Гравицкий Алексей

Мой добрый Маг

Алексей Гравицкий (Нечто)

Мой добрый Маг

(сказка для мальчиков и девочек от 8 до 80 лет)

Я оторвался от книжки и поднял глаза. Он сидел напротив. Мужичок неопределенного возраста с тонкими складками морщин, следами некоторой пропитости на лице.

Недельная щетина, непокорные пепельные волосы, торчащие в разные стороны и лишь спереди попавшие под два-три небрежных взмаха расчески. Вытертая до безобразия джинсовая куртка, с дырой на правом рукаве в районе локтя. И глаза.

Теплые, мягко-серые, лучистые. Они светились изнутри то грустью, то радостью, но оторваться от них было невозможно.

Я смотрел на него, смотрел не отрываясь.

А он щедро раздаривал свет своих глаз и необыкновенно мягкие для подобного забулдыги слова женщине, что сидела напротив и ее кошке, что смотрела на мир московского метро из тесной сумки, и еще кому-то сидящему рядом.

Проехав две остановки он встал и вышел, а поезд повез меня дальше. И все. Я не знаю, кто он, как его зовут. Я понятия не имею, куда и зачем он ехал. Я никогда не видел его до того, и никогда не увижу после. Но этот рассказ я посвящаю ему.

1.

Никитка мечтал об этом брелочке больше месяца. Он увидел его в витрине универмага и сразу же загорелся. Первая надежда была на маму, однако она не оправдалась:

- Мам, а мам.

- Ну что тебе еще?

- Пойдем покажу, я там такую штуку видел замечательную. Ты мне купишь?

- Какую еще штуку? Мало у тебя всяких штук?

- Нет, такая нужная вещь... Вон, посмотри! - Никитка ткнул пальцем в витрину. Мама недовольно изучила груду копеечных пластмассовых брелочков, разложенных под толстым стеклом витрины.

- И что тебе здесь нужно?

- Вот это, - мальчик ткнул пальчиком в стекло.

- И зачем оно тебе, - скривилась мама.

- Ну как же ты не понимаешь, вот на это колечко вешают ключи, а...

- Это я понимаю, но у тебя же ключи и так на колечке.

- Да, но так они могут потеряться, - Никитка решил пойти на хитрость. А если они будут с этой штукой, то она в кармане запутается, и я ключи не потеряю.

- Перестань говорить глупости! Не нужна тебе эта ерунда. Идем, мы сюда не за этим пришли.

Никитка не мог понять почему мама назвала глупостью такую хитроумную идею, да и не хотел этого понимать. Ему было горько до слез. Как же так, ведь ему нужна эта вещь, нужна больше всего на свете. Он без нее жить не может, а мама не понимает. Он хотел объяснить, но мама не стала его слушать. Она купила какую-то вазочку и была страшно довольна. Но ему-то от этой вазочки не холодно и не жарко, только лишний повод получить нагоняй, если заигравшись заденет ее и грохнет на пол.

Вернувшись домой Никитка долго думал, как заполучить заветный брелок. В маленькой головке рождались хитроумные планы, но все они были отброшены из-за не совсем возможного применения в реальной жизни. Наконец остался один самый тяжелый и самый долгий, но вместе с тем и самый верный способ.

Никитка решил сам купить себе брелок. Денег у него не было, но он ежедневно получал на завтрак и решил откладывать.

Однако не завтракать вовсе у восьмилетнего мальчика не получилось, поэтому он лишил себя чая. Да и оставаться без чая каждый день было непросто. Поэтому прошел месяц, прежде чем Никитка смог накопить заветную сумму.

В тот день у него было пять уроков, и мама об этом знала. Пришлось придумать дежурство по классу. Целый час был в запасе у Никитки для того, чтобы добежать до магазина, купить брелок и вернуться домой. Целый час! Но после последнего урока учительница остановила его, сунула в руки швабру и сказала, что сегодня его дежурство. Никитка готов был расплакаться от огорчения, но вместо этого решил, что быстро вымыть пол будет разумнее, чем спорить с учительницей. С таким остервенением он еще никогда не махал шваброй.

Через тридцать семь минут после окончания уроков он оказался в магазине. С трудом протиснулся Никитка сквозь толпу огромных мужчин и женщин, что нависли над витриной.

Дотянувшись до стекла он протянул деньги и попросил:

- Тетенька, дайте мне вот этот брелок, - детский пальчик старательно выискал нужное и ткнулся в стекло.

- В кассу, - безразлично каркнула тетенька.

С замиранием сердца Никитка протиснулся сквозь заграждение из тел и юркнул к кассе. Через пятнадцать минут, отстояв очередь, пробравшись через толпу и выждав долгие секунды, в которые продавщица изучала чек и рылась в коробке с брелочками, Никитка стал обладателем драгоценной финтифлюшки. Радость хлестала через край. Никитка пулей вылетел из магазина и побежал домой. Однако добежав до первого двора, он вытащил из кармана брелок и стал разглядывать, а еще через два десятка шагов он вытащил из другого кармана ключи. Надо было спешить домой, но и перевесить ключи с невзрачного колечка на сверкающее кольцо с брелочком хотелось страшно.

Никитка стянул ключ с колечка и перевесил его на новое, полюбовался. Затем на новое кольцо перекочевал еще один ключ, потом третий и четвертый. Никитка зажал брелок в кулаке, второй рукой он размахнулся, чтобы забросить подальше в кусты свое старое колечко и в этот самый момент под ноги ему попалась колдобина. Никитка споткнулся, потерял равновесие и упал. Руки его рефлекторно уперлись в асфальт, старое колечко упало рядом, а новое вместе с брелочком и ключами полетело вперед и скрылось в щели между асфальтом дороги и бордюрным камнем.

Никитка поднялся, отряхнулся, поплевал на руки, морщась стер грязь с ободранных ладошек о штаны и огляделся в поисках ключей. Старое кольцо лежало рядом, Никитка зло поддел его ногой. Новое полетело вперед, Никитка посмотрел в том направлении и похолодел. Из глубокой узкой щели в асфальте ему довольно приветливо сверкнули в солнечных лучах его собственные ключи. Никитка подошел к дырке, опустился на корточки и осторожно протянул руку. Ключи поблескивали, будто приглашали вытащить их наружу, но даже тонкие детские пальчики не смогли протиснуться через изгибы глубокого коридора уходящего неизвестно куда.

Что было делать? Никитка сел и бессильно заплакал, тихо утирая слезинки рукавом. Так просидел он несколько минут, потом поднялся и пошел размазывая слезы по щекам грязными руками. Куда идти? Что делать? У кого просить помощи? Никитка перешел на бег и вдруг остановился распластавшись по мягкой неизвестно откуда взявшейся стене.

- Так твою разэдак!

Никитка задрал голову, посмотрел на высоченного дядьку, которому с разбегу ткнулся в живот.

- Извините, - пролепетал Никитка.

- Ты чо, шкет? Соображаешь головой-то своей? - мужик пыхнул перегаром.

Никитка испугался и дернулся, пытаясь обогнуть мужика, но тот поймал его за плечо и вернул обратно.

- Не-ет, обожди. Ты чего это на людей средь бела дня налетаешь? Мозги дома забыл? Так я тебя сейчас поучу.

Огроменная ручища ухватила Никитку, пальцы больно вцепились, вывернули тонкое детское ухо. Никитка хотел вскрикнуть, но в глазах потемнело от боли, когда другая рука ухватила его второе ухо и непомерная сила оторвала мальчика от земли.

- Эй, человече! Отпусти ребенка.

Никитка краем глаза увидел подходящего старика.

- Отвали.

- Ребенка отпусти.

- Не отпущу, - уперся мужик. - будет знать, как на людев кидаться.

- Он ведь извинился.

Мужик побагровел, опустил Никитку на землю, но продолжал крепко держать его за плечо:

- Слушай, топай-ка ты отсюда, а то и тебе ухи пооткручу.

- Ну попробуй, - усмехнулся Никиткин заступник.

Мужик заревел, отпихнул Никитку, да так, что мальчик грохнулся на землю, и бросился на старика. Никиткин заступник был раза в два поменьше мужика, но каким-то чудесным образом остановил его, подхватил за шкирку и отшвырнул на пару метров.

- Ты, гадюка, детей не смей обижать.

Мужик с ужасом смотрел на старика, а тот снова схватил его за шиворот, поставил на ноги, развернул и отвесил хорошего пинка под зад, после чего повернулся к Никитке. Только теперь мальчик смог разглядеть его как следует. Он был не высок, неопределенного возраста: вроде не молодой, но и стариком его не назовешь. По лицу разбегались тонкие морщинки, подбородок зарос неряшливой недельной щетиной, голову увенчивали растопыренные во все стороны волосы. Расчески они явно не знали, только спереди попали под два-три взмаха гребешка, да и то так, для приличия. Одет он был в вытертую джинсовую куртку. Когда-то эта куртка имела светло-голубой цвет, теперь же приобрела заношенный оттенок.

Никиткин спаситель смотрел на него мягкими, тепло-серыми глазами, взгляд которых ласкал как лучик утреннего солнца, аккуратно заглядывающий в окошко. Никитка смотрел ему в глаза и не мог оторваться. Заступник подошел к Никитке и протянул руку:

- Давай, поднимайся.

Никитка поднялся, пробормотал смущенно потупив глаза:

- Спасибо Вам.

- Да не стоит. И давай ты не будешь говорить мне \"вы\". Тебя как зовут?

- Никита.

- Ну вот, давай на \"ты\", Никита. Меня зовут Постоянным.

Никитка даже не удивился странному имени, его поразило другое:

- Как же так? Я же не могу говорить человеку, который старше меня \"ты\"?

- Почему? - искренне удивился его новый знакомец.

- Потому что старшим надо говорить \"вы\".

- Глупости! \"Вы\" надо говорить тому, кого уважаешь. А уважать человека только за то, что он прожил на свете больше тебя, согласись, глупо. Что же до уважения, то... Ты меня уважаешь? - Никитка кивнул. - И я тебя тоже уважаю. Мы это оба знаем, так что давай перейдем на \"ты\", так удобнее. Хорошо?

- Хорошо. А почему имя такое странное? - все-таки спросил Никитка.

- Чье? Мое? Да просто я Маг, и имя у меня, как у Мага.

Никитка открыл рот и уставился на Постоянного, а тот, будто не замечая продолжал щебетать:

- Вообще я не люблю имен, но представляться людям Магом... Не поймут, поэтому я представляюсь своим именем, хоть оно и странно. А потом, если мне нравится человек, то говорю, что я Маг. Давай ты будешь называть меня Магом?

Никитка понял, что обращаются к нему, но сказать ничего не мог.

- Это что, шутка такая? - выдавил наконец мальчик.

- Какая шутка? Я серьезно говорю.

Думаешь как я здесь оказался? Почувствовал, что нужен мальчику и хлоп вот он я. Я всегда прихожу на помощь маленьким мальчикам и девочкам, когда у них беда, вот тебе помог, теперь... - Маг запнулся.

Никитка стоял рядом, но это был совсем не тот мальчик, что минуту назад. Глазенки его намокли, губы дрожали, на лице было столько страдания, что Маг вздрогнул. А Никитка просто вспомнил про свою беду, и не видя выхода готов был разреветься на месте. И слезы тихонько потекли по мальчишечьим щекам.

- Ты плачешь, малыш? Что случилось?

- Ключ-чии, - всхлипнул Никитка. - Ключи под землю провалились, а я достать не могу, а...

Мальчик завсхлипывал чаще и Маг уже не смог понять, что пытается сказать ему Никитка.

- Где провалились? Пойдем.

Никитка, утирая слезы, пошел через двор, а Маг послушно поковылял за ним. Когда они дошли до злосчастного бордюра, Никитка молча ткнул пальцем. Маг подошел ближе, наклонился и поднес руку к щели в асфальте. Солнышко победно сверкнуло в металле ключей, которые сами собой прыгнули Магу в руку. Постоянный разогнулся и протянул Никитке ключи:

- На, и не теряй больше.

- Спасибо, - просиял Никитка. И эта улыбка значила для Мага куда больше, чем заученное с детства слово благодарности.

2.

- Ну куда ты пойдешь? - увещевал Никитка поднимаясь по лестнице. Он уже привык к тому, что с этим человеком можно совершенно спокойно говорить на равных. - Сейчас мы пообедаем, я тебя с мамой познакомлю, а вечером папа придет.

- Может я все-таки пойду? - поинтересовался Маг.

- Ну... ну, - Никитка остановился, повернулся к Магу и выпалил все, что вертелось в голове: - Не уходи, пожалуйста. Мне так не хочется с тобой расставаться.

Ну куда он мог уйти после этих слов? Маг вздохнул и пошлепал по лестнице.

- А почему мы идем пешком? - спросил Маг, когда они добрались до четвертого этажа. - У вас что, лифта нет?

- Лифт есть, только он не работает.

- И долго еще идти?

- Нет, не очень, - просапел Никитка. - Мы на десятом живем.

Маг остановился как вкопанный:

- Э нет, я так не согласен. Пойдем.

Они вышли к лифту. Маг нажал кнопку вызова, но та естественно не сработала. Тогда он распластался по двери лифта и зашептал что-то неразборчивое себе под нос. Каково же было удивление Никитки, когда лифт натужно загудел и поехал.

- Это как? - не понял Никитка.

- Очень просто, идем.

Мамы дома не было. Зато была сердитая записка:

\"Меня срочно вызвали на работу. Буду вечером. Обед на плите. Где тебя носит? Когда приду, у нас с тобой будет серьезный разговор.

Мама.\"

Решад Нури Гюнтекин

Но Никитка не очень расстроился. Они пообедали, потом мальчик сел за уроки, а Маг задремал в кресле.

1944

Никитка не стал его будить, он только очень удивился, когда Васька, их кот, который не любил чужих и всегда прятался под диван, если в дом входил посторонний, вылез из своего укрытия и устроился на коленях у Мага.

Мельница

3.



Перевод М.М.Малышева

В половине шестого Никитка закончил с уроками, а в шесть в замочной скважине заерзал ключ.



Никитка вышел в коридор, Светлана Петровна как раз надевала тапочки.



- Ага, пришел. И где ты был, позволь узнать?



- Здравствуй, мама.

I. ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ



- Привет-привет. Так что скажешь?



- Я убирался, - честно сказал Никитка.

Уездный казначей Джевдет-эфенди вскочил и испуганно закричал:

— Господа! Землетрясение!..

- Ага, два часа?

Оборвалась мелодия чифтетелли, смолкли звуки скрипки-каманчи, замерли струны уда, и перестал отбивать такт маленький барабан-дарбук — только тарелки араба Зивера ещё гудели в наступившей тишине. Старый араб сидел, согнувшись, у ног музыкантов и с отсутствующим видом вскидывал свои тарелки, пока кто-то не схватил его за руку и не остановил…

- Нет, потом я пошел домой, а по дороге...

Веселье было в самом разгаре. Девушка-болгарка уже сбросила шитый золотом чепкен [1], а потом согласилась снять и прозрачную кофточку. Обнажённым плечом она прижалась к груди Омер-бея и осторожно, чтобы не смыть краску с губ, пила коньяк с десертной ложки, которую держал перед ней хозяин дома. Девушка приготовилась снова начать свой танец и легонько перебирала пальцами, унизанными колокольчиками.

- Кто у нас? - перебила его Светлана Петровна, разглядывая большие драные кроссовки.

— Какое землетрясение?! Почудилось, что ли, господину казначею? — роптали недовольные гости. — Может, он ещё расскажет нам сказку про быка, держащего на рогах землю?.. Дом трясется от грохота тарелок араба Зивера!..

- Маг, - просто ответил мальчик.

Возглас Джевдета-эфенди тем не менее вызвал панику, только не среди гостей, а среди многочисленных обитательниц этого дома, толпившихся в прилегающем к гостиной тёмном коридоре, чтобы сквозь щели в дверях поглазеть на веселье. В коридоре раньше было тихо, так как в страхе перед Омер-беем женщины не то что шептаться, даже шевелиться боялись. Теперь же оттуда доносились сдавленные крики, стоны и глухой топот, будто и впрямь произошло землетрясение.

Светлана Петровна ожидала любого ответа, но только не такого, она задохнулась, закашлялась и долго смотрела на сына:

Казначей Джевдет-эфенди, к слову сказать, был пренеприятной личностью. Среди гостей он выделялся высоким ростом, сутулостью и худобой. На черепе и лице его не росло ни единого волоса (последствия ужасного колтуна), глаза скрывали большие черные очки. Широкие, обтянутые желтой глянцевой кожей скулы, тонкие бесцветные губы, впалые щеки, не желающие умещаться во (рту зубы и, наконец, костистые, узкие плечи и длинные безвольные руки дополняли его сходство со скелетом.

Джевдет-эфенди слыл ужасным формалистом, а уезд, где он ведал финансами, был бедным-пребедным, поэтому всех просителей он неизменно встречал кислой миной. Эта гримаса не сходила с лица казначея, придавая ему ещё более страдальческий вид.

- Никита, - сказала она, как только смогла что-то сказать. - Давай договоримся, я не буду тебя ругать, но только ты так не шути больше.

Поскольку Джевдет-бей, не обращая ни на кого внимания, все порывался проверить состояние потолка в доме, негодующие гости стали просить каймакама Халиля Хильми-эфенди вмешаться и унять беспокойного казначея.

- Какие шутки? Вон он в комнате сидит. И не кричи, он отдыхает.

Сказать правду, начальник уезда был не совсем согласен с теми, кто начисто отрицал факт землетрясения. Он помнил, как все в нем задрожало при подземном толчке, о котором возвестил казначей. Но… это же ощущение он испытал и тогда, когда девушка-болгарка, исполнявшая чифтетелли, опустилась на колени, перегнулась всем корпусом назад и, чуть не касаясь головой его колен, мелко-мелко затрясла обнаженными плечами… Поди разберись теперь: то ли он испугался подземного толчка, то ли его прошибла дрожь при виде танцующей девушки?

- Так, - заторопилась Светлана Петровна.

- Пошли. Это дядя Миша зашел, да? Дядя Миша?

Господин каймакам принадлежал к категории людей, которые находят огромное удовольствие в бесконечных обсуждениях тех или иных вопросов при условии, что эти вопросы не требуют срочного решения. О, господи! Ну что за наказание — принимать решения даже по самым пустяковым делам. До чего неладно устроен мир: все — от мала до велика — ежедневно, ежечасно, ежеминутно требуют, чтобы он решительно отвечал: «да» или «нет»! Эта необходимость действовать и решать угнетала каймакама все двадцать пять лет, которые он находился на службе. И надо же, чтобы этой ночью, когда он так скромно устроился в своем кресле среди бесшабашного веселья и разгула, когда он был так счастлив, ему опять не давали покоя, просили, чтобы он сказал свое веское слово насчет дурацкого землетрясения, к которому он ни по долгу службы, ни по положению никакого касательства не имел.

Но это был не дядя Миша. В детской комнате в кресле сидел совершенно незнакомый человек. Вид он имел крайне неряшливый: взлохмаченные волосы, недельная щетина, слегка подпитое лицо, замурзанная джинсовая куртка с дырой на правом локте.

Халиль Хильми-эфенди тер платком лицо — он всегда поступал подобным образом в трудную минуту, чтобы выиграть время, — и в нерешительности озирался по сторонам, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Музыканты приготовились играть, как вдруг новый подземный толчок, на этот раз уже ни у кого не вызвавший сомнений, с силой тряхнул дом.

Светлана Петровна замерла с открытым ртом. Незнакомец не пошевелился, зато кот Васька приоткрыл зеленый глаз и, увидев хозяйку, встрепенулся, потянулся и соскочил на пол, скрылся по диваном, видимо в ожидании скорого скандала.

Даже смельчак становится трусом во время землетрясения. Его охватывает животный страх, когда родимая земля, на которой он привык твердо стоять, неожиданно уплывает из-под ног.

- Пойдем! - грозно прошептала Светлана Петровна.

Дом Омер-бея вдруг уподобился груженному скотом кораблю, застигнутому бурей в открытом море. Исчезло все — порядок и благоразумие, стыд и гордость, почтение к старикам, сострадание к женщинам, жалость к детям, — казалось, человек лишился всего человеческого. Испуганное людское стадо с диким ревом, давя друг друга, ринулось к лестнице, точно это был единственный путь к спасению. Халиль Хильми-эфенди оказался в середине стремительного потока. Его толкали со всех сторон, бросали то вперед, то назад, и он, словно борющийся с волнами пловец, отчаянно работал руками и ногами. Внезапно дорогу ему преградил низенький, длинный столик, на каких обычно раскатывают тесто. Каймакам попробовал обогнуть его, но безуспешно. Он хотел податься назад, но приостановившийся на мгновение людской поток ударил его в спину и бросил на стол. Выхода не было — надо брать эту преграду! Но попробуй прыгни, когда под ногами нет опоры. Халиль Хильми-эфенди поднатужился, подскочил, однако чисто взять барьер не сумел: он опустился на противоположный край стола, и доска, точно катапульта, подкинула стоявшую на ней посуду. Каймакам потерял равновесие и рухнул на бегущих впереди людей. Одной рукой он схватился за чье-то плечо, другой вцепился в перила лестницы и сломал их. Налетевшая мгла все поглотила. В ушах гудело, словно издалека слышались крики и стоны… И над всем этим соловьиными трелями звенели колокольчики девушки-болгарки…

Они вышли в коридор, Светлана Петровна погрозила сыну пальцем и с остервенением принялась накручивать номер телефона:

II. КАЙМАКАМ И ЕГО СТРАЖ

- Алле. Лев Борисыча пожалуйста! Алле, Лева? Это я. Ты скоро заканчиваешь? Поторопись. Разберись со своим сыном! Что случилось? Он бомжа в дом приволок! Что? Я не кричу. А мне что делать? Ладно. Хорошо. Давай быстрее.



Каймакам открыл глаза и увидел, что лежит на походной солдатской койке в саду, за зданием уездной управы. Равнину плотно окутал туман, и хотя в небе еще видны были звезды, за грядой дальних гор уже трепетал неясный свет утренней зари.

Светлана Петровна опустила трубку и посмотрела на сына:

Борода Халиля Хильми-эфенди от росы стала влажной, и ему захотелось вытереть ее. Он попробовал высунуть руку из-под байкового одеяла и с ужасом обнаружил, что рука прибинтована к туловищу. Но это было только первой неожиданностью. Далее выяснилось, что ноги его тоже замотаны бинтами, а на голове вместо привычной, натянутой на уши шерстяной шапочки-такке, без которой он не ложился спать даже летом, громоздится невероятное сооружение из марли, наподобие кавука, какой носили когда-то янычары. Тут каймакам не выдержал и жалобно вскрикнул:

- Откуда он взялся? Кто он такой?

— Господи помилуй!..

Этот возглас разбудил жандарма Хуршида, который, охраняя своего господина, спал на циновке, неподалеку от его койки. Хуршид приподнял голову и, хотя в столь ранний час здесь никого другого быть не могло, на всякий случай спросил:

- Мамочка, я же говорю, он Маг. Я из школы шел, а... - Никитка на минуту задумался, как объяснить маме так, чтобы пропустить историю с ключами. - Он... То есть я нечаянно дядю пьяного толкнул, а он мне ухи выкручивать...

— Это вы, бей-эфенди? Затем пошарил рукой около себя, нашел феску, которая свалилась с него во сне, и, надев ее, добавил: — Что случилось, бей?

- Уши, - автоматически поправила Светлана Петровна.

— Это ты мне скажи, что случилось, Хуршид? — произнес каймакам слабым голосом. — Что со мной?

- Уши, - согласился Никитка. - А Маг за меня заступился. И я его в гости пригласил. А еще он лифт починил.

— Да ничего, бей… Ранило вас немножко…

Ответ Хуршида ничего не объяснил каймакаму, он так и не понял, насколько серьезны его раны, потому что даже самые ужасные происшествия Хуршид всегда определял словом «немножко»: «Немножко дом сгорел… Мне немножко зуб вышибли… парни немножко друг друга ножами порезали…»

- Так он лифтер?

Очнувшись, Халиль Хильми-эфенди не ощутил никакой боли, никаких подозрительных покалываний или подергиваний. Еще и еще раз он прислушался к себе, проверяя, не болит ли у него где-нибудь, но ничего, кроме слабости, не почувствовал. Тем не менее шевелиться он не решался, опасаясь, как бы малейшее движение не причинило ему страданий.

- Нет, он Маг. Он двери что-то пошептал, и лифт поехал, - объяснил Никитка.

— А куда я ранен, Хуршид?

— В голову, в руку, в ногу, в шею… и… как бы это получше выразиться… ну, туда, откуда хвост растет…

- Ты меня за дуру держишь? - Светлана Петровна поняла, что ничего не понимает. - Что значит пошептал и поехало? Здесь кто-то из нас с ума сошел? Так все, я звоню в милицию.

Пока жандарм тер висок, припоминая, какие еще части тела оказались поврежденными, каймакам сокрушенно вздохнул и сказал:

- А это еще зачем? - не понял Никитка.

— Да, видно, я и в самом деле немножко ранен, сын мой!

Каймакам уже недели три ночевал в здании уездной управы, так как у него в доме шёл ремонт, и свою семью он отправил на несколько месяцев погостить в Испарту, к тестю.

- Правильно, лучше вызову скорую. Пусть приедут и заберут твоего Мага в \"Кащенко\", или я сама туда попаду.

Хуршид доложил о том, что верхний этаж управы «немножко» попорчен землетрясением, и потому начальник жандармерии распорядился положить господина кай- макама в саду, что раны бея-эфенди перевязал сам господин доктор с помощью аптекаря Ованеса-эфенди. Потом Хуршид рассказал, что председатель городской управы, уездный казначей, попечитель вакуфных заведений, городской инженер и другие господа начальники и чиновники «час, два, а то и три» стояли у койки господина каймакама и разошлись по домам только под самое утро, хотя «у беев и своих забот хватало». Доктор Ариф-бей всю ночь ходил взад-вперед от койки господина каймакама к раненым, которые лежали во дворе мечети Чинили. Доктор был очень огорчен тем, что бей-эфенди никак не желает приходить в себя, и бею-эфенди дали понюхать эликсир Локмана[2]. Сперва он будто «немножко» ожил, но затем снова закрыл глаза и впал в забытье. Когда же при последнем визите доктор услышал, что бей-эфенди храпит, у него «немножко» отлегло от сердца, и он ушел домой, чтобы поспать «час, два, а то и три».

Лифт починил и пошептал! Это ж надо?

— Прикажете, я тотчас разбужу доктора и приведу сюда, — сказал Хуршид.

- На самом деле все было наоборот, - Светлана Петровна похолодела услышав чужой голос. Маг вышел из комнаты потянулся, сладко зевнул. - На самом деле сначала было заклинание, а потом лифт поехал. Наоборот я не умею. Здравствуйте.

Конечно, желательно было бы вызвать доктора и узнать обо всем. Но старый, больной Ариф-бей, наверно, крепко спит — после ночных треволнений он порядком устал.

- Здрасте, - еле слышно пробормотала Светлана Петровна и опустилась на пол.

Халиль Хильми-эфенди так и не решился послать за доктором, который, кстати сказать, тоже был когда-то каймакамом. Не решился не только потому, что ему было жаль будить Ариф-бея, просто он побоялся, как бы тот со сна не наговорил такого, что не обрадуешься! Можно было бы, конечно, вызвать аптекаря Ованеса, но с ним надо держать ухо востро. Ованес-эфенди в свое время проучился года два в медицинском институте и считал себя заправским врачом. Он недолюбливал не только Ариф-бея, перебежавшего ему дорогу, но и всех уездных врачей и никогда не упускал случая позлословить на их счет. А тут еще, как назло, Ариф-бей забраковал выпущенное в прошлом году на рынок лекарство «Газированное слабительное Ованеса» и тем самым нанес аптекарю рану в самое сердце. Если пригласить аптекаря да спросить его, как обстоят дела, он сразу насочинит с три короба или же станет крутить носом, таращить глаза, разводить руками, выражая таким образом свое недоверие к действиям доктора… Нет, уж лучше оставить все как есть, положиться на волю аллаха и ждать до утра.

- Что с вами? Вам помочь? - заинтересовался Маг.

* * *

Хотя у Халиля Хильми-эфенди ничего не болело, чувствовал он себя плохо, во рту пересохло, и он попросил Хуршида дать ему напиться. Однако жандарм сделал серьёзное, даже сердитое лицо и сказал, что раненым ни в коем случае нельзя пить воду.

- Вы кто? - пробормотала Светлана Петровна.

— Да ведь мои раны не такие, с которыми ты привык иметь дело, сын мой, — возразил каймакам и стал подробно объяснять ему разницу.

Но Хуршид не желал ничего слушать, и поколебать его уверенность в правильности единственно признанного им и на всю жизнь усвоенного метода лечения было невозможно. Он качал головой и упорно твердил:

- Я Маг. Вообще меня зовут Постоянный, но я не люблю имен. Зовите меня Магом и давайте перейдем на \"ты\", так удобнее.

— Не могу, бей-эфенди, и не просите… Господа ушли и поручили вас мне. Не желаю я своей головой рисковать…

В конце концов жандарм сжалился и пообещал напоить бея-эфенди горячим чаем, если тот немного потерпит.

- Маг? МАГ!!! - Светлана Петровна подскочила с пола с неизвестно откуда взявшейся силой. - Лифт починил?

Недалеко от койки, около колодца, стоял стол, на котором валялись остатки ночной трапезы: куски хлеба, очистки салата-латука. Дежурившие около каймакама чиновники заставили жандарма вскипятить чай и сбегать на угол за продуктами. Ему пришлось долго стучаться, ожидая, когда хозяин откроет лавку…

Пока Хуршид, набрав хворосту и щепок, хлопотал возле костра, приготавливая чай, Халиль Хильми-эфенди в нетерпении молил его:

- Починил, - спокойно проговорил Маг.

— Да плюнь ты, не жди, чтобы закипела, заваривай так. А лучше, сын мой, дай-ка мне глоток горячей воды — язык совсем к небу присох…

Но Хуршид вновь заартачился: вода, повторял он в какой уже раз, даже если она кипяченая, — все равно вода, и пока в ней не заварен чай, пить ее раненому нельзя. Каймакам, поняв, что тут ни гневом, ни угрозами, ни тем более мольбами не поможешь, смирился и замолчал.

- Что вы мне голову морочите. Какие Маги?

Хуршид все возился у костра, поддерживая пламя. Он шарил вокруг себя в поисках топлива и, приняв привязанную к ножке койки веревку за палку, потянул ее к себе. «Ай!» — вскрикнул каймакам, сделав резкое движение, когда койка вздрогнула и покачнулась. Как ни странно, боли он не почувствовал, хотя минуту назад боялся даже пальцем шевельнуть. Он осмелел, подвигал руками и ногами, осторожно повернулся на правый бок, затем на левый и стал свободной, не примотанной к туловищу рукой робко ощупывать под одеялом ноги, коленные чашки, живот, поясницу, бока… Каймакам даже перещупал себе все ребра, потом вытащил руку из-под одеяла и, водя ладонью по бинтам, освидетельствовал состояние черепа, лба и подбородка. Все, слава богу, оказалось на месте. Правда, кое-где, а именно в локте, коленной чашке и в нижней части позвоночника, — откуда, по выражению Хуршида, «растет хвост», — он ощутил легкую боль. Но ни одно из болевших мест не вызывало особых опасений.

Наконец, после того как он повторил все движения, которые проделывала девушка-болгарка в прошлую незабываемую ночь, то есть потряс плечами, повертел бедрами, согнул и разогнул спину и проверил таким образом подвижность всего тела, — сердце его окончательно успокоилось. И, уже не боясь подняться в постели, каймакам приступил к чаепитию, во время которого учинил Хуршиду вторичный допрос и узнал много нового.

- Могу доказать, - возмутился таким недоверием Постоянный.

Как всегда в ответственный момент, доктор и на этот раз умудрился потерять свои очки. И вот Ариф-бей осматривает и перевязывает раненых, а тем временем с фонарями ищут его очки, шлют людей во все концы: к нему домой, в кофейню, в аптеку.

Очки Ованеса, конечно, доктору не подходят, поэтому он сердится и без умолку бранит аптекаря: «Слушай, коллега, почему все, что у тебя есть, ни к черту не годится?»

- Доказать? Очень хорошо. Вон там, в ванной комнате стоит стиральная машина и не работает. Давайте, валяйте свою магию, а если нет, то я вас выставлю за дверь. Аферист!

Слушая рассказ жандарма, каймакам живо представил себе эту сцену: посреди улицы, при свете фонаря, который держит Хуршид, доктор в очках Ованеса осматривает пострадавших, и каждую обнаруженную царапину, ссадину, синяк, кровоподтек — в общем, все, что вызывает хоть малейшее подозрение, — густо мажет йодом и, обложив ватой, туго-патуго бинтует.

Перед глазами каймакама снова возникла ужасная картина вчерашнего происшествия: теперь ему уже казалось, что, наступив на край доски для раскатки теста, он взвился в воздух, словно подброшенный могучей силой, пролетел над головами бежавших впереди людей и повис на перилах лестницы… «Благодарю тебя, господи, что ты меня спас от докторов!» — пробормотал Халиль Хильми-эфенди.

Маг подмигнул Никитке и пошел в ванную комнату. Светлана Петровна молча смотрела ему в след. Через пять минут из-за двери ванной донеслось сытое урчание стиральной машины.

Выпив чаю и окончательно убедившись, что жизни его не угрожает опасность, каймакам вспомнил о городе, и сердце у него снова тревожно заныло.

— Скажи, Хуршид, а как дела в нашей касабе, много ли раненых?

Маг вышел довольный собой:

— Все хорошо, хвала аллаху! Человек восемь, десять, пятнадцать…

— Погибших?

— Нет, упаси господь. Раненых человек восемь, десять, пятнадцать…

- Стирает, - сообщил он, и Светлана Петровна повалилась на пол без сознания.

Больше Хуршид сообщить ничего не мог, так как всю ночь дежурил при бее-эфенди.

Между прочим, эти «восемь, десять, пятнадцать» раненых, о которых он упомянул, все без исключения были жертвами катастрофы, разразившейся в доме Омер-бея, когда рухнула лестница со всеми сгрудившимися на ней гостями. Кое-кому оказали помощь на месте, другим сделали перевязку во дворе медресе Чинили и отправили по домам, а тех, кто не мог двигаться, уложили тут же в кельях.

4.

— А велики ли разрушения в городе?

Хуршид этого не знал, однако от людей, приходивших справиться о здоровье каймакама, слышал, что кое-какие здания «немного» разрушены.

- Ну что, теперь веришь? - Никитка гордо смотрел то на Мага, то на маму.

Сам Хуршид землетрясения просто не заметил и узнал

о случившемся уже позже, от соседей. Причиной столь странного обстоятельства был один его беспутный родственник, брат жены, — парень неплохой, работяга, за которым водился, однако, грешок: он мог уехать куда-нибудь на заработки на месяц, два, а то и три, получить восемь, пятнадцать монет, а потом прокутить в санджаке эти деньги за три, четыре, пять недель. Пропив все до последнего куруша, он обычно возвращался домой и начинал всячески докучать Хуршиду.

- А что мне еще остается? - Светлана Петровна заметно поуспокоилась. Еще чаю, Пост... Постоянный?

Как раз в ту ночь шурин заявился к Хуршиду пьяный как свинья и поскандалил со своей сестрой. Тут-то и возникла необходимость «немножко» поучить его.

Эта необходимость «немножко» поучить шурина обернулась изрядной потасовкой, и, вполне понятно, о землетрясении Хуршид узнал только от других. Но вместе с тем он так и не мог понять, кто виноват в разгроме, учиненном у него дома, — землетрясение или же шурин, которого нужно было наставить на путь истинный.

- Спасибо. Зовите меня просто Маг.

Итак, Хуршид ничего толком не рассказал Халилю Хильми-эфенди о разрушениях в городе, зато в подробностях доложил о том, что на верхнем этаже уездной управы в коридоре обвалился потолок и куча щебня перегородила путь в канцелярию. Это известие ничуть не удивило каймакама, напротив, даже порадовало. Крыша здания управы уже давно пришла в негодность. За долгие годы дожди и талый снег упорно просачивались через нее и так искусно разрисовали потолок замысловатым узором грязных разводов и подтеков, что он стал похож на карту некоей фантастической планеты с материками и горами, морями и реками. Однако и на таких планетах порой случаются катастрофы (по причинам, одному только богу известным — точно так же, как и нынешнее землетрясение!), поэтому на «карте» постепено происходили изменения: некоторые материки обвалились, кое-какие острова повисли в воздухе, болтаясь на обрывках соломы. Хуршиду уже пришлось как-то в течение нескольких дней отбивать длинным шестом висящие куски штукатурки и протыкать вздутия в тех местах, где потолок грозил рухнуть (для этой операции он каждый раз надевал на голову пожарную каску, присланную в позапрошлом году в качестве образца из Стамбула). А недели две назад в уездной управе случилось происшествие, едва не кончившееся трагически: отвалился сырцовый кирпич и угодил на голову старухе, ожидавшей очереди на прием к кай- макаму. С тех пор по пятницам, в базарные дни, когда крестьяне стекались в город и в канцелярии было особенно много народу, Хуршид усаживался под навесом около двери, ведущей в приемную, и оттуда руководил движением посетителей, указывая им палкой дорогу и изредка покрикивая: «Ну, чего прете, как кабаны, идите по-человечески!» — стараясь тем самым предотвратить возможные неприятности.

Светлана Петровна ничего не ответила, а только нервно хихикнула.

Халиль Хильми-эфенди слушал Хуршида и думал: «Что ж, посмотрим, чем все это кончится… Кто знает, если бы не этот случай, сколько бы еще пришлось ждать, пока утвердят ассигнования на ремонт?..»

- Кстати, Никита. Надо ужин готовить, а еще в магазин сходить за хлебом. И к чаю больше ничего не осталось.

И тут же в голову ему ударила совсем другая мысль. Ведь если бы он не пошел к Омер-бею посмотреть танцы болгарки, а спал бы во время землетрясения в своей комнате, здесь, в управе, то, наверно, — да и не наверно, а непременно! — кинулся бы в коридор, спасаясь от гибели, и… Да, это чистая случайность, это удивительное счастье, что сейчас он возлежит на койке — пусть немного помятый, но живой и здоровый — и любуется великолепным утром, а не покоится хладным трупом под руинами обвалившегося потолка…

III. КАЙМАКАМ И ЕГО СУПРУГА

Сбегай-ка, а то гостя кормить нечем будет.



Каймакам боялся сквозняков и свежего воздуха. Даже летом, в самые жаркие и душные ночи, укладываясь в постель, он предварительно закрывал все окна, надевал на голову такке и повязывал поверх бумазейного халата шерстяной кушак. Если же он забывал надеть шапочку или закрыть окно, то потом несколько дней чихал и кашлял.

- Ну, ужин - это не проблема, - встрепенулся Маг. - А в магазин пойдем все вместе. Прогульнемся.

Такая привычка выработалась у него за двадцать пять лет службы в сырых и малярийных уездах. Правда, была и другая, не менее веская причина держать окна на запоре — уже почти двадцать лет супруга господина кай- макама болела…

А нынче — это просто удивительно! — он чувствовал себя великолепно, хотя всю ночь провел на улице и, более того, некоторое время, пока ему перевязывали раны, оставался в чем мать родила. Никакого недомогания он не испытывал и даже, наоборот, ощущал во всем теле непривычную бодрость.

Светлана Петровна спорить не стала, Никитка и подавно. Через десять минут они вышли из квартиры.

Городок еще спал, на улицах не было ни души. Начало светать, туман над равниной поднимался все выше, и из-под него, точно переводные картинки, сверкая яркими, влажными красками, появились окрестные поля и горы, казавшиеся в этот ранний час удивительно близкими.

Халиль Хильми-эфенди был уроженцем Бейкоза, пригорода Стамбула. Он любил вспоминать те далекие времена, когда ему было лет пятнадцать — шестнадцать и он рано по утрам вместе с товарищами ходил в рощу Абрахам-паши. Однажды лунной ночью они взобрались на гору пророка Юши[3] встречали там рассвет и рассказывали друг другу о своих возлюбленных. А потом, крепко взявшись за руки, со слезами на глазах поклялись приходить каждый год на эту гору. Детство? Конечно, детство! Улыбаясь своим воспоминаниям, Халиль Хильми-эфенди испытывал щемящую грусть, и бороду его, недавно влажную от росы, теперь оросили слезы… Эх! Пропади все пропадом!..

- Никита, запри дверь, - распорядилась Светлана Петровна.

После чая Хуршид хотел было предложить каймакаму немного хлеба с сыром, но, увидев, что тот закрыл глаза, передумал.

***

- Зачем? - искренне удивился Маг.

В саду соседнего дома, выходившего на площадь, пробовал свой голос соловей; его трели напоминали каймакаму о колокольчиках девушки-болгарки.

Во время танца Халиля Хильми-эфенди поразила одна ее удивительно грациозная поза: девушка вдруг застывала на месте, подобно парящей в воздухе птице, раскинув обнаженные руки, закрыв глаза и точно прислушиваясь к далекому голосу. В эту минуту танцовщица словно переставала дышать, и тогда казалось, будто от плеч ее к запястью по гладкой коже, как по мрамору, тихо струится прозрачная вода, а колокольчики дрожали нежным звоном на ее недвижных пальцах.

- Да вы знаете, ворья порезвилось.

Видимо, соловей этой ночью был настроен романтично и не раз начинал свои трели. Иначе чем же объяснить то, что, очнувшись после обморока, Хильми-эфенди вспомнил звон колокольчиков?!

Оставлять квартиру запертой как-то не принято, - с сарказмом в голосе проговорила Светлана Петровна.

Впрочем, был ли то обморок? Может быть, окружающие и думали, что каймакам лишился чувств, на самом же деле он всего лишь был пьян. Конечно, когда он упал с лестницы, то действительно потерял сознание. Но если уж говорить начистоту, то позже, так и не придя в себя, он погрузился в глубокий сон, или попросту захрапел, как обыкновенный пьянчужка.

И выпил-то он самую малость — всего несколько рюмок водки — сущие пустяки по сравнению с тем, что выпили другие гости или хозяин дома, Омер-бей… Однако для его головы и дряхлеющего тела несколько рюмок водки да еще… колокольчики танцовщицы — излишества непозволительные. Чего же удивляться, что он был пьян в ту ночь? От таких потрясений захмелеешь, чего доброго, на несколько дней или месяцев… Ну что ж, и поделом!.. Сам виноват!.. Пословица недаром говорит: кто в старости голову потерял, того могила исправит…

- Так разве замок от вора спасет? - еще больше удивился Маг. Он подошел к двери наклонился к замку и зашептал что-то в замочную скважину. - Все, теперь можно идти. Никто кроме нас сюда не войдет.

Впрочем, чего это про старость вспоминать?.. Случился с Халилем Хильми-эфенди грех по причине душевного потрясения, старость тут ни при чем… Да и как можно человека, которому не исполнилось еще и сорока пяти, называть стариком?

- Никита, - с сомнением произнесла Светлана Петровна. - А дверь ты все-таки закрой.

Конечно, голова и борода у него поседели — ну и что из того?.. Ходит он сгорбившись, не подымая глаз от обшарпанных носков своих ботинок, будто не уверен, куда далее ступить. И в этом греха нет… Одежда висит на нем, как на огородном пугале? Тоже не бог весть какое прегрешение… Ведь это заботы да невзгоды преждевременно согнули его… Заботы и жена… Нет! Ничего худого он не хочет сказать о жене, но она уже лет двадцать как больна. Время от времени несчастная женщина находит в себе силы, чтобы родить очередного ребенка, а потом опять страдает и мучается на одре болезни… Нет, не то чтобы она лежала все время в постели, но вот уже двадцать лет как еле-еле ползает. Согнувшись вдвое, привязав к животу горячий кирпич, она хлопочет по дому, готовит обед, стирает пеленки. Только человек, не страшащийся гнева божьего, может дурно отзываться о такой женщине. И на земле и на небесах все должны быть ею довольны. Ангел, а не женщина! Да, ангел, — только с беззубым ртом, с крошечным жалким личиком желто-зеленого цвета! В присутствии такого ангела нельзя громко разговаривать и смеяться; этот ангел плачет по любому поводу или, еще того хуже, кричит истошным голосом… Из всей их совместной жизни можно вспомнить с радостью только те далекие дни первого супружеского лета, когда в самую жару они выходили на террасу, и жена ложилась на раскаленную цинковую крышу и застывала, точно ящерица на солнцепеке… О, господи, что за вид у этого ангела теперь!.. На самой макушке торчит, словно свалявшаяся пакля, пучок жидких волос, расчесать которые невозможно; на ногах зимой и летом грубые деревенские носки, всегда спущенные и перекрученные, поверх халата надет изношенный мужнин плащ. И ко всему еще куча непослушных детей, неухоженных и неопрятных, несмотря на все ее старания…

Как же было Халилю Хильми-эфенди не состариться в столь печальных обстоятельствах и не свыкнуться с мыслью, что старость уже наступила?! Если бы не ревностное отношение к службе, к своему долгу, не страх за будущее, не боязнь, что в один прекрасный день его возьмут да прогонят, он, пожалуй, и совсем опустился бы…

Никитка пошуровал в замке ключом и они пошли. Светлана Петровна была поражена: этот бомж оказался изумительно интересным собеседником. И прогулка до магазина получилась очень приятной. Вот только ее завершение...

Теперь, пока ремонтировали их дом, супруга каймакама с детьми находилась в Испарте, а Халиль Хильми- эфенди жил в здании управы.

Хуршид советовал своему господину располагаться на ночлег прямо в канцелярии, но тот счел это неудобным и распорядился прибрать в соседней комнатушке, служившей кладовой, и там поставить койку.

У подъезда их встретил Лев Борисович, за его спиной стоял участковый милиционер со скучающим видом. Никитка выбежал вперед:

В первую ночь, оставшись в одиночестве в своем новом обиталище, каймакам почувствовал себя ужасно бесприютным. На душе было сиротливо и неспокойно; несколько раз он просыпался от каких-то звуков, напоминавших ему стоны жены, и, не находя никого рядом, пугался. Спустя несколько дней он стал просыпаться уже по совсем непонятным причинам (наверное, так просыпается мельник, когда вдруг останавливается мельница). Началось со странных пробуждений, а затем пошли и другие странные перемены в его жизни.

- Папа! Папа, познакомься - это мой Маг.

По вечерам, в своей каморке, где были свалены фонарики для иллюминаций, флаги и прочий ненужный хлам, хранившийся только потому, что еще не составили акта на списание, он съедал ужин, принесенный ему Хуршидом из ближайшей харчевни, а потом отправлялся в кофейню или же в аптеку Ованеса и засиживался там допоздна.

Для него это было величайшей переменой, началом совершенно новой жизни. К себе в каморку он возвращался поздно, но спать не ложился, а читал сентиментальный роман «Под липами»[4], который ему весьма настойчиво рекомендовал Ованес. Когда же аптекарь, большой знаток и любитель литературы, сказал ему, что роман этот перевел в бытность свою курсантом военного училища сам Махмуд Шевкет-паша [5], которого как раз недавно убили, каймакам стал читать его с еще большим увлечением. Дойдя до очередной любовной сцены, Халиль Хильми-эфенди приговаривал: «Смотри-ка ты… Он и в этом деле знал толк!.. Вот же не повезло бедняге!..» — и слезы сострадания невольно навертывались ему на глаза и, скатившись по щекам, застревали в бороде.

Лев Борисович не разделил радости сына, он хмуро посмотрел на жену, на \"Мага\", потом кивнул участковому и подошел ближе:

IV. ДЕВУШКА-БОЛГАРКА, ИЛИ НАДЖИЕ ИЗ КАЗАНЛЫКА



- Здравствуй, Света, это твой бомж?