— Вы мне уже обещали.
— Пожалуйста…
Вивиана встала и подошла к окну. Прошла минута. Бесконечно долгая минута. Потом она снова повернулась к Джульетте:
— Даю вам еще один шанс. Но клянусь, что это в последний раз.
16
Канненберг ждал ее в своем кабинете. В отличие от приемной это была светлая комната с современной меблировкой, которую только подчеркивал бросавшийся в глаза беспорядок на письменном столе. Диссонировал с окружающей обстановкой только сам Николаус Канненберг, сидевший за этим самым столом на одном из новейших «лечебных» стульев без спинки. Глядя на него, можно было не сомневаться: как только ему понадобится тот или иной документ, он безошибочно выудит его из нужной стопки — одной из множества, высившихся на его столе.
Джульетта позвонила ему утром, до разговора с Вивианой. Сейчас было уже почти восемь вечера. Она очень устала на репетиции. Но все же сгорала от любопытства и с нетерпением ожидала встречи — настолько, что сама буквально заставила адвоката встретиться с ней в тот же день.
Он оказался очень крупным, абсолютно лысым мужчиной и из-за этого, возможно, выглядел старше своих лет. Его жесты напомнили Джульетте движения баскетболиста — сильные и одновременно неуклюжие, как будто он не понимал, что делать со своими длинными руками, когда поблизости нет мяча. Несколько раз он снимал круглые роговые очки и протирал их платком, который доставал из нагрудного кармана рубашки. У него был мягкий голос. Может быть, даже слишком мягкий.
— Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились прийти сегодня же, — начал он.
— Я все равно работаю до семи, — сказала она.
— Вы живете в Берлине?
— Да.
— Учитесь?
— Нет. Работаю в Театре немецкой оперы. Я танцовщица.
Его лицо просветлело.
— Балерина?
— Да.
— Здорово. Повторите, пожалуйста, как ваше имя?
— Баттин. Джульетта Баттин.
— Я мог видеть его в программках? Погодите-погодите. «Праздник цветов в Генцано». Незадолго до Рождества. Или я ошибаюсь?
— Нет. Я в этом театре совсем недавно. Всего полгода назад окончила школу.
— Но вы знаете Марину Фрэнсис?
— Да, конечно.
— Замечательная балерина, правда? Я видел ее в «Ромео и Джульетте». Просто фантастика.
— Я передам. Ей будет приятно.
Он испытующе посмотрел на нее, потом снова уселся на свой странный стул и сцепил пальцы рук.
— Что ж, госпожа Баттин, вы интересуетесь делом Дамиана Альсины. Могу я узнать почему?
— Я была в очень хороших отношениях с господином Альсиной. Незадолго до его смерти я узнала, что он…
— Смерти?
— Да, он погиб в результате несчастного случая.
— Когда? — встревожился адвокат.
— Пятого декабря прошлого года. В Буэнос-Айресе.
Она в общих чертах описала обстоятельства гибели Дамиана. Казалось, ее собеседник в шоке. Но держит себя в руках.
— Этого не может быть… Как ужасно! — Он уставился на стол прямо перед собой и принялся перекладывать с места на место какие-то бумажки. — У вас были близкие отношения… я имею в виду…
— Да, — ответила Джульетта на непроизнесенную часть вопроса. Адвокат казался ей странным, но почему-то вызывал доверие. И если она хочет что-то от него узнать, придется прямо ответить на его вопросы. Она открыла сумочку и вытащила газетные вырезки, присланные Линдсей.
— Вы понимаете по-испански?
Он кивнул.
— Вот. Возьмите.
Он проглядел вырезки и пробежал глазами статью.
— Вы были в Буэнос-Айресе, когда это случилось?
Она кивнула и спросила:
— А вы ничего не знали?
— Нет… — Снова переплетя пальцы рук, он поставил локти на стол. Потом, глубоко вздохнув, уставился на фотографии места происшествия. — Действительно ужасно, — серьезно сказал он. — А я уже начал спрашивать себя, почему он не объявляется…
Он замолчал, схватился за телефон, передумал и снова положил трубку. Потом встал.
— Простите, пожалуйста. Вернусь через минуту. Или вы торопитесь?
— Нет. У меня есть время. Если вы хотите спокойно поговорить по телефону, я могу выйти.
— Нет-нет, располагайтесь, как вам удобно. Я сейчас вернусь. — С этими словами он, прихватив газетные вырезки, вышел в соседнюю комнату и закрыл за собой дверь.
17
Джульетта устремила ищущий взгляд на гору документов и книг, высившуюся у него на письменном столе. Потом прошлась вдоль книжных полок, изучая названия. «Права человека». «Международная амнистия, ежегодные доклады». «Латинская Америка: новости». «ООН: доклады». Возле двери висел стенд с вырезками из газет, заметками и фотографиями. На одной из них Канненберг был запечатлен рядом с пожилой женщиной в белом шарфике, улыбавшейся в камеру. На заднем плане Джульетта узнала здание Национального конгресса в Буэнос-Айресе. Адвокат смотрел в его сторону. Потом заметила ту же фотографию на одной из газетных вырезок, вывешенных на стенде. Она пробежала глазами статью и прочитала подпись: Эбе Бонафини, президент Союза матерей Пласа-де-Майо, с Николаусом Канненбергом, Берлин. В статье рассказывалось о рабочем визите адвоката в Аргентину в рамках инициативы Немецкого союза юристов, пытающегося выяснить судьбу немецких граждан, исчезнувших в Аргентине во время военной диктатуры. Ниже приводился список имен: Йекель, Кеглер-Круг, Крамер, Людден, Меллер, Ортман… Ортман? Она прочитала всю справку целиком. Ортман, Федерико. Родился 24 апреля I960. Школьник. Неужели сын Ортмана? И он исчез? Джульетта прочитала весь список. Большинство исчезнувших 1955 года рождения. Она пробежала глазами краткие справки: студентка, рабочий, врач, учительница в школе глухонемых, школьница, рабочий. Все пропали между 1976 и 1979 годами. В самом конце стояло: Кеземан, Элизабет — убита 24 мая 1977 года.
Джульетта снова села. Ей стало нехорошо. Исчезнувшие граждане Германии? Нет, она вообще ничего не понимает. Что общего у немцев с военной диктатурой в Аргентине? Все, что она узнала в течение последних суток, теперь казалось еще более запутанным. Она задумалась. Дамиан что-то поручил этому адвокату. Но расскажет ли он ей, в чем, собственно, дело?
Она старалась рассуждать просто и ясно, но с какой бы стороны ни подступала к анализу сложившейся ситуации, в голове тут же рождались какие-то сумасшедшие теории. Что искал Дамиан в Берлине? Почему ничего ей не сказал? Неужели это имеет отношение к ее отцу? Может быть, Конрад Лоэсс ошибается? Отец был вовсе не на Кубе, а в Аргентине? Может, ГДР каким-то образом принимала участие в тамошнем военном перевороте? И поэтому там исчезали немцы? Или отец сначала был на Кубе, а потом отправился в Аргентину?
Она запуталась в своих мыслях. Что за бред! Воображение может далеко завести. Американцы инсценировали переворот в Чили. Это знают все. Чтобы помешать распространению коммунизма. Но что происходило в Аргентине? Джульетта сдалась. Она ничего не знает об этой стране. По-прежнему ничего. Почему военное правительство убивало гражданских лиц, в том числе школьников и рабочих? Это абсурдно, просто не укладывается в голове.
Канненберг вернулся и возвратил ей вырезки. Для себя он сделал копии и теперь положил их рядом на стол.
— Если верить газетам, Дамиан Альсина совершил самоубийство. — Голос его стал еще тише. — Когда вы с ним виделись в последний раз?
— За несколько часов до несчастного случая, — ответила Джульетта.
— Вы не могли бы рассказать об этом поподробнее?
— Могла бы, господин Канненберг. Поэтому я и пришла. Но ведь и вы могли бы мне объяснить, чего хотел от вас господин Альсина. Согласитесь, довольно странно, что аргентинскому танцору понадобился вдруг берлинский адвокат, так ведь?
— К сожалению, я не могу вам этого сказать.
— Но при этом ожидаете, что я вам расскажу про господина Альсину?
Это явно спутало его карты, но он постарался взять себя в руки и переиграть ситуацию.
— В нынешних обстоятельствах ваш рассказ очень помог бы нам и тому делу, которое поручил мне господин Альсина. Но, конечно, вы можете поступить так, как сочтете нужным.
Джульетта откинулась на стуле.
— У вас ведь много подобных случаев, верно? Я видела фотографию там, на стенде… и список пропавших граждан Германии. Что, собственно, связывает Германию с аргентинской военной диктатурой?
— Гораздо больше, чем вы думаете. Но это довольно сложная история. Я представляю интересы нескольких германских семей, чьи дети были схвачены и убиты во время диктатуры. Я в самом деле не могу говорить об этом. Попытайтесь меня понять, госпожа Баттин. Вы бы очень помогли мне, если бы рассказали, какие события в Буэнос-Айресе предшествовали самоубийству господина Альсины. Вы долго пробыли там с ним? Вам известно, с кем он поддерживал отношения?
— Нет. Я встретилась с ним за день до несчастного случая в аэропорту. При странных обстоятельствах.
— Что за обстоятельства?
Она знала, что задавать прямые вопросы не очень умно, но не могла сдержаться.
— Почему вы не говорите, чего хотел от вас Дамиан? Он ведь прервал с вами контакт. Вас даже не проинформировали о несчастном случае. Как я могу быть уверена, что в его интересах сообщить вам о том, что происходило в Буэнос-Айресе?
Адвокат покачал головой и поднялся.
— Мне жаль, госпожа Баттин. Я понимаю ваше любопытство. Но думаю, нам лучше прямо сейчас закончить разговор. Я провожу вас.
Джульетта не двинулась с места, продолжая смотреть на него. Он и не может вести себя иначе. Он не знает ее. Но где-то здесь спрятаны ответы на все мучающие ее вопросы. Или по крайней мере на многие из них. Узнав их, она сама найдет остальные. Канненбергу тоже, очевидно, не хватает информации. Зачем иначе он так настойчиво просил ее о встрече? Наверное, она знает что-то такое, что может его заинтересовать. Может, предложить ему информацию? Нужно рискнуть.
— Я пришла, чтобы дать показания, — сказала она. — Вам даже неинтересно узнать, по какому поводу?
— В сложившихся обстоятельствах неинтересно. — Он уже стоял возле двери.
— Даже если я скажу вам, где найти Маркуса Лоэсса?
Канненберг медленно повернулся к ней, словно хотел что-то произнести.
Но только открыл рот и тут же закрыл его снова.
Джульетта встала, испугавшись собственной дерзости. Во что она ввязалась? Где конец этой истории? Адвокат был в шоке и вернулся к жизни лишь тогда, когда она уже прошла мимо и оказалась в приемной. Он поднял руку.
— Минуточку. Подождите, пожалуйста, — серьезно сказал он, пытаясь удержать ее. — Кто вы?
Но Джульетта не ответила и побежала к выходу.
Тяжело дыша, она бежала вниз. Волны дурноты накатывали на нее после пережитого шока. Грудь сдавило так, что она едва могла дышать. Великий Боже, значит, это правда!
Дамиан разыскивал ее отца!
И поэтому приехал в Берлин!
Но почему?
Почему?
18
В эту ночь она почти не спала.
Только во время тренировки ей на некоторое время удалось обо всем забыть. Она одновременно и нервничала, и ощущала некоторое облегчение. День премьеры приближался. Танцовщицы и танцоры, участвующие в спектакле, постепенно превращались в единый организм. Роли распределены окончательно. Теперь они действительно репетировали спектакль. Вивиана Дерби присутствовала на первом прогоне и после выступления Джульетты ободряюще кивнула ей. Хеерт сиял. В пятницу после репетиции он попросил Джульетту задержаться: хочет, мол, кое-что с ней обсудить.
Но тоска не исчезла. Во время репетиций она стояла порой с краю с безучастным видом, потеряв всякое представление о том, что происходит вокруг. И немного пришла в себя, только когда в обед к ней подсела Марина Фрэнсис, которая хотела с ней поболтать. Джульетта по-настоящему восхищалась ею — и тем, как она повела себя после ссоры с Хеертом, как аплодировала молодой конкурентке; все это подтверждало, что она действительно благородный человек. Джульетте было гораздо легче от сознания, что Марина ничего против нее не имеет, даже хочет сблизиться с ней. Через несколько столиков от них сидела Энска, не сводившая с них глаз.
К половине восьмого зал постепенно опустел. В коридоре толпились артисты, которым только что наложили грим: в тот вечер давали «Золушку». Хеерт шел по коридору, потягивая через соломинку кока-колу из бумажного стаканчика. Он кивнул Джульетте, они вместе вошли в репетиционный зал и закрыли дверь.
— Ты уже переоделась? — спросил он с непонятным раздражением.
Потом начал говорить о музыке Пьяццолы. Ему хотелось знать, что она думает о ней. Джульетта не знала, что сказать.
— Несколько дней назад я видел, как ты танцуешь «Эскуало», — признался он наконец. — Откуда ты знаешь эту вещь?
От смущения Джульетта чертила ногой на паркете воображаемый круг.
— Приятель танцевал, — наконец выдавила она.
— Можешь показать мне еще раз? — попросил он.
— Прямо сейчас?
— Не хочешь? Ты что, устала?
Джульетта пожала плечами.
— Это импровизация, — сказала она.
— Именно поэтому, — настаивал он.
Она колебалась. Хеерт с любопытством смотрел на нее.
— Объясни мне, что это за музыка.
Она с удивлением посмотрела на него.
— Я серьезно. Я уже несколько раз ставил этот тангобалет, но когда танцуешь ты, получается совсем иначе.
Она покраснела, уставившись в пол.
— Не будь дурочкой, Джульетта. Откуда это у тебя? Кто тебе показал?
— Просто чувство. Не могу объяснить.
Она пошла в раздевалку, чтобы переодеться. Когда вернулась, уже звучали первые такты. Хеерт переключил на начало, и Джульетта стала танцевать. Скользила по залу. Перевоплотилась в Дамиана.
Голландец сел на корточки и не отрываясь следил за ее движениями. Она чувствовала, что имеет над ним власть. Он был словно околдован и одновременно раздражен — потому что не мог постичь источник ее выразительности. Она чувствовала: он ищет объяснения в ее движениях, в положении рук, в легком наклоне при движении вперед, выгнутой слегка спине. Но ведь дело не в этом. Не только в этом. Все это лишь внешнее выражение чего-то совсем другого — ее непереводимого постоянного диалога с Дамианом. И она знала, что ни одно танго Бекманна не сравнится с этой импровизацией. Она развернулась на месте, ступни скользнули одна о другую. Он так ничего и не понял. Она осталась внутри себя. Ей нечего показывать. Только одиночество. Печаль. Отчаяние. И все же…
Когда она закончила, Хеерт молчал. Джульетта тяжело дышала, грудь вздымалась, она поставила руки на бедра и смотрела мимо него на проигрыватель, который уже начал играть следующий трек. Хеерт опять переключил музыку и попытался сам исполнить «Эскуало». Попросил ее показать начало шаг за шагом. Она выполнила просьбу. Объяснила, что он делает неправильно.
— В движениях не должно быть гордости, — сказала она. — Наоборот, какая-то вялость, подавленность, тяжесть.
Она рассказала ему об атмосфере в милонгах Буэнос-Айреса. О безрадостных лицах, исполненных молчаливого отчаяния.
— Не понимаю, — сказал он с раздражением. — Как ты к этому пришла? Танго — это страсть, темперамент, похоть. Первый танец, когда мужчина и женщина публично обнимаются.
— Да, и обнимаются тоже, — возразила она. — Но это лишь самое первое объятие — то, которое ни к чему не ведет.
Она помолчала, глядя в сторону. Потом добавила:
— Танго рождается из отчаяния и заканчивается им. Подготовка к тому, что никогда не случится, воспоминание о том, чего никогда не было.
Хеерт смотрел на нее с удивлением. Джульетта отвела глаза. Неловкая пауза показалась ей бесконечной.
— Что ты делала в Буэнос-Айресе? — спросил он наконец.
— Я не хотела бы об этом говорить.
Она села на пол и принялась развязывать ленты балетных туфель.
Хеерт сел рядом.
— Знаешь, что ты сейчас танцевала?
Она покачала головой.
— Танго Джульетты.
Она ничего не сказала.
— Мне очень жаль, что Джон не может это увидеть, — продолжал он.
Ей стало неловко.
— Ты хорошо знал его?
— Да. Можно сказать и так. «Танго-сюита» была его главным произведением. Он был одержим им. Мог говорить об этом ночи напролет. Про Пьяццолу. Про весь этот ужас в Аргентине. И о том, что хочет из этого сделать.
Джульетта внутренне сжалась. Но вопрос уже сорвался у нее с языка:
— Что ты имеешь в виду?
— Когда я вижу, как ты танцуешь, мне кажется, я снова слышу рассказы Джона об аргентинском терроре. О насилии и о порожденном им ужасе. Это есть в музыке. Но другие танцоры этого не чувствуют. Только когда ты танцуешь.
Джульетта встала. Хеерт смотрел на нее снизу вверх. Потом тоже встал и сказал:
— Давай выпьем чего-нибудь в буфете? Или ты торопишься?
Насилие. Террор. Аргентина.
Эти слова пробудили в ней таинственный отклик.
— Сейчас быстро приму душ и приду. До скорого.
— Что будешь пить?
— Яблочный сок.
19
Прежде чем спуститься в буфет, Джульетта позвонила домой и прослушала сообщения на автоответчике. Один звонок был от Канненберга. Адвокат настойчиво просил ее перезвонить, даже если она вернется поздно.
Он снял трубку после второго гудка.
— Канненберг.
— Джульетта Баттин.
— Госпожа Баттин, рад, что вы позвонили.
Голос выдавал некоторое замешательство. Очевидно, их последняя встреча спутала ему карты.
— Простите, что я так повела себя во время нашей встречи, — начала она, — но…
Он перебил ее:
— Я все понимаю. Госпожа Баттин, я хотел попросить вас прийти ко мне еще раз. Мы могли бы встретиться завтра?
Она колебалась.
— Завтра у меня напряженный день. Репетиции.
— Как, даже в субботу?
— Да.
— Ненадолго. Вечером? Часов в восемь?
Она нервничала. Сама мысль о том, чтобы вновь оказаться напротив этого человека, отвечать на его вопросы, вызывала у нее неприятное чувство. Зачем ему эта встреча? Из-за Маркуса Лоэсса? Ее охватило необъяснимое неприятное предчувствие.
— Хорошо, я приду, — быстро сказала она, положила трубку и пошла в буфет.
20
Хеерт поднялся, когда она подошла к столику. Джульетте было странно сидеть с ним вдвоем. Он, похоже, это заметил и постарался снять напряжение.
— Надеюсь, тебе не так уж неприятно выпить со мной стаканчик, — дружелюбно сказал он.
Она скинула пальто и положила на стул.
— Отнюдь. Спасибо за сок.
— Репутацию твою я все равно уже испортил, — пошутил он. — Хочешь есть?
Она отпила из своего стакана.
— Нет. Совершенно не хочу.
И снова отпила сока. Он испытующе смотрел на нее.
— Как тебе в Берлине? — спросила она.
— Замечательно. Все, кроме бюрократов в театре.
— А откуда ты приехал?
— Из Неймегена.
Вдруг проявился его голландский акцент. До этого он говорил на чистейшем немецком. Он сделал глоток пива. Джульетта недоумевала, что ему от нее нужно. Но тут он снова заговорил:
— Я изучил «Танго-сюиту» вдоль и поперек, ставил его уже двадцать три раза. Но, похоже, всегда остается чему учиться.
— Неужели этот балет такой старый?
— Джон написал его в семьдесят восьмом году. Посвятил своему аргентинскому другу, танцору, убитому во время военной диктатуры.
Джульетта наморщила лоб.
— Убитому? Кем?
— Правительством. Как и тысячи других.
Джульетта немного помолчала. Она вспомнила список в кабинете Канненберга.
— Я этого просто не понимаю, — сказала она наконец. — Что же там такое было, в этой стране?
— Война, — сухо проговорил Хеерт. — Но одна из сторон была безоружной.
— Какая?
— Профсоюзы. Журналисты, студенты. Простые граждане, которые хотели изменить невыносимые условия жизни.
— И друг Джона Бекманна был из-за этого убит?
— Его поймали с запрещенной литературой. Коммунистической.
Джульетта недоверчиво покачала головой.
— Убит? Из-за книжек?
Все это не укладывалось у нее в голове.
— Он ехал домой, его автобус был остановлен военными для проверки. Пассажирам велели выйти. Солдаты перевернули автобус вверх дном и обнаружили пакет с запрещенными книгами. Маркс, Энгельс, Фрейд, Райх. То, что тогда читали.
— Зачем же носить с собой эти книги, если они запрещены?
— Именно потому, что они запрещены. Люди хотели вынести их из дома. Одни их сжигали, другие где-нибудь закапывали.
— И что дальше?
— Солдаты спросили, чей это пакет. Никто не признался, и они пригрозили убивать одного за другим всех пассажиров, пока не объявится владелец. Поставили водителя на колени и приставили винтовку к его затылку. От страха он начал всхлипывать. Тогда вперед выступила молодая женщина, возможно, студентка, и сказала, что это ее пакет. Ее тут же взяли под стражу. Потом всех обыскали. Наверное, у друга Джона Бекманна при себе тоже оказалось что-то, пробудившее их подозрения. Во всяком случае, его тоже арестовали и больше его никто никогда не видел. Он исчез.
Он помолчал и добавил:
— Это был совершенно безумный режим. Даже «Маленький принц» стоял в списке запрещенных книг.
— Неужели?
— Ну да. Книга, подрывающая основы. В Аргентине убивали людей просто за то, что они носят очки, или даже за то, что их адрес оказался в записной книжке человека, который носит очки. Люди исчезали, потому что кто-то, не выдержав пыток, называл их имена, чтобы пытка наконец прекратилась. Скверной ситуация была и до путча семьдесят шестого года. Страна стояла на пороге гражданской войны. Но то, что началось потом, вообще невозможно себе представить. Бекманн следил за событиями. Этот танцор был его хорошим другом. Он страшно переживал его исчезновение. Мы все растерялись, осознав, что там происходит. Устраивали марши протеста. Писали письма. Но они там казались словно заколдованными. Никто не хотел ничего против них предпринимать. А теперь все забыто. Поэтому никто и не понимает политического подтекста этого балета. Групповая сцена вначале… эта музыка… когда я слышу ее, всегда вспоминаю о той девушке и водителе автобуса. Я ставил эту вещь во многих театрах, но ни разу ни один критик не высказал даже тени понимания, о чем, собственно, речь. Танцоры, конечно, тоже не понимают. Вы все слишком молоды. Вы не можете этого помнить.
Джульетта перебила его:
— Почему же ты ничего не объясняешь? Чтобы мы хоть что-то поняли?
Хеерт махнул рукой.
— Раньше я так и делал. Но это в прошлом, Джульетта. Я вырос в другие времена. Я тоже был танцором, да. Но тогда мы хотели изменить мир к лучшему, а не только условия своего контракта. А сейчас? Сейчас тебя просто поднимут на смех, если ты попытаешься соединить искусство и политику. Для большинства я всего лишь представитель неудачников шестидесятников.
— Ну хотя бы мне расскажи. Мне правда хочется знать, почему Бекманн создал этот балет.
Он с сомнением посмотрел на нее.
— Тебе известно что-нибудь о возвращении Перона?
— Нет. К сожалению.
Он отпил пива, ненадолго задумавшись. Потом покачал головой, словно споря с самим собой, но все же заговорил:
— Перон пришел к власти в тысяча девятьсот сорок третьем году в результате переворота и прибег к помощи профсоюзов, чтобы завоевать поддержку народа. Предстал эдаким социальным благотворителем: строил дома отдыха для рабочих, дарил семьям трудящихся швейные машинки и так далее. Одновременно формировал полицейское министерство, создавал тайную службу и давил на корню оппозицию. На самом деле он сам заложил предпосылки для последующего террора. В пятьдесят пятом году его отстранили от власти и отправили в ссылку в Испанию. В Аргентине одно военное правительство сменяло другое, но никто не мог разрешить внутренних противоречий.
— Каких противоречий?
— Все тех же. Между богатыми и бедными. Не было действующей демократии, а значит, никакого сколько-нибудь справедливого распределения. Аргентина оставалась колонией. Да так это и есть до сих пор. Другие страны следят, чтобы тут ничего не изменилось.
— Какие страны?
— США, Франция, Англия, Германия — все индустриальные страны. И путь всегда один и тот же: покупают элиту, приобретая взамен право неограниченно эксплуатировать коренное население. И если население готово бороться с режимом, элита немедленно получает оружие, чтобы удержать его в узде.
— Как-то слишком просто, — сказала Джульетта. Хеерт раздраженно мотнул головой, но взял себя в руки.
— Джульетта, несправедливость, царящая на Земле, настолько вопиюща, что даже не очень прогрессивно настроенная Католическая церковь стала протестовать против нее — правда, без заметного успеха. А в семидесятые всякая разумная дискуссия полностью исключалась. В Латинской Америке шла война.
— Ты это уже говорил. Поясни.
— Всякое требование социальной справедливости немедленно выставлялось проявлением коммунизма. Кем? Индустриальными государствами. США, а вслед за ними и Европа, рассматривали любое движение за социальные права как попытку коммунистического переворота. При этом американцы, естественно, не хотели второго Вьетнама. Они изменили стратегию. Вместо того чтобы посылать войска, они послали военных советников и инсценировали государственный переворот. Это называлось Low Intensity Warfare
178. Целенаправленный террор против всего, что хотя бы отдаленно отдавало левизной. Нельзя забывать и о тогдашней геополитической ситуации. Мозги были затуманены «холодной войной». В Германии дело обстояло почти так же. Когда ты родилась?
— В тысяча девятьсот семьдесят девятом.
— Да. Ты этого не застала. Семидесятые годы. Поляризованный мир. Было два лагеря. Восток и Запад. Все, что хоть чем-то напоминало коммунизм, объявлялось злом.
Он остановился, чтобы помассировать виски. Джульетта наблюдала за ним с удивлением. До сих пор она совершенно неправильно воспринимала его. Но прежде чем она успела додумать мысль до конца, он снова заговорил:
— В семьдесят третьем году выборы в Аргентине выиграл сторонник Перона, который и организовал его возвращение. Народ чтил Перона едва ли не как святого. Все идентифицировали себя с ним — левые, правые и, конечно, военные. Еще прежде чем Перон ступил на аргентинскую землю, в аэропорту произошла перестрелка между представителями разных политических сил. Двести убитых. Самолет совершил вынужденную посадку в другом аэропорту. Но это так, для полноты картины. Перон, вернувшись, объявил себя правым. Левые чувствовали себя преданными и ответили террористическими ударами. Перон предоставил свободу пресловутой тайной службе, называемой «Три А». Слышала об этом?
— Нет.
— Антикоммунистический альянс Аргентины. Государственная команда убийц. И хотя «Три А» работали под эгидой государства, их методы мало чем отличались от методов террористов, с которыми они боролись. В городе по рукам ходили списки приговоренных к смерти. Кто составлял их — неизвестно. Типографии только печатали. Многим уважаемым людям — по большей части руководителям профсоюзов, журналистам, профессорам и юристам, узнавшим из этих листовок, что государство не будет препятствовать их уничто-жению, оставалось либо сломя голову удирать из страны, либо смириться с тем, что в один прекрасный день за ними придут, арестуют и убьют.
— И дело доходило до тех самых ужасных убийств, когда исчезали невиновные?
— Нет. Это началось позже. Пока мы говорим еще о «нормальном» времени, если понятие «норма» вообще применимо к данному случаю. Между государственными и оппозиционными террористами велась необъявленная война. В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году Перон умер. Власть перешла к его третьей жене, Изабелите, очень слабой в политическом отношении. К тому же на нее возлагали непомерные надежды. Она довела страну до внутриполитического и экономического кризиса. Инфляция достигла семисот процентов в год. К тому же власть в соседних Чили и Парагвае тем временем перешла к военным. И теперь это был только вопрос времени, когда именно то же самое произойдет в Аргентине. Двадцать четвертого марта семьдесят шестого года Изабелиту отстранили от власти и заключили под стражу. Началась так называемая «грязная война».
Он замолчал, глубоко вздохнул и отпил немного пива. В буфете было жарко. Они уже остались одни. Видимо, кто-то забыл закрыть большую стальную дверь за кулисами, потому что издалека до них вдруг донеслась пара тактов «Золушки». Всего несколько секунд, но рассказ Хеерта показался Джульетте еще таинственнее и ужаснее.
— Жертвами последующего беспримерного, прекрасно организованного торжества насилия, продлившегося более трех лет, стали от двадцати пяти до тридцати тысяч человек: их арестовывали, пытали, убивали, а тела сбрасывали в ямы или выкидывали в море из самолетов. Таких же людей, как мы с тобой. Исчезали даже подростки и дети.
Хеерт замолчал. Джульетта неподвижным взглядом смотрела в пол.
— Еще соку? — спросил он.
Она кивнула. Он ненадолго исчез, а вернувшись, положил на стол пакетик арахиса.
— Ты, конечно, удивлен, что я совсем ничего не знаю обо всех этих ужасных вещах, верно?
— Нет. Совершенно не удивлен. Спроси кого угодно из немцев, что связано в его восприятии с Аргентиной в семьдесят восьмом году, девять из десяти ответят: там проходил чемпионат мира по футболу. А то, что в это самое время тысячи ни в чем не повинных людей сидели в разбросанных по всему Буэнос-Айресу концлагерях и подвергались пыткам, никого уже не интересует. Как и тогда не интересовало, хотя все об этом знали. Ну, хоть у Франции хватило порядочности бойкотировать чемпионат мира. Другим странам, по-видимому, было совершенно безразлично, что придется играть в футбол в непосредственной близости от концлагерей. Рабское послушание по отношению к США, поддержка их внешней политики. Когда советские войска вторглись в Афганистан, Олимпийские игры в Москве они бойкотировали. И почти в это же время страна с патологически жестокой диктатурой запросто становится организатором международных дружеских матчей и даже мирового чемпионата. Нет, Джульетта, меня абсолютно не удивляет, что ты ничего об этом не слышала. — Он пристально посмотрел на нее и добавил: — Что меня удивляет, так это то, как ты танцуешь.
Она отвела глаза. Хеерт выудил из пакетика несколько орешков и отправил их в рот. Потом спросил:
— Ты сама придумала хореографию «Эскуало»?
Она покачала головой.
— Кто же тогда?
— Зачем тебе это знать?
Он пожал плечами.
— Потому что это гениально. Потому что это именно то, чего искал Джон. Но он так и не нашел адекватной формы для своего гнева и своей боли. С «Танго-сюитой» для него было связано самое страшное, момент истины. Максимум того, что может выдержать человек, серьезно относящийся к действительности. «Эскуало» — нечто большее. Но все это в себя включает. Насилие. Отчаяние. Адский хохот тех, кто смотрит издалека и ничего не предпринимает, чтобы помочь. Эта вещь перерастает свое время. Тот, кто создавал этот танец, кто бы он ни был, сумел прожить в себе это страшное время и подняться над ним.
Джульетта покачала головой.
— Хореограф — один аргентинский танцор, погибший в прошлом году в Буэнос-Айресе.
Хеерт был удивлен этим внезапным сообщением и отвел глаза.
— Он был чуть старше меня, — добавила она, поднимаясь и пожимая ему руку. — Спасибо за твой рассказ… А сейчас мне пора.
Он молча кивнул.
21
Субботняя репетиция прошла без происшествий. Хотя Хеерт казался несколько раздраженным. Возможно, впрочем, из-за того, что Мэгги Коулер потратила свой последний день в театре на то, чтобы напоследок основательно попортить ему нервы. Дошло до того, что во время прогона во второй половине дня Хеерт просто исчез, оставив группу под присмотром Мэгги и Терезы. Джульетта исполнила оба сольных номера. Правда, пользуясь отсутствием Хеерта, танцевала спорные места как можно менее вызывающе. Все равно ведь Мэгги не будет на премьере. Зачем же ее провоцировать? Джульетта исполнила «Либертанго» более или менее в соответствии с хореографией Бекманна, сведя к минимуму элементы танго. Хотя сама при этом с каждым шагом все сильнее ощущала несоответствие между музыкой и движениями: чувствовала, что подразумевается под теми или иными фигурами, но и понимала их полную чужеродность — словно они из какого-то другого мира.
И это был не ее мир.
22
Когда вечером она наконец дошла до Фазаненштрассе, сыпал снежок.
Она поднялась по шаткой лестнице на третий этаж, сняла шапку и шарф и только после этого позвонила в дверь.
Канненберг открыл ей, помог снять пальто и аккуратно повесил его на плечики. Почему-то было понятно, что такое поведение для него нехарактерно.
Потом они сели на те же стулья, что и два дня назад. Канненберг подал чай, дымившийся уже в чашках на деревянном подносе рядом с компьютером. В его теперешней предупредительности сквозило что-то трогательное. Он вел себя предельно дружелюбно, спросил, как дела у нее на работе, и, казалось, изо всех сил старался избегать истинного повода сегодняшней встречи. И даже когда наконец заговорил о Дамиане, начал издалека:
— Вы познакомились с Дамианом Альсиной по танцевальным делам?
— И да и нет, — ответила Джульетта, обрисовав в общих чертах свою первую встречу с Дамианом в «Хамелеоне».
— Жаль. Он не сказал мне, что будет здесь выступать. Я бы с удовольствием посмотрел.
— Когда он впервые появился у вас?
— В январе прошлого года.
— А по какому поводу?
Он замолчал. Похоже, ему до сих пор претила необходимость сообщить ей какие-то факты.
— Господин Канненберг, два дня назад я пришла к вам, чтобы рассказать все, что мне известно. Но я сделаю это только в том случае, если вы, в свою очередь, поможете мне разобраться в причинах его самоубийства.
Адвокат посмотрел на нее с грустью.
— В Уголовном кодексе такое поведение называется давлением на адвоката, — произнес он.
Джульетта помрачнела. Все бессмысленно. Да и зачем ей все это? В этой истории куда ни плюнь — только тайны или же обстоятельства, о которых никому не положено знать. Почему? Она открыла сумочку и вытащила паспорт.
— Мой друг покончил жизнь самоубийством… — произнесла она и запнулась, — …и я хочу знать почему. — Она умоляюще посмотрела на него. — Неужели вам это непонятно?
Канненберг смущенно отвел взгляд.
— Пожалуйста, помогите мне. Вот мой паспорт. Я подпишу любое обязательство хранить тайну. Только, пожалуйста, скажите, почему Дамиан покончил с собой. Вам ведь это известно или?.. Прошу вас…
— Но я не знаю, почему он покончил жизнь самоубийством, — сказал адвокат. — Хорошо, кое-что я вам объясню. Но вы должны пообещать мне, что никому ничего не расскажете, договорились?
Джульетта кивнула.
— И тогда вы сообщите, где находится Маркус Лоэсс?
Она колебалась. Господи, что все-таки может связывать Дамиана с ее отцом? Где искать эту связь? Она должна все узнать.
— Да, — тихо сказала она. — Обещаю.
— Хорошо. Начнем.
Он нажал кнопку на телефонном аппарате у себя на столе, направил книзу абажур настольной лампы и налил себе чаю.
— Вам известно что-нибудь о недавней истории Аргентины?