С тихим ужасом я обнаружил, что вновь оказался перед выбором, и с

удивлением поймал себя на мысли, что во мне заговорила склонность к

уединенной, скромной жизни, неспешным размышлениям – к тому, что явно не

входит в меню ресторана «У Одиль»; давно похороненный Эдди вдруг

сделал попытку восстать из гроба.

Юпп молчал, словно лишившись дара речи; он выпил больше обычного,

колючий, цепкий взгляд его затуманился. Впервые с момента нашего знакомства

я видел, что настороженное выражение, застывшее в его зрачках, вдруг

исчезло, вывесив табличку «Не беспокоить». Он потягивал вино -

клянусь, лучшее из всех, которые ему доводилось пробовать, – совершенно не

вникая во вкус.

Я же все никак не мог выбросить из головы историю одного египетского

вора, Аменкау, который, позаимствовав в чьей-то усыпальнице кое-какие

изделия из драгметаллов, отдал толику серебра писцу Ошефитемвусу за кувшин

вина и еще толику – Пенементенахту за бочонок меда. И они устроили

празднество, радуясь тому, сколь удачно удалось им спрятать концы в воду.

«Мы пришли с вином в дом надсмотрщика над рабами и влили в вино две

меры меда и пили его». Все эти трогательные подробности известны нам

из судебного приговора, вынесенного свыше трех тысяч лет назад. Бедняги

допустили лишь одну – но роковую – ошибку: стали сорить деньгами на людях.

Совсем как мы; надумай полиция прошвырнуться по дорогим ресторанам, где люди

швыряют деньгами...



 Где я допустил в жизни ошибку 1000.1

– Меня еще никто так не целовал, – прошептала Зоя.

Я и поныне признателен Хеопсу за постройку великой пирамиды: пусть

заниматься любовью на камнях жестковато – это было незабываемо. И дело вовсе

не в том, что любовным ложем нам стало самое величественное сооружение в

подлунном мире... Иные вещи мы никогда не знаем наверняка, но, готов

клясться всеми святыми, то был лучший момент в моей жизни. А когда я сполз с

пирамиды вниз, все полетело под откос.

Ночь была холодна, звезды завистливо щурились, глядя на нас, но – вся

вселенная служила нам одеялом. Зоя, чьей специализацией была египтология,

больше всего радовалась именно месту нашего свидания. Что до меня – у меня

были кое-какие оговорки на этот счет, но, в конце концов, пирамида – не

флагшток, с нее не так просто упасть. Когда мы разомкнули объятия, я точно

знал (будто меня надо было в этом убеждать!): ответы на все загадки

мироздания заключены в книге формата 170 х 85 х 80 х 85, что-то египетское,

читать, как брайлевский шрифт, руками. Над нами сиял пламенный столп,

уходящий во тьму – если столп может ходить, – творение более величественное

и более причастное вечности, чем наш каменный матрас. Это пламя, огненным

венцом брызнувшее вверх над площадкой, венчающей пирамиду, научило меня:

протяженность пространства заполнена мраком и холодом, которых в нем слишком

много, тепло же, что согревает нас, исходит не от солнц, но от сгустка

пламени, обтянутого кожей.



Предавая бумаге то, о чем я не напишу

От того, что ответ столь прост и лежит на поверхности, впору прийти в

полнейшее, позорнейшее замешательство. Что-то подобное утверждали и отцы

пустынники, однако их речи всегда наводили на нас скуку – кому интересно

знать правду. Вот выверните ее наизнанку, скажите задом наперед, переведите

на какой-нибудь сраный иностранный язык: юлбюл, юлбюл, юлбюл. Сокровище,

которое не украдешь.

О нет, обрести его нелегко. Иже и сохранить.

Единый сущ Господь. Единый и многоликий. Там, на вершине пирамиды, я

сжимал в руках совершенство – как оно есть. Я был достаточно молод, чтобы в

груди у меня работал силовой генератор, но достаточно стар, чтобы не

обманываться на сей счет. Мы спустились к Нилу – сидели и смотрели, как

зигзагами бежит рябь по воде.

Я был без ума от того, как Зоя стопит машину (я никогда не видел, чтобы

кто-нибудь столь элегантно отставлял большой палец). Без ума от того, как

она стоит в очереди за билетами в кино. Без ума от Зои, положившей на лицо

косметику. Без ума от Зои без грима. Я могу продолжать до бесконечности.

Единственное в ней, что не вызвало моего восторженного одобрения, – это

признание, что она больше не хочет меня видеть, сделанное недели через две

после нашего возвращения в Кембридж.

– Из философов выходят хорошие любовники, но паршивые мужья, – сказала

тогда она.

Это было шуткой.

– Ты слишком молод. И ты – из породы добряков, а не из породы тех, за

кого выходят замуж.

На этот раз она не шутила. Она была на два месяца меня старше.

Моя специализация – наука о знании, о доведении мысли до остроты

разящей стали, но спросите меня, как же вышло, что я сижу в каком-то кабаке

в Драгиньяне, с пьяным в дым инвалидом, а она – в Корнуолле с двумя детьми,

и с трудом вспоминает мой голос всякий раз, как я звоню ей, через год на

третий, – и я отвечу: без понятия. Не то чтобы у нас вышла какая-то роковая

ссора, или я совершил ошибку, или случилась размолвка.

Зоя была седьмой дочерью седьмой дочери. Бедная семья из Салфорда.

Полная противоположность мне, непрактичному, единственному ребенку. Она -

упрямая. Собранная. Мои мольбы и призывы – глаза в глаза, письменно и по

телефону – просто отправлялись в архив. Для нее все это было уже архаикой.

Куда большей, чем история древности.

Та поездка в Ист-Энд была моей последней попыткой штурма. Я – поистине

невероятным образом – раздобыл ее новый адрес. Но когда я добрался до нужной

улицы, во всем районе отключили электричество. Передо мной на многие мили

вперед простиралась зона абсолютного затемнения. Я не мог прочесть названия

улиц, не мог рассмотреть номера домов. С полчаса я блуждал во мраке, после

чего направился в паб в освещенной части города. На следующее утро полиция,

высадив дверь, тщетно пыталась достучаться до моего оцепеневшего сознания.

Вот так-то. Да здравству... Короче: здравствуй, жизнь, раз так тебя и

разэтак! Что же – я любил ее больше, чем можно любить? Или я просто

чувствительный слизняк, пустое место, ноль без палочки?

Когда патологоанатом вскроет мое сердце, что найдет он там – портрет

Зои.



Драгиньян 1.3

– Да, но где же Жослин? – в который раз задал вопрос Юпп.

Она опаздывала уже на два часа, и это смущало тем больше, что, как

правило, она появлялась, овеянная шелестом той минуты, на которую была

назначена встреча. Я уже начал беспокоиться, не произошло ли с Жослин чего

недоброго, а также беспокоиться (правда, в значительно меньшей степени), не

пришла ли она к выводу, что ей и так хватает в жизни борьбы с хаосом, чтобы

усугублять это еще и присутствием ходячего источника бардака по имени Эдди.

Общаясь с женщинами, я обычно не могу отделаться от ощущения, что они

принимают меня за кого-то другого – намного более интересного, стильного и

веселого человека, – и вот сейчас у них раскроются глаза, они увидят, кто я

есть на самом-то деле.

Юпп, весь ужин пребывавший в состоянии какой-то покорной апатии, вдруг

оживился, услышав, как за соседним столиком кто-то обронил, что после

сегодняшнего полицейским впору пожертвовать свою зарплату в пользу

какого-нибудь детского приюта. Юпп выставил всей компании выпивку за свой

счет.

Мы выкатились из ресторана в ночь: двое, вероятно, самых ужратых, самых

эрудированных и самых везучих грабителей в этом секторе Галактики.



 Исход из ресторана: еврейское счастье

Охотно соглашаюсь: пищеварению отнюдь не идет на пользу, когда вы мирно

шествуете к стоянке, где оставили машину, а навстречу вам из темноты вдруг

выскакивает комиссар полиции – особенно если именно вам этот комиссар обязан

тем, что возглавил список тех полицейских всех времен и народов, на которых,

заходясь от хохота, показывают пальцем на улице, если именно его карьеру вы

втоптали в грязь, ославив беднягу на всю страну, и именно в его квартире не

так давно вы учинили погром...

Воистину – зрелище, которое мне менее всего хотелось бы видеть. Хуже

может быть только (a) созерцание Фелерстоуна, на котором гроздьями висят

жрицы любви всех мастей и оттенков кожи, пышущие к тому же юностью и

здоровьем, и (b) вид неожиданно перекрывающей обзор слоновьей задницы,

владелец которой твердо вознамерился присесть именно там, где я имел

несчастье встать. И все же нечто во мне радостно воспрянуло: оказывается,

усилия наших стражей правопорядка не совсем безнадежны...

В сознании мелькнула мысль: а может, начисто отрицать, будто мы имеем

отношение к Банде Философов, – но мысль эта быстренько испарилась. Он знал.

И мы знали, что он знал. Мы знали, что он знал (возведите это знание в куб).

Судя по всему, речь на случай нашей поимки он еще не подготовил. Мы не

услышали даже общепринятого: «Вы арестованы». Он просто

воззрился на нас – его аж перекосило от гнева. Язык был бессилен предложить

что-нибудь достаточно выразительное для обуревавших его чувств.

Учитывая, сколь часто в нашем мире кого-нибудь убивают, удивительно,

как до сих пор никому не пришло в голову обессмертить этот взгляд,

запечатлев его на коробках с патронами. Однако не припомню, чтобы я видел

этот взгляд на полотнах великих мастеров. На этот раз я не ошибался:

человек, вплотную подошедший к черте, за которой убийство, и впрямь с

нетерпением ждет, когда же он сможет убить ближнего.

– Как, разве вы не должны сейчас писать объяснительный рапорт, – вместо

того чтобы ошиваться около ресторана, удостоившегося у Мишле трех звездочек?

– спросил Юпп, разыгрывая искреннее удивление.

Глядя на наливающееся яростью лицо комиссара Версини (ярость просто

переполняла этот скудельный сосуд), я осознал, что наши биографии (если их

таки включат в издательские планы) пришли к точке, где будущие биографы

могут перевести дух, расслабиться и спуститься в забегаловку внизу

пропустить по стаканчику. Здесь можно было ставить финальную точку.

– Мне кажется, на суде этот факт прозвучит не в вашу пользу, – ерничал

Юбер.

Я напрягся: если бы Корсиканец пристрелил нас сейчас на месте, он был

бы прав, тысячу раз прав, и его бы оправдали, но, честно говоря, мне

хотелось надеяться, что он не сделает этого. Бесконечно преклоняясь перед

бесстрашием Юппа – бесстрашием в чистом виде, – я не мог отрешиться от

подозрения, что на данный момент оное качество вряд ли способствует

долголетию. Я ведь знал: Юпп не обманывал меня, когда говорил: что угодно,

только не тюрьма! Полагаю, он решил: шутить – так до конца.

Версини произнес:

– Надо бы было остаться. Дел – куча. Все полицейские – в моем звании и

выше – позвонили мне сегодня, чтобы сообщить, какой я кретин. Можно было бы

остаться и подождать приказа об увольнении. – Речь его была медленной и

какой-то рваной, казалось, он только сегодня научился говорить

по-французски. – Но я ушел. Решил, что было бы неплохо пойти перекусить в

каком-нибудь тихом местечке. И кого я там вижу – моих спасителей.

Что ж, достойно аплодисментов: доверяйте нутру, этому учил еще Лао Цзы.

Однако по большому счету меня занимало иное. В сознании сцепились не на

жизнь, а на смерть две мысли: что было бы забавней – получить лет по сто

тюремного заключения или же пулю в лоб.

– Можно мне сказать две вещи? – поинтересовался Юпп.

Его слова вызвали эффект, подобный сходу лавины в горах, – ненависть

вдруг схлынула с лица Версини: комиссар решил не стрелять.

– Во-первых, если вы еще не доперли своим умом: ваш фургон был сегодня

обоссан. Ближе к вечеру. Так вот – обоссал его я.

– А во-вторых?

Корсиканца ситуация начинала все больше забавлять. На губах появилась

улыбка – такая бывает у людей, когда они снимаются на память с теми, кого в

любой момент могут снять пулей. Время будто расслоилось. Я видел, как на

дальний конец стоянки въезжает автомобиль, точь-в-точь похожий на машину

Жослин.

А так как мне вовсе не улыбалось все же получить перфорацию по всему

телу, то в голову закралась мысль – хорошо бы это была Жослин. Если бы это

была Жослин, тихонько выходящая из машины. Жослин, тихонько выходящая из

машины и на цыпочках подходящая к Корсиканцу. Жослин, тихонько выходящая из

машины и на цыпочках подходящая к Корсиканцу, сжимая в руке наспех сделанную

«укладочку» – из тех, которые учил ее делать Юпп

(«Наличные в чулке – всегда к вашим услугам», – объяснял он,

показывая убойный эффект, который может произвести стопка монет, обернутая

чулком), Жослин, тихонько выходящая из машины и на цыпочках подходящая к

Корсиканцу, сжимая в руке наспех сделанную «укладочку» из тех,

которые ее учил делать Юпп, и увесистым ударом в висок укладывающая

Корсиканца на землю.

Я тужился, что было сил, напрягая все мускулы воли – лишь бы помочь

этой идее родиться в мир. Еще я зациклился на мысли, что главное – не дать

Корсиканцу отвлечься, но, как всегда бывает, когда нужно говорить без

умолку, я мог выдавить из себя только какие-то нечленораздельные звуки.

Единственная фраза, крутившаяся у меня на языке, была: «Ну что, теперь

ты главный говнюк в этой стране?»

– Ну что, – произнес Юбер, – ты теперь главный говнюк в стране?

Я видел: Жослин вышла из машины и шла к нам, но слишком большое

расстояние отделяло ее от Корсиканца, чтобы «укладочка»

мелькнула в «Указателе слов» к нашей с Юппом биографии.



Удача

Не сказал бы, что удача обходит нас стороной. Вовсе нет – просто мы не

умеем поймать ее за хвост.

Вмешательство Жослин не понадобилось. Мы-то было подумали, что ярость

Корсиканца отбушевала и, сделав в воздухе ручкой, отлетела прочь, оставив

комиссара Версини в том игривом настроении, которое бывает у палача перед

казнью. Не тут-то было. Новый приступ гнева смешал Корсиканцу все карты. Не

удержись он и нажми на спусковой крючок – все было бы иначе. Но комиссар не

мог отказать себе в удовольствии произнести что-то вроде надгробного слова.

Только вот душившее комиссара бешенство мешало ему говорить. С тем же

успехом можно пытаться упросить протиснуться через угольное ушко

взбесившуюся зебру, страдающую от ожирения. Корсиканцу не суждено было

поставить многозначительное свинцовое многоточие в конце нашей с Юппом

биографии, потому как...

Он лишь булькнул что-то невнятное – и, разом утратив всю свою

элегантность, грохнулся ниц, облапив оставшуюся к тому равнодушной землю.

– Ну, я же говорил: мы неуязвимы, – пожал плечами Юпп, тыкая носком

ботинка безвольное Корсиканцево тело, распластавшееся у наших ног. В голосе

напарника не было и намека на удивление. – Судьба даже пеленки нам стирать

готова.

Комиссар полиции, грохнувшийся в обморок, – была в этом какая-то

нелепость. Сердечный приступ? Эпилепсия? Присмотревшись, мы обнаружили, что

Версини все же дышит. Как младенец. Юпп был даже разочарован – он-то уже

готов был выступить в роли спасителя Корсиканца, прильнув к устам бедняги с

«поцелуем жизни».

Вывалившаяся из ресторана супружеская пара предложила помощь. «Не

надо, сейчас все будет в порядке», – пообещал доброхотам Юпп. Жослин,

ворчливо оправдываясь – у нее спустили два колеса, – направилась к дверям

ресторана, чтобы ее образ не потревожил, паче чаяния, и без того

подвергшееся стрессу сознание комиссара Версини, которого мы, подхватив под

мышки, волоком тащили к нашей машине. Наконец, погрузившись, мы тронулись в

путь.

Искры, плясавшие в глазах Юппа, погасли. На всякий случай мы сковали

Версини его же наручниками, причем Юпп вздохнул: жаль, мы вышли из игры, а

то бы пойти на дело с револьвером месье комиссара – этот жест оценили бы по

достоинству. «А было бы здорово: раздеть копа, написать у него на

спине какую-нибудь убойную цитатку по-гречески и выбросить из машины у

дверей полицейского участка». Однако даже по голосу Юппа было слышно,

что он вовсе не собирается приводить эту идею в исполнение.

Вместо этого он обнял Версини: потрясенный нарисованной картиной, тот

совсем забился в угол. «Прости, – покаялся Юпп. – Не хотел тебя

обижать. Чем бы мы без тебя были? Ты у нас – третий в команде. Хочешь,

подарочек тебе купим?»

Юпп настоял, чтобы я ехал к морю. Версини, судя по его виду, напрягся,

но особо не дергался: поди, рассудил про себя, что, желай мы его прикончить,

комиссарский прах уже давно валялся бы в пыли где-нибудь подле злосчастного

ресторана, а так – какую бы подлянку мы ни замыслили, это уже не скажется на

его будущей карьере зоотехника, продавца газет или что там еще может ему

светить в будущем. Я не стал спрашивать Юппа, что у него на уме, в данный

момент мое дело было просто крутить баранку, а шестеренки судьбы – они

крутились сами по себе.

Мы остановились и пешком отправились куда-то во тьму. Оказалось, что мы

находимся на скалистом обрыве, и похоже, судьба готова была и дальше нам

попустительствовать: мы так и не сорвались в пропасть, хотя наш игривый

флирт ножкой с мокрыми булыжниками во тьме вполне мог к тому привести.

– Мы до вас доберемся, – процедил Версини, впрочем, чисто механически.

Похоже, он просто был сейчас не в состоянии найти более оригинальную тему

для беседы. По-своему, в его словах была доля истины: рано или поздно ты

оказываешься в ловушке – если только не приготовил себе посадочную площадку

где-нибудь в джунглях или если твоей порочности не хватило на то, чтобы

встать у кормила власти и самому править страной.

– Да? – заинтересовался Юпп. – Интересно, чем же тогда объяснить, что

мы – на свободе?

– Вам везет. Только и всего.