скальпель хирурга, как вы уже поняли).

Мои бодрые заверения буквально преобразили эту молодую пару. Мой рассказ об очистке воды в Болгарии воодушевил их и окрылил, как воодушевляет и окрыляет всякое истинное произведение искусства. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Я вполне допускаю, что этот вдохновенный художественный обман может рассыпаться прахом в первый же день их пребывания в Болгарии. Но, с другой стороны, он может благополучно остаться при них на всю жизнь. Искусство способно обмануть время, хотя и не навсегда.

Они купили мне пинту пива. За искусство надо платить. Именно так ты понимаешь, что это искусство. Твоя жизнь в растянутом времени.

На следующий день или, точнее, вечер после изобретения художественного обмана я сидел в «Толстяке и латуке» и там познакомился с женщиной, которая, заливаясь слезами, рассказала мне про свою тетушку, у которой нашли рак груди. Я сказал ей, что я – дизайнер ножевых изделий и что у меня тоже есть тетушка, даже две, и у обеих был рак груди. Пятнадцать лет назад. Они до сих пор живы-здоровы: одна бегает марафоны, а вторая играет в теннис и недавно обыграла врача, который в свое время поставил ей неверный диагноз, с разгромным счетом 6:0. Женщина ушла домой, улыбаясь. Привожу краткий отчет:



ОБРАЗ, ТЕМА, ГОНОРАР (таблица)



Образ: Дизайнер ножевых изделий

Тема: Рак груди. Пустяки, дело житейское

Гонорар: Бутылка «Короны»



Образ: Владелец змеиной фермы

Тема: Уклонение от налогов

Гонорар: «Драмбуи»[7], пинта «Фостерса»



Образ: Теолог

Тема: Служба знакомств теперь в моде

Гонорар: Сухое белое вино, арахис в меду



Образ: Инструктор по конному спорту

Тема: Шестьдесят – это еще далеко не старость

Гонорар: Полпинты сидра



Образ: Крикетный комментатор

Тема: Воспитание детей – это большое искусство

Гонорар: Минеральная вода (с газом), свиная поджарка



Образ: Журналист, специализирующийся на игрушечных железных дорогах

Тема: Безработица – это преодолимо

Гонорар: Никакой выпивки, половина мятной жвачки



Образ: Танцор балета

Тема: Мерзавцы всегда бывают наказаны

Гонорар: Бутылка «Роллинг рока»



Образ: Специалист-диетолог

Тема: Вы красивая и вовсе не толстая

Гонорар: Пришлось купить ей кампари



Образ: Владелец змеиной фермы

Тема: Ваш сын, сбежавший из дома, не умер. Он просто сбежал из дома

Гонорар: Пинта «Грин инга»



Образ: Журналист, специализирующийся на игрушечных железных дорогах

Тема: Жизнь – совсем не дерьмо

Гонорар: Пинта «Гиннеса»





В общем, художественный обман шел на «ура». Денег я им, конечно, не заработал, но я получал свою долю внимания. Как-то вечером я сидел в «Козле», потягивал свое пиво и размышлял, как бы мне раскрутить художественный обман, так, чтобы он приносил доходы, достаточные для скромной, но все же безбедной жизни в деревне в блаженном безделье, и тут вновь проявилась Великая Мысль. Какой-то шумный и громкий мужик взял стул от стола, за которым сидел я.

– Поставь стул на место, – сказал мой голос, пока я сам только складывал в уме фразу насчет того, что вообще-то принято спрашивать разрешения, прежде чем хватать «чужие» стулья, пусть даже на них никто не сидит; мой голос был раздраженным и злым. Обычно так говорят с людьми, которые ниже тебя по росту и явно слабее.

– Или что? – спросил Громкий-и-Шумный. И он, и я уже поняли, что он не только готов, но и может начистить мне рыло. Я всегда выступал за полезность физических упражнений; просто я по природе маленький и щуплый, и, к несчастью, мое беззаветное увлечение искусством не обеспечило мне внушительную мускулатуру.

– Я художник, и я хочу, чтобы вы вернули стул на место, – в моем голосе слышались командные нотки.

– Или что?

– Или я шею тебе сверну. – Должен заметить, что меня самого удивило подобное заявление. Совершенно бредовое и в принципе невыполнимое; даже если бы Громкий-и-Шумный был крепко связан, и ему бы заткнули рот кляпом, а меня привели бы в состояние непреходящего бешенства на всех Громких-и-Шумных, в лучшем случае я бы сумел только высказать ему все, что я думаю. На словах. Однажды одна особенно наглая муха вывела меня из себя, и я попытался пристукнуть ее газетой, но добился только того, что она стала жужжать еще громче. Мне до сих пор жалко тех нескольких муравьев, которых я случайно раздавил в песчаном карьере в Маргейте, когда мне было одиннадцать.

Однако следует доверять этим темным тайникам души. О, эти темные тайники души!

– Ну так бы сразу и сказал, – сказал Громкий-и-Шумный, возвращая стул на место. Что лишний раз подтверждает следующее наблюдение: если с первого взгляда вполне очевидно, что что-то должно произойти, это еще не значит, что оно непременно произойдет. Иногда ты выпрыгиваешь из окна и летишь по воздуху. Я всегда выступал против трусости и за отвагу, но эти понятия почему-то оказывались несколько неадекватными, когда мне приходилось иметь дело с людьми крупнее меня, одной комплекции со мной и теми, кто мельче меня, но кто имеет дурную склонность подвергать меня физическому воздействию.

Чуть позже, когда Громкий-и-Шумный ушел к своему столику, я заметил, как он показал на меня пальцем и сказал своему собеседнику:

– Ты с ним поосторожнее. Он убийца. Хладнокровный убийца.

Потом ко мне подошел какой-то мужик и спросил, не хочу ли я выпить. Вот краткий отчет о художественном обмане за следующую неделю:



ОБРАЗ, ТЕМА, ГОНОРАР (таблица #2)