— Право, Эндрю, следует быть серьезнее, — укоризненно покачала головой Дженни.
— Серьезнее? Вы хотите, чтобы я был серьезным? — Он с шумом выдохнул. — Ну что ж, извольте. Я всегда подумывал о том, чтобы перебраться в Вермонт. Там чудесные места, я люблю горные лыжи. Может, куплю дом с небольшим участком земли и до конца жизни буду кататься. Правда, за дом и за подъемник надо платить.
— А у вас деньги остались?
— Есть немного. — Эндрю поморщился и снова потрогал голову. — Странно, но даже мысль о деньгах вызывает головную боль. — Он посмотрел на Дженни: — А вам Вермонт нравится?
— Никогда не бывала там. — Дженни улыбнулась. — Да я и вообще мало где бывала.
— Может, съездите туда как-нибудь?
Дженни посмотрела ему прямо в глаза, словно стараясь убедиться, что он имел в виду именно то, чего ей хотелось бы.
Фэлкон выдержал ее взгляд. Стало быть, он ей небезразличен. У Дженни все на лице написано.
— Да, конечно. Здорово было бы.
Фэлкон немного помолчал, продолжая разглядывать ее. Красивая девушка. И заботливая. Он прикусил губу. Но ведь она просто девчонка из Джерси. Сколько у него было свиданий с такими еще в школе.
— Ну чудесно. — Эндрю улыбнулся. — Отчего бы вам с подругами не податься туда всей компанией? А я бы подсказал хорошие места, укромные, куда туристы обычно не добираются.
Дженни слегка приоткрыла рот и отвернулась.
— Мистер Фэлкон! — В дверь громко постучали. — Обход!
— Ладно, мне все равно пора идти, — хрипло проговорила Дженни.
Дверь открылась, и в палату вошел молодой врач со стетоскопом на шее. Увидев Дженни, он остановился.
— О, прошу прощения.
— Ничего, все нормально. — Дженни повернулась, взяла с ночного столика сумку и направилась к двери.
— Эй, куда же вы, едва успели прийти...
Но девушка уже вышла из палаты. Фэлкон беспомощно посмотрел на врача. Тот пожал плечами:
— Извините, если помешал.
— Ничего. — Фэлкон покачал головой и перевел взгляд на медленно закрывающуюся дверь. — И как это мне иногда удается быть такой свиньей? — пробормотал он.
* * *
— Дамы и господа, мне только что передали специальное сообщение! — прозвучал в перерыве баскетбольного матча между командами Гарвардского и Пенсильванского университетов голос диктора. — Несколько минут назад в ложе прессы было обнаружено это письмо. Позвольте зачитать его.
Соседи по трибунам обменялись понимающими взглядами. Они прекрасно знали, что их ожидает. За последние чуть ли не сто лет такая церемония, приуроченная к какому-нибудь нерядовому событию в жизни Гарварда, происходит ежегодно.
— Итак, вот текст:
«Добрый день. Просьба к зрителю, сидящему в секции седьмой, ряд седьмой, место седьмое, отлепить конверт, прикрепленный к нижней стороне сиденья и передать его представителям Гарвардского университета».
Подпись: «Семерка».
Под аплодисменты зрителей лысый человек в пестром спортивном пиджаке сунул руку под кресло, сразу же нашарил в потаенном месте конверт, отлепил его и высоко поднял над головой. Трибуны взорвались бурными аплодисментами. Конверт по живой эстафете доставили в ложу прессы. На время, пока он добирался до диктора, стадион затих.
— Дамы и господа, в руке у меня чек, выписанный на Гарвардский университет. В сопроводительной записке говорится, что финансовые органы университета могут распорядиться им по своему усмотрению. Сумма составляет семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят семь долларов семь центов.
Трибуны взорвались вновь, а когда аплодисменты смолкли, Уильяма Резерфорда в зале уже не было.
Глава 4
— Он нас до ниточки разденет, Грэнвилл. — Девон Чеймберс покачал головой. — Налог на доходы людей вроде нас и так уже поднят до восьмидесяти процентов, на имущество стоимостью более шестисот тысяч долларов — до семидесяти; но мало того, мои источники в администрации сообщают, что он поговаривает, пока в частном порядке, уже не о семидесяти, а о девяноста, и притом потолок понизится с шестисот тысяч до трехсот. И знаете, что самое плохое? С той поддержкой, которую ему принесли популистские меры, он вполне способен протащить такой законопроект. — Чеймберс помолчал. — И это будет концом капитализма, как мы его понимаем. Такой налог на имущество в течение жизни двух поколений отбросит всех нас на исходные позиции. Он убивает всякую инициативу. Это конец высшего класса.
Уинтроп медленно кивнул и грозно улыбнулся.
— Резерфорд предлагает тактику выжженной земли.
Чеймберс вздрогнул, скрестил руки на груди и вновь покачал головой. Он прекрасно понимал, что имеет в виду Уинтроп.
— Я уже говорил вам, что напрасно мы включили Резерфорда в «Семерку». — Из-за хронической болезни горла Чеймберс изъяснялся почти шепотом. — Он из тех вояк, что считают, будто любая проблема может быть решена с помощью силы.
Грэнвилл Уинтроп отхлебнул виски и поставил бокал на крышку стола из красного дерева, перед которым сидел в низком кресле.
— Следует ли мне напоминать вам о том, что вы поклялись никогда не выступать против членов общества?
На узком лице Чеймберса застыло выражение превосходства. Уж кто-кто, а он знает, что такое уважение к традиции. Чеймберс покачал головой и закашлялся глухим кашлем астматика.
— Нет, мне этого напоминать не надо.
Уинтроп обежал взглядом небольшую уютную гостиную Гарвардского клуба. В этом симпатичном местечке можно поговорить наедине, вдали от шума и суеты Уолл-стрит. Стены — темно-красные, со светлыми, напоминающими плесень вкраплениями. Повсюду развешаны эстампы со сценами охоты на лис: отличные изображения лошадей, всадников и гончих, преследующих жертву. В жизни лисой быть неприятно. Но если нет лис, то нет и лошадей с гончими, да и всадников тоже, — и нет охоты. А без охоты жизнь невыразимо скучна, подумал Уинтроп.
Он глубоко вздохнул. В комнате слегка пахло дымком — догорали дрова в камине. Оранжевые языки пламени лениво лизали почерневшую решетку. На улице было серо и холодно. Здесь тепло и уютно. Уинтроп вдруг вспомнил о бездомном, о которого он едва не споткнулся, направляясь в клуб с Парк-авеню по Сорок четвертой улице. Беднягу ждет холодная ночь. Впрочем, поднимая бокал, Уинтроп уже забыл об этом человеке.
— Резерфорд сказал, что мы и вас можем убрать, если не справитесь с тем, что вам поручено. — От Уинтропа не укрылось выражение превосходства на лице Чеймберса.
Чеймберс метнул на Уинтропа быстрый взгляд. Карие глазки его беспокойно забегали. Выражение превосходства исчезло.
— Да не беспокойтесь вы так, Девон, не до конца. — Уинтроп посмотрел на собеседника и поставил бокал на место.
Чеймберс с облегчением откинулся на спинку кресла. В какой-то момент ему показалось, что Уинтроп не шутит. Маленький и худой, как щепка, Чеймберс был трусоват. Все, что за ним стояло, — положение в корпорации. Кожа у него была бледная, почти без пятен, волосы, вернее, то, что от них осталось, черные, как смоль. Зачесанные на одну сторону, они резко контрастировали с белым, как мел, лбом.
Как мог такой человек, совершенно заурядный, возглавить правление у Дюпона? — бегло подумал Уинтроп. Впрочем, ответ известен. Чеймберс знает все и вся в химической промышленности. И еще — он политик. Что тоже понятно. В детстве этого заморыша пинали все, кому не лень, и ему приходилось усиленно работать мозгами.
— Хотелось бы, чтобы вы выказывали Биллу большее уважение, Девон, особенно в моем присутствии. Я чрезвычайно высоко ценю все, чего ему удалось добиться, и, между прочим, нахожу, что физическое устрашение играет немалую роль в жизни. Что же касается нашего общего проекта, то на его долю досталась едва ли не самая трудная часть. Не стоит забывать об этом.
Чеймберс, уловив в тоне собеседника металлические нотки, коротко кивнул. Он совершил крупную ошибку и больше ее не повторит, как бы ни презирал Резерфорда. Уинтропа лучше не раздражать.
Грэнвилл глухо заворчал. Пусть Чеймберс — большой человек в мире промышленности; зато он, Уинтроп, — большой человек в мире банковских инвестиций. А в его глазах инвестиции гораздо важнее любой отрасли промышленности, какие только существуют на земле.
— Извините, Грэнвилл, — прошептал Чеймберс.
Ну вот, бунт на корабле подавлен. Уинтроп допил свое виски. Чеймберс стар и слаб, его мощь в химической промышленности — дело прошлое, шесть лет назад он ушел в отставку по возрасту — шестьдесят пять исполнилось. И хотя Уинтроп надеялся, что ни годы, ни здоровье не помешают Чеймберсу сыграть свою роль в деле, с каждой новой встречей с ним вера в это угасала; впрочем, теперь уже поздно что-нибудь менять. Игра началась, и Чеймберс — ключевой игрок.
— Я еще немного посижу: лучше, чтобы не видели, как мы уходим вместе.
Поначалу Чеймберс не понял, в чем дело.
— Осторожнее, Девон, берегите зад, а то еще дверью прихлопнет.
Чеймберс мгновенно поднялся и молча вышел из комнаты, неслышно прикрыв за собой дверь.
* * *
В раздевалке Гарвардского клуба Грэнвилл улыбнулся пожилому гардеробщику, который помог ему надеть пальто из верблюжьей шерсти, и протянул ему двадцатку. Этот человек хотя бы пытается честно заработать себе на жизнь в отличие от того бездельника, который, возможно, все еще валяется на тротуаре Сорок четвертой. Застегивая пальто, Уинтроп повернулся и увидел прямо перед собой Фэлкона.
— Привет, Грэнвилл. — Голос Эндрю прозвучал совершенно равнодушно.
— А-а, мистер Фэлкон. — Уинтроп на мгновение прервал свое занятие, затем снова взялся за пуговицы, не отводя взгляда от молодого человека. «Интересно, что ему нужно», — подозрительно подумал он.
— Как там у вас в отделе слияний?
— Да все нормально, спасибо за внимание. — Уинтроп наконец справился с пуговицами.
В небольшой холл вдруг ворвался холодный воздух — в клуб вошли двое мужчин. Они, как здесь было принято, остановились поздороваться, но, почувствовав напряженность атмосферы, быстро прошли мимо и скрылись в просторной комнате, уставленной различными призами — кубками да чашами.
— Правда? А я неделю назад читал в «Уолл-стрит джорнал», что в этом году там образовался сорокапроцентный дефицит. — Фэлкон прикоснулся к затылку. Рана, на месте которой остался только покрывшийся волосами шрам, все еще давала о себе знать слабыми головными болями.
Уинтроп сдержанно улыбнулся.
— Не стоит верить всему, что пишут в прессе, мистер Фэлкон, вы ведь и сами это знаете. А теперь прошу извинить... — Уинтроп ступил на лесенку, ведущую к застекленной двери.
— Я могу завтра же положить на стол пять предложений.
Уинтроп остановился, повернул голову, посмотрел на Фэлкона, а затем медленно двинулся к нему и остановился, когда они оказались буквально лицом к лицу. Лишь несколько дюймов разделяли их.
— Так отчего бы вам не связаться с Мериллом Линчем?
Фэлкон и глазом не моргнул. Он ожидал чего-то в этом роде.
— Полагаю, из этого следует, что больше мы не увидимся?
Уинтроп пристально взглянул на Фэлкона, и губы его сложились в зловещую улыбку. Не говоря ни слова, он круто повернулся и вышел из клуба. Все идет по плану. Фэлкон явился с протянутой рукой. Что и требовалось доказать.
Глава 5
У старшего вице-президента банка кабинет мог бы быть и пошикарнее, — подумал Фэлкон. Места много, но обстановка старомодная, да и пыльно как-то. Нигде не видно экрана — его называют, по имени изобретателя, Блумбергом, — на котором мерцают последние сведения о биржевых торгах. Как же тогда этот малый держит руку на пульсе всего, что происходит в мире? Пока Южный Национальный не производил на Фэлкона должного впечатления, а ведь он уже заходит на четвертый круг всякого рода собеседований. Но из чего ему выбирать? Деньги вышли, даже от тех, которые так и не обнаружились в ходе процедуры банкротства, ничего не осталось.
Хозяин кабинета Глен Мэлли все никак не мог закончить телефонный разговор, и у Фэлкона было время рассмотреть его. Скорее всего, Мэлли приближался к пятидесяти, волосы у него совершенно поседели, а лишний вес он скрывал слишком свободно сидящим на нем костюмом. За обедом Мэлли обычно съедал изрядную порцию бифштекса с вареной картошкой в сметане, несколько кусков хлеба с плотным слоем масла, огромный кусок торта и выпивал два бокала мартини. Лицо у него было красное, и вовсе не потому, что он ирландец. Сколько должно пройти времени, прикидывал Фэлкон, пока этого человека не свалит обширный инфаркт.
Мэлли повесил трубку.
— Прошу прощения, Эндрю, я ждал этого звонка. Больше нас не побеспокоят, я велел секретарше ни с кем меня не соединять.
— Да ладно, Глен, не стоит извинений.
— Спасибо. — Мэлли улыбнулся. — Ну так что, есть у вас еще вопросы насчет Южного Национального? Скажем, как мы развиваемся? Или каковы перспективы? Что-нибудь в этом роде.
Годовой отчет Фэлкон прочитал не раз и не два. Южный Национальный, или ЮНА, как его называют на Уолл-стрит, — четвертый по величине коммерческий банк в США, с активами на сто семьдесят пять миллиардов долларов и почти пятнадцатью миллиардами капитала. Он возник в 1991 году в результате слияния двух крупнейших банков юго-востока страны — Первого из Атланты и Трастовой компании из Алабамы. Слившись, вновь образованная структура присоединила к себе Манхэттенский банк. До высших стандартов в банковском деле Манхэттенский недотягивал, но у него имелись славная штаб-квартира и юридический адрес в штате Нью-Йорк, что позволило Южному Национальному переместить свои служебные помещения в город Нью-Йорк. Здесь Фэлкон с Мэлли и встретились — на четырнадцатом этаже, в доме номер 350 на Парк-авеню.
— Да нет, Глен, — покачал головой Фэлкон, — больше вопросов у меня нет.
— Ну и хорошо, — кивнул хозяин кабинета.
— Забавно, — рассмеялся Фэлкон, — порой мне кажется, будто я весь круг прошел.
— О чем это вы? — Мэлли удивленно посмотрел на него.
— Когда Южный Национальный присоединял к себе Манхэттенский банк, представляли его «Уинтроп, Хокинс и К°».
— Правда? — заинтересовался Мэлли. — Расскажите подробнее, я тогда еще здесь не работал.
— Ну что вам сказать? Сделка была кровавая, шишки из Манхэттенского понимали, что вылетят со своих мест, если Южному Национальному удастся его проглотить. Они сражались, как гладиаторы, — по крайней мере до тех пор, пока «Уинтроп, Хокинс и К°» не вырвали чрезвычайно выгодные отступные для пяти высших руководителей банка. Полагаю, вам интересно будет узнать, что общая сумма выкупа составила тридцать миллионов, которые, естественно, пошли из карманов держателей акций. — Фэлкон поделился этой пикантной информацией, желая показать Мэлли, что в свое время был посвящен в святая святых финансового мира.
И цели своей Фэлкон достиг — его слова произвели впечатление на Мэлли. Во всяком случае, улыбаться он перестал.
— Цифру так и не огласили официально, — продолжал Эндрю. — Эти деньги растворились в ряде гонорарных выплат, причитавшихся нам — я имею в виду «Уинтроп, Хокинс и К°», — и нескольким адвокатским конторам. Выплаты должны были производиться на протяжении четырех лет. Но на самом деле и мы, и адвокатские конторы просто взяли деньги и распределили их между этими пятью парнями.
— Вы шутите, — недоверчиво проговорил Мэлли, — ведь это же...
— Нарушение закона? Да нет, пожалуй, нет. Нарушение этики — возможно. Но ничего незаконного в такой операции нет. Я сам изучал это дело с адвокатами. Следовало быть поаккуратнее с налогами, но вообще — все по закону. Или, точнее, на грани закона. Но в те времена такое было в порядке вещей. Главное — подойти к этой грани на максимально близкое расстояние. «Уинтроп, Хокинс и К°» запросили тогда свою стандартную цену за консультационные услуги — десять миллионов. И еще десять, если удастся сохранить независимость Манхэттенскому банку хотя бы на год после того, как Южный Национальный представит форму 13-Д. Понимаете, их люди могли существенно увеличить себе пенсии, если бы нам удалось растянуть процедуру на год. Помните, сколько всего времени, с начала и до конца, понадобилось Южному Национальному, чтобы присоединить к себе Манхэттенский банк?
Мэлли покачал головой.
— Пятьдесят три недели. «Уинтроп, Хокинс и К°» заработали лишние десять миллионов, а пятерка из Манхэттенского получила по пятьдесят тысяч ежегодной прибавки к пенсии на каждого.
Мэлли расхохотался:
— Стало быть, вы отвечали за эту сделку со стороны «Уинтропа»?
Фэлкон кивнул.
— Да, весело было тогда работать. Господи, как вспомнишь, какие аферы и комбинации тут и там затевались. Чуть ли не каждый день. Ни один номер «Уолл-стрит джорнал» не выходил без статьи о чем-нибудь в этом роде.
— Да, любопытные времена, хотя уже тогда, в 1991-м, волна слияний пошла на спад.
Мэлли задумчиво посмотрел на висевшую на дальней стене картину с изображением Нью-Йоркской бухты в колониальные времена.
— И все же, конец восьмидесятых — это нечто. Поразительные годы. Даже для коммерческих банков. — На лице Мэлли появилось мечтательное выражение, словно он вспомнил приятные минуты, проведенные в обществе ребенка. — Господи, сколько денег плавало в воздухе, когда совершались все эти сделки и разыгрывались все эти комбинации. А какие гонорары мы получали и сколько наваривали на процентах! О премиях уж не говорю. И куда все ушло?
— Видите ли, кое-кто слишком пожадничал. «Дрексель и Барнэм» выпали из тележки, и правительство тут же основательно взялось за дело. Разумеется, инвестиционные банки продолжали загребать огромные суммы, залатывая образовавшуюся дыру.
— Слушайте, Эндрю, как по-вашему, вернутся те времена? Я имею в виду объединения, кровавые захваты, сложные комбинации, бешеные деньги и так далее?
— Полагаю, потребуется смена администрации. Нынешний президент явно не намерен давать задний ход. Насколько мне известно, Федеральная резервная система может теперь основательно прижать любой банк, который попытается вложиться в какое-нибудь из таких дел. А Филипелли, глава ФРС, — малый крутой. Уолл-стрит он считает злом, пусть неизбежным. Он не позволит инвестиционным банкам использовать банки коммерческие, как в прежние времена, то есть набивать карманы наличными, подвергая риску национальную банковскую систему.
— Словом, с восторгом борьбы навсегда прощаемся?
— По крайней мере, надолго.
Мэлли сделал глоток кофе. Действие послеобеденной порции алкоголя начинало проходить, и он вернулся к предмету встречи.
— Слушайте, Эндрю, я буду откровенен. Меня беспокоит то, что, если вы все же примете наше предложение, работа вас не слишком заинтересует. В сравнении с «Уинтроп» это совсем другое дело, нет того задора. Коммерческий банк — предприятие чаще всего довольно скучное. Да, конечно, мы тоже думаем об инвестиционных проектах, акциях, ценных бумагах, консультационных услугах и прочем, но пройдут годы, прежде чем удастся заняться чем-нибудь серьезным. Как вы знаете, ключи от этих ворот у фирм вроде вашей прежней и чужаков они на свой участок просто так не допустят. — Мэлли пристально, словно пробуя его на зуб, посмотрел на Фэлкона. — Честно говоря, мне кажется, что к нам вы идете от безысходности. После банкротства этой вашей компьютерной компании вам нужны деньги, и вы готовы принять любое предложение. Но едва представится возможность вернуться в инвестиционный банк, вы тут же ею воспользуетесь. Не обижайтесь, ради Бога, но, если бы это зависело от меня, я скорее всего не предложил бы вам этой работы. Но от меня это не зависит.
Фэлкон умолчал о том, что обежал уже почти все инвестиционные банки на Уолл-стрит — даже самые незначительные — и везде получил отказ. Поначалу все приходили в восторг от перспективы заполучить такую звезду. Но затем, после третьего или четвертого круга собеседований, когда пора было обсуждать условия работы, лица вытягивались и в конце концов Эндрю получал из отдела кадров письмецо, в котором банк выражал сожаление: его кандидатура не подходит, это не совсем то, что им нужно. Понять все это было трудно. Казалось, кто-то преследует его, снабжая банки сведениями, заставляющими их отказываться от его услуг. Впрочем, смешно. Просто у него из-за безденежья паранойя развилась.
Фэлкон взглянул на Мэлли:
— Что значит — не от вас зависит? Вы — старший вице-президент, отвечающий за всю систему кредитования к востоку от Миссисипи. Решения принимаете вы.
— Но не в вашем случае, Эндрю. Похоже, вы произвели неизгладимое впечатление на начальство. Я почти почувствовал, что, если не возьму вас, меня попросту уволят. С кем, хотелось бы, черт побери, знать, вы беседовали там, наверху?
— Ни с кем. — Фэлкон покачал головой.
— И что, ни с Борманом, ни с Барксдейлом вы еще не встречались?
— А кто они, председатель совета директоров и его заместитель?
Мэлли кивнул.
— Нет. Я виделся только со старшим вице-президентом по кадрам.
— Когда, говорите, произошло это слияние, пять лет назад? Бормана тогда еще в Южном Национальном не было. Но Барксдейл был. Может, он с тех пор вас запомнил?
— Не исключено.
— А откуда вам стало известно об этой вакансии, Фэлкон?
Ну вот, впервые Мэлли назвал его не Эндрю, а Фэлконом. Классическая эволюция всех коллег по бизнесу, и хоть сколько лет уж прошло, как он в деле, а такой переход все еще задевает его. Какое-то время, недолгое, впрочем, его из вежливости называют по имени, а потом механически переходят на «Фэлкона». Друзья обращаются к нему — Эндрю. Коллеги — Фэлкон. Но разве он сам не хотел именно этого? Запоминающейся фамилии. Разве не поэтому по окончании школы и придумал ее для себя, отказавшись от полученной при рождении?
— Вдруг позвонил агент по найму, — объяснил Фэлкон. — Какой-то совершенно незнакомый малый. Откуда ему стало известно мое имя, он не сказал, впрочем, сейчас так чаще всего и случается.
— Удивительно, как быстро этот ваш агент узнал о вакансии. И двух недель не прошло, как мы уволили даму, на чье место хотим взять вас, — она возглавляла один из отделов. — Мэлли бросил взгляд на лежащий перед ним календарь. — Это было в среду, на неделе, начинавшейся двадцать первым.
— Правда? Действительно, живчик. — Но это и впрямь странно, подумал Фэлкон. Агент позвонил ему как раз в понедельник двадцать первого, то есть за два дня до того, как эту женщину уволили из Южного Национального. И точно сказал, с какой именно должности она уходит, хотя имени, конечно, не назвал.
— Когда, говорите, этот малый позвонил вам?
— В пятницу. Двадцать пятого вроде. — Фэлкон почему-то решил не называть верных дат.
— Ясно. — Мэлли не сводил с него глаз. — Ну да ладно, все это, в конце концов, не имеет значения. Главное — мы вас берем. Платить будем сто двадцать тысяч в год плюс пятьдесят процентов премиальных.
Сто восемьдесят тысяч долларов. Вот, стало быть, тот максимум, на который он может рассчитывать. Это, конечно, не талоны на питание, но с тем миллионом ста тысячами, что он зарабатывал у Уинтропа, никакого сравнения нет. И уж тем более эта цифра бледнеет, когда вспомнишь о том, сколько приносила бы сейчас компьютерная компания.
— Мы попросили бы вас возглавить группу 2, занимающуюся кредитными и некредитными поставками в Мэриленде, Делавере, Пенсильвании и Огайо. Вы будете называться вице-президентом и иметь в подчинении пять финансистов, четырех администраторов и трех секретарей, включая личного.
Всего лишь вице-президент! А в Южном Национальном, вероятно, не меньше двух тысяч высокопоставленных сотрудников.
— Кто мой шеф, вы?
— Да.
Что ж, тут открываются кое-какие возможности. Не хотелось бы каркать, но этот малый может сыграть в ящик от инфаркта еще до конца года, и не исключено, что банк решит поставить его, Фэлкона, на место Мэлли.
— Мне хотелось бы самому найти себе секретаршу. — Фэлкон подумал о Дженни. Она тоже еще не подыскала себе работу.
— Полагаю, тут проблем не возникнет. Следует ли из этого, что вы принимаете наше предложение?
— Мне нужна пара дней, чтобы все обдумать.
Мэлли недовольно кивнул.
* * *
Женщина легко скользила по полу, подчиняясь рокочущим звукам музыки. Они доносились из огромных усилителей, расположенных повсюду в модном ночном клубе в верхней части Ист-Сайда. Несколько мужчин незваными партнерами кружили вокруг нее, всячески пытаясь привлечь внимание девушки, но она, погруженная в музыку, не обращала на их поползновения ни малейшего внимания.
Фэлкон наблюдал за тем, как она извивается в сплетении рук и ног своих докучливых спутников. Девушка великолепна, действительно великолепна, это следовало признать. Ростом танцовщица не обижена, наверное, пять футов восемь дюймов, с пучком длинных шелковистых черных, как смоль, волос, она казалась еще выше. На красивом лице выделялись темные глаза, высокие скулы и полные алые губы. Небольшую, но хорошо развитую грудь подчеркивал низкий вырез черного платья. Кожа у нее была смуглая, но очень ли смуглая, сказать трудно, поскольку в клубе темновато. Гречанка? Скорее испанка. А впрочем, какое это имеет значение?
Из всех красивых женщин, собравшихся в клубе, эта более других привлекала к себе внимание мужчин. Они ловили каждое ее движение, переглядываясь, подталкивая друг друга, давали волю воображению, хотя знали, что никому из них ничего не светит. Мужчины похитрее держались на расстоянии, что-то прикидывая в уме. Глупцы же пытались присоединиться к ней в танце.
Фэлкона, да и других, влекла к девушке не только красота, но и манера держаться. Танцевала она безупречно, не слишком быстро и не слишком медленно, точно следуя ритму музыки и отдаваясь ей. Она игнорировала толкущихся вокруг мужчин, число которых все возрастало, и, в конце концов, неудачники растворялись в толпе, направляясь на поиски более легкой добычи. Голова и руки девушки ритмично покачивались. Фэлкон, словно завороженный, не сводил с нее глаз.
Он стоял, прислонившись к колонне, невдалеке от нее и тщетно пытался отвести взгляд. Будто пораженный молнией, потрясенный до глубины души, Фэлкон забыл о гордости и самолюбии. Временами он мог бы поклясться, что девушка поглядывает на него сквозь ресницы, но потом признавался, что все это лишь плод воображения и действие винных паров.
Внезапно среди поклонников появился человек более решительный, чем другие. Этот крупный темноволосый мужчина в отличие от прочих не пытался приблизиться к ней кругами; энергично действуя локтями, он решительно ввинтился в покачивающуюся толпу мужчин. Поначалу все выказали недовольство этим вторжением, но затем, оценив габариты незнакомца, легко пропустили его.
При виде того, как мужчина взял девушку за руку и увлек ее к двери, у Фэлкона заколотилось сердце. Он выпрямился и посмотрел им вслед. Девушка не сопротивлялась, но и не следовала за похитителем охотно, пожалуй, слегка упиралась. Уже у двери она обернулась, бросила последний взгляд на танцевальную площадку и тут же исчезла. Темноволосый мужчина увел ее в сторону туалетов. Фэлкон не сводил взгляда с закрывшейся двери.
Так он простоял несколько минут и, лишь поняв, что возвращения девушки ждать не приходится, вновь повернулся к танцевальной площадке. С исчезнувшей темноволосой красавицей сравнить было некого. Но неужели она призрак?
Фэлкона пригласила потанцевать пышногрудая блондинка, но он вежливо отказался. Дамочка ничего себе, однако же перед его глазами по-прежнему стояла темноглазая фея. Проследив взглядом за направляющейся на танцевальную площадку блондинкой, он поднес к губам бокал с виски. Шестой за последние три часа.
Сто двадцать тысяч долларов зарплаты. Шестьдесят премиальных. Итого сто восемьдесят годовых. Большинство пришло бы в восторг. Большинство, но не Фэлкон. Напрасно он ушел из инвестиционного банка. Теперь это стало предельно ясно. После случайной встречи с Грэнвиллом в Гарвардском клубе Фэлкон дважды пытался связаться с ним, надеясь, что тот сменит гнев на милость и возьмет его обратно. Но старик не отвечал на звонки. Нынче днем, после свидания с Мэлли, Фэлкон предпринял еще одну попытку. С тем же успехом. На сегодняшний день он получал бы миллионы в год, а не те жалкие крохи, что предлагает ему Южный Национальный. Некогда он натянул нос Грэнвиллу, и вот теперь Грэнвилл натягивает нос ему, Фэлкону.
Музыка звучала с новой силой. Фэлкон взглянул на часы. Без четверти три утра. Когда бы он ни проснулся сегодня в своей однокомнатной лачуге, которую снял в Куинсе, откуда было удобнее заниматься поисками места, он сразу же позвонит Мэлли и скажет, что выходит на работу. А что ему остается? На завтрак, обед и ужин он ест хот-доги. Через месяц нечем будет платить за жилье. Послезавтра, когда пройдет чудовищное похмелье, он получит положенные при подписании контракта десять тысяч и снимет себе приличную квартиру на Манхэттене.
Фэлкон вышел на улицу и огляделся в поисках такси, которое отвезет его в Куинс. И тут перед ним появилась она. Он всматривался в те самые темные глаза, что так очаровали его там, в клубе. И обладательница их казалась ему еще прекраснее.
Фэлкон смутно вспомнил ее поклонников, постоянно сопровождающих девушку, но сейчас это не имело значения. Черноволосого поблизости он не заметил. Слегка улыбаясь, откинув голову немного назад и вбок, девушка неотрывно смотрела на Фэлкона. Затем взяла его за руку, и в этот миг «Уинтроп, Хокинс и К°», Южный Национальный, лопнувшая компьютерная компания — все это вместе со всеми финансовыми проблемами куда-то исчезло.
Прислонившись к стене в затемненном углу клуба, Феникс Грей сделал глоток минеральной воды. Он неотступно следовал за Фэлконом вот уже две недели и чувствовал, что знает этого человека, как самого себя. Внезапно поведение Фэлкона изменилось. Один взгляд этой девицы вывел его из подавленного состояния. Это чревато трудностями. Надо доложить Резерфорду.
Глава 6
Директор Федеральной резервной системы Соединенных Штатов Америки. Власть его безгранична и неоспорима. Стоит президенту назначить его, а сенату это назначение утвердить, как он становится совершенно независим, точно так же, как члены Верховного суда, утвержденные в должности, выходят из-под контроля электората. Правда, директора назначают лишь на четыре года, и в конце этого срока президент может заменить его, но случается такое не часто. Если президент отважится заменить действующего директора против его воли, он рискует навлечь на себя гнев ведущих банкиров, всегда имеющих возможность вызвать панику на рынке ценных бумаг. Уолл-стрит чрезвычайно высоко ценит независимость директора, и президент волей-неволей вынужден с этим считаться.
Картер Филипелли сидел один во главе огромного стола из красного дерева, стоящего посреди официального зала заседаний Федеральной резервной системы. Он ожидал появления остальных девятнадцати участников заседания Комитета по открытому рынку, или, как попросту называют его на Уолл-стрит, КОР. По идее, орган это влиятельный, но Филипелли следил за тем, чтобы члены его не слишком задирали нос.
Обстановка холодного и внушительного зала заседаний мало способствовала непринужденному обмену мнений, и Филипелли использовал стерильную чистоту помещения в своих целях. Нахохлившиеся на люстре мрачные медные орлы, начищенные так, что даже при тусклом освещении большого зала был виден их блеск, нависали над длинным столом. На стенах висели карты двенадцати округов ФРС, границы которых рассекали страну на какие-то странные, ломаной формы, участки. Позади Филипелли располагался огромный камин; в нем по меньшей мере лет десять лежало несколько здоровенных поленьев. На камине устроился еще один медный орел, превышающий размерами своих собратьев на люстре. Одним когтем он стискивал стрелы, другим — оливковую ветвь. Пахло здесь, как в старинной библиотеке: книгами и плесенью.
Филипелли громко рассмеялся, и смех его эхом разнесся по огромному залу. Он и был директором ФРС, то есть одним из самых могущественных людей в мире. Встречая время от времени вялое сопротивление одного-другого члена КОР, Филипелли определял монетарную политику Соединенных Штатов, контролируя процентные ставки и гигантские валютные запасы страны. Он мог поднять ставки, чтобы замедлить инфляцию и, вызвав таким образом спад производства, породить опасения и даже панику; точно так же он мог и понизить ставки, способствуя экономическому росту и увеличению содержимого коллективного кармана страны на миллиарды долларов.
Большинство американцев не осознают, какой властью наделен директор ФРС, не подозревают о том, что он наделен властью совершенно самостоятельно принимать решения, не имея никаких ограничений, то есть своими руками делать людей богатыми или бедными. Конечно, это подрывает самые основы демократии, и, естественно, столь откровенное пренебрежение американской системой правления не рекламируется ни крупнейшими политическими партиями, ни Уолл-стрит. Быть может, это единственная вещь на свете, где эти три составляющие действуют в полном согласии друг с другом. И это понятно. Если бы люди докопались до структурной сути Системы и ее бесконтрольной деятельности, они потребовали бы перемен, а это означало бы национальную катастрофу. Директора ФРС, как бы его ни звали, не могут сковывать демократические процедуры: не следует ожидать от него и реакции на мгновенные колебания современных финансовых рынков.
Именно эта гигантская мощь побуждает финансовых аналитиков и инвесторов всего мира пристально следить за каждым движением Филипелли. Любая реплика, невинное замечание, всякий чих может вызвать на рынках планеты бум или панику. Он снова рассмеялся. Удивительная все же страна Америка: здесь из бедной итальянской семьи, которая лишь два поколения назад выбралась из самого сердца Бруклина и теперь живет где-то в глуши, в одном из городишек Алабамы, выходит человек, поднимающийся до таких головокружительных высот, причем совершенно ненасильственным путем. Быть может, на самом деле важно, с кем он ходил в один детский сад.
Обычно директор Федеральной резервной системы и президент страны работают каждый сам по себе. Но президент Буфорд Дж. Уоррен, некогда сенатор-демократ от Алабамы и чужак в Вашингтоне, по его собственным словам, оказался нетипичным для своей должности. Он не собирался следовать традициям только потому, что это традиции. Заняв место в Овальном кабинете, президент решил, что, поскольку страна переживает тяжелые экономические невзгоды, вызванные огромным дефицитом федерального бюджета, необходимо принять соответствующие меры.
Через три месяца после избрания Уоррена, когда истек срок полномочий действующего директора, президент пренебрег традицией и уволил этого малого, призвав на его место своего старого дружка Картера Филипелли, в ту пору главного управляющего крупнейшим в Алабаме сберегательным и ссудным банком. Филипелли понадобился президенту для того, чтобы он взял под строгий контроль центральный банк страны и помог реализовать внутреннюю и внешнюю экономическую политику. И вот теперь, проведя у руля три года, презрев первоначальные прогнозы финансовых умов, которые в один голос твердили, что президентское назначение на такой пост исключительной важности столь неопытного человека обрекает страну на неизбежный крах, пережив потрясения на Нью-Йоркской фондовой бирже и падение государственных ценных бумаг на рынках — ответ Уолл-стрит на объявление о назначении Филипелли директором, — он стал одним из наиболее уважаемых людей в Вашингтоне. Не любимых, но именно уважаемых. Благодарить за это следовало президента, и Филипелли останется ему верен до конца дней своих.
По двое, по трое в зал заходили члены КОР. Едва переступив порог тяжелой двери из мореного дуба, они обрывали все разговоры и медленно направлялись на предназначенные им места. Зал производил устрашающее впечатление даже на этих влиятельных людей, потому и замолкали они, оказавшись здесь. Наконец все, кроме одного, уселись на стулья с жесткой прямой спинкой.
По регламенту КОР собирался на заседания восемь раз в год, но, если того требовали обстоятельства рынка, назначались и внеочередные встречи. Главная задача Комитета заключалась в определении необходимых мер (если такая необходимость возникала вообще) по ускорению либо замедлению роста американской экономики. В зону его ответственности входило и поддержание здорового состояния банков — участников Системы, а также терапия финансовых рынков в моменты сбоя. В Комитет входили сам Филипелли, шесть губернаторов ФРС, двенадцать президентов банков и секретарь. Правом решающего голоса обладали лишь восемь членов — Филипелли, шесть губернаторов и президент Нью-Йоркского федерального банка Уэнделл Смит. На постоянной основе в голосовании участвовали двенадцать членов Комитета — остальные восемь голосов формировались в порядке ротации из числа одиннадцати президентов банков, расположенных за пределами Нью-Йорка.
Филипелли оглядел зал, задержавшись взглядом на каждом из участников встречи персонально, и каждый, не дожидаясь, когда этот пронзительный взгляд скользнет дальше, сдержанно кивнул в ответ. В принципе голоса членов Комитета обладали одинаковым весом, но Филипелли поставил себя так, что само голосование превращалось фактически в пустую формальность. Он правил работой Комитета железной рукой, не оставляя места для споров и возражений. Изысканностью манер Филипелли не отличался и всегда был готов пощипать перышки у своих коллег. Он заручился негласным (впрочем, не являвшимся секретом) обещанием президента приструнить любого члена КОР, если тот пойдет против директора.
Стоило кому-нибудь высказаться неподобающим, с его точки зрения, образом, как следовал твердый и незамедлительный ответ. Филипелли прерывал оппонента либо мощным ударом большого черного молотка, либо презрительным фырканьем, либо заявлял о том, будто время оратора истекло. Пусть его считают деревенщиной и невежей — наплевать. Он приехал в Вашингтон дело делать, и пока у него это отлично получается.
Большие старинные часы у двери пробили девять раз. Дождавшись, пока стихнет звук последнего удара, Филипелли живо поднялся с места, снял свой простой пиджак, повесил на спинку стула и, усаживаясь, закатал рукава голубой рубахи. Собравшиеся смотрели на него; никому бы и в голову не пришло избавиться от пиджака, не говоря уж о том, чтобы закатать рукава рубахи.
Только резко очерченные и жесткие черты лица придавали Филипелли внушительный вид. Сложения он был среднего, да и роста тоже — пять футов девять дюймов. Однако именно черты его лица производили на людей впечатление устрашающее. Черные, как вороново крыло, волосы, гладко зачесанные назад с помощью геля, оставляли открытым широкий, несколько скошенный лоб. Но на затылке они топорщились, как иглы у дикобраза. Под тонкой, словно лезвие бритвы, линией бровей глубоко сидели живые карие глаза. Нос у Филипелли был длинный и заостренный, губы грозно сжаты, и вообще всем видом своим он напоминал огромного орла на камине, нахохлившегося у него за спиной.
Черный молоток с позолотой с грохотом опустился на стол.
— Заседание объявляется открытым. — Хоть и родился Филипелли на Юге и прожил там всю жизнь, говорил он в нос, что выдавало бруклинские корни.
Восемнадцать членов Комитета, все как один, выпрямились на стульях, пытаясь придать своим лицам мрачное, как у Филипелли, выражение. Никто не преуспел в этом.
— Девять часов, начинаем по расписанию, — с нажимом заговорил Филипелли. — Президент Нью-Йоркского округа Федеральной резервной системы Смит лишил нас удовольствия видеть его сегодня. — Филипелли указал на свободный стул. — О причинах своего отсутствия он не удосужился уведомить меня. Тем не менее, приступаем к рассмотрению повестки дня. Благодарю всех за пунктуальность. Президент округа Миннеаполис, Обрехт. Сегодня вы будете голосовать вместо Сми...
— Я здесь, директор Филипелли. — Слово «директор» Уэнделл Смит иронически выделил. Он непринужденно вошел в зал, приветливо улыбнулся присутствующим, а Обрехту, явно обрадованному его появлением, пожал руку и, понизив голос, извинился. После чего неторопливо проследовал на свое место.
Члены Комитета переглянулись и дружно откинулись на спинки стульев. Облегчение испытал не только Обрехт. Смит был вторым по влиятельности членом КОР, и, если бы не его появление, Филипелли асфальтовым катком прошелся бы по сегодняшнему заседанию.
Филипелли наблюдал, как Смит открывает свой кожаный портфель и раскладывает перед собой какие-то бумаги. Он ненавидел и презирал этого человека. Смит принадлежал к истеблишменту северо-востока и всячески подчеркивал это. Отдаленный родич Джона Д. Рокфеллера, Смит построил себе особняк в Дарьене, этом городке богачей в штате Коннектикут, где и жил со своей женой Трейси. Он имел состояние как минимум сорок миллионов долларов — больше, чем все остальные члены Комитета, вместе взятые, — и богатства своего отнюдь не стеснялся. Не раз и не два Филипелли слышал, как на официальных мероприятиях ФРС Смит рассказывает о своем замке в Швейцарии, яхте в Палм-Бич, целом гараже «роллс-ройсов» и прочем. Этот светловолосый, голубоглазый, высокий — шесть футов два дюйма, — всегда загорелый, но без особо выразительных черт мужчина одевался дорого, но не вызывающе. Исключение составляли галстуки и подтяжки, которые действительно бросались в глаза. Костюмы Смит носил однобортные, с манжетами. Из дорогих вещей — только часы и массивное золотое обручальное кольцо. Уэнделл Смит представлял собой типичного янки с хорошим происхождением.
Искоса посмотрев на Смита, непринужденно усаживающегося на свое место рядом с председательским, Филипелли постучал по отполированной крышке стола.
— Можно начинать? — иронически осведомился он.
Смит вежливо кивнул, не выказав никаких чувств. А чувства эти ничем не отличались от тех, которые Филипелли испытывал по отношению к нему. Только Смит никогда не демонстрировал их, считая это недостойным джентльмена.
При взгляде на коротышку-итальянца губы у Смита слегка искривились. Он считал Филипелли обыкновенным выскочкой. Филипелли носит дешевые костюмы, напомаживает волосы гелем, пользуется одеколоном, на запястье у него браслет, и даже каким-то жалким розоватым кольцом не гнушается. Смит поморщился. И этот человек — директор Федеральной резервной системы. Далеко же ушла Америка. Слишком далеко.
— Чрезвычайно признателен вам, президент Смит. — Филипелли закатил глаза. — Первым пунктом у нас сегодня идет бостонский сберегательный банк «Транстар». Как вы знаете, этот банк погорел на недвижимости в Новой Англии и, несмотря на все усилия, сейчас неплатежеспособен. Дабы предотвратить худшее, нам надо взять дело в свои руки. Президент Флинн, вы согласны? — Филипелли посмотрел на Мэри Флинн из Бостонского округа ФРС. Ему явно не хотелось задерживаться на этом вопросе.
Мэри Флинн откашлялась.
— Можно сказать и так. Хотя ничего катастрофического нет, нужен лишь небольшой залог, триста, максимум четыреста миллионов.
— А стоит ли так спешить? — вмешался Смит, не склонный соглашаться слишком быстро. — Источники сообщают мне, что «Транстар» располагает возможностями привлечь заемный капитал. Почему бы, повременив пару недель, нам не сберечь налогоплательщикам триста-четыреста миллионов? — говорил Смит в аристократической манере, скупо отмеряя слова.
Члены Комитета повернулись к нему. Как президент Нью-Йоркского округа, он стоял ближе к инвестиционным банкам и финансовым рынкам, чем кто-либо из них, включая Филипелли. А как человек богатый, полагали члены Комитета, Смит разбирался в инвестициях.
Филипелли побарабанил пальцами по столу. Он не желал вступать в дискуссию по этому поводу.
— Надо полагать, этот самый заемный капитал как раз у вас и найдется?
Харолд Батлер, президент округа Атланта, ухмыльнулся. Только он из всех членов КОР поддерживал Филипелли открыто и безоговорочно, за что и заслужил прозвище Лепорелло. Филипелли и Батлер были давними друзьями.
Смит поджал губы. Это обычная тактика Филипелли, один из его приемов. Членам Комитета запрещается заниматься подобного рода банковскими операциями, чтобы избежать конфликта интересов, и директору это отлично известно. Он просто пытается вывести Смита из равновесия. На каждом заседании происходит подобное.
— Я отвергаю эти инсинуации, директор Филипелли.
— Ничего удивительного, — засмеялся Филипелли, — вы вообще все во мне отвергаете.
— Тут вы правы, так оно и есть, — ответил Смит. Он охотно поиграл бы с этим деревенщиной-недомерком, с удовольствием лишний раз сказал бы ему правду в лицо.
Члены Комитета опустили головы. Никогда еще собрание не принимало личного оттенка столь стремительно. Разумеется, все знали, что Филипелли и Смит не переваривают друг друга, но обычно им удавалось сдерживать эмоции.
— Ну так что, есть необходимость в дальнейшем обсуждении этого вопроса? — Филипелли пристукнул кулаком по столу. Ему хотелось побыстрее двигаться дальше.
— Не думаю, — откликнулся Батлер. — Для меня все ясно.
— Снимаю свое возражение, — сказал Смит. Нет смысла, решил он, ломать копья по этому поводу. Он посмотрел на улыбающегося Батлера. Ну и осел.
— Отлично. Кто за то, чтобы выдать «Транстар» кредит? Против? — Филипелли даже не потрудился оторваться от блокнота и посмотреть, как голосуют. — Господин секретарь, прошу занести в протокол: принято одиннадцатью голосами против одного. Следующий пункт повестки дня. — Филипелли поднял голову. — Процентные ставки. Давайте поговорим на эту тему.
Сразу не откликнулся никто. Смит обежал глазами присутствующих, надеясь, что ему не придется быть первым. Сегодня лучше играть в защите, чем в нападении. Так, может, и голосов побольше собрать удастся.
В конце концов слово взяла Мэри Флинн. Она сегодня уже участвовала в драчке, и ей было немного легче, чем другим, снова лезть в пекло.
— Господин директор, — начала она, — следуя вашим четким указаниям, мы в течение последних трех лет проводили жесткую политику сдерживания высоких темпов инфляции, мешающей развитию наших рынков в то время, когда вы были назначены на свой пост. Но, имея в виду инфляционные показатели последних шести месяцев — а они практически нулевые, — может, нам стоит задействовать некоторые резервы и таким образом обеспечить рост экономики? Насчет моего округа у меня в этом смысле нет ни малейших сомнений. — Мэри огляделась, ища поддержки коллег.
Скрывая улыбку, Смит прикрыл рот ладонью. Слова Мэри Флинн музыкой прозвучали бы в ушах Грэнвилла. Стоит ФРС хотя бы приоткрыть шлюзы, как инвестиционные банки оживут и снова начнут зарабатывать серьезные деньги. Смит прикусил губу. Конечно, даже если удастся переиграть Филипелли на процентных ставках, остается открытым вопрос выкупов и укрупнений. Тут директор будет стоять до конца, не позволит снова играть в эти маленькие игры. На этот счет и он, и президент страны ясно высказали свою позицию.
Филипелли покосился на Смита, затем вновь перевел взгляд на Мэри Флинн. У него появилось точно такое же ощущение, что и у Смита, а именно, что члены Комитета вот-вот размякнут и проголосуют за более быстрые темпы роста.
— Следует ли понимать вас так, президент Флинн, что вы намерены выйти из состава Федеральной системы и записаться на курсы повышения квалификации по банковскому инвестированию? — осведомился он.
— Это несправедливо, директор, — вмешался Смит, не дав ответить Флинн. Долее сдерживать себя он не мог. — Едва мы здесь собираемся, как вы начинаете втаптывать в грязь инвестиционные банки. Между тем они играют весьма важную роль в нашей экономике.
— Деньги им нужны, вот и все, — огрызнулся Филипелли. — Наплевать им на экономику, лишь бы карманы набить наличными.
Смит предпочел пропустить этот выпад мимо ушей.
— Слушайте, Картер, давайте все же откроем шлюзы и снова дадим стране возможность жить лучше.
Все посмотрели на Смита. В этом зале редко обращались друг к другу по имени. Странно, но в привычку вошли официальные обращения, что, по-видимому, должно было свидетельствовать о серьезности происходящего.
Филипелли склонился над столом и прицелился пальцем в Смита.
— Состоянием, в котором пребывает ныне экономика, а это есть состояние силы и стабильности, наша страна обязана мне. Быть может, темпы роста ВВП и не назовешь космическими, но с тех пор, как в Овальном кабинете Белого дома находится президент Уоррен, инфляция упала с восьми процентов до двух. И знаете почему? Потому что я не побоялся выпустить пар из котла, поднимая процентные ставки и борясь с инфляцией. А вы все прятались у меня за спиной. — Филипелли с силой ткнул себя пальцем в грудь. — Теперь экономика стабилизировалась, инфляция практически сошла на нет, и я не дам ей возродиться! Я положил слишком много сил, чтобы избавиться от нее! — Филипелли выпрямился. Он чувствовал, что вот-вот взорвется, а это поставит в неловкое положение президента Уоррена. — Я не позволю вам превратить нашу экономику, работающую на простых людей, в инструмент удовлетворения интересов ваших приятелей с Уолл-стрит. — Филипелли произнес эти слова почти бесстрастно и положил ладони на стол.
Смит ненавидел Филипелли всеми фибрами души, но он не позволит этому типу спровоцировать себя. По крайней мере, здесь, в этом зале.
— Господин директор, — заговорил он все так же сдержанно, — давайте пренебрежем личными разногласиями и подумаем о стране. Давайте попытаемся поработать на благо...
— Не кормите меня этим калом! — оборвал его Филипелли. Войну нервов выиграл Смит. — Вас интересует одно, Уэнделл. Только одно. И это одно имеет имя. Уэнделл Смит. Меня тошнит от тебя, сукин сын ты эдакий! — Последние слова эхом разнеслись по большому залу, и Филипелли тут же пожалел, что они вырвались у него. Это была ошибка. Не следовало говорить такого.
Уэнделл Смит поднялся, вежливо раскланялся со всеми, кроме Филипелли, и молча направился к двери. Казалось, что с каждым его шагом оскорбительная выходка Филипелли раздвигала стены этого помещения. Еще немного, и она вырвется наружу, став достоянием гласности.
Директор проводил Смита взглядом, затем повернулся к оставшимися. По их лицам было видно, что они потрясены. А через несколько минут мониторы компьютеров растиражируют этот эпизод, и вот тогда-то наступит час расплаты. На сей раз он зашел слишком далеко.
Глава 7
Увидев Дженни, приближающуюся к нему в сопровождении владельца недавно открывшегося на Манхэттене модного французского ресторана «Ше Мартен», Фэлкон поднялся и пристально посмотрел на девушку. Платье на бретельках, едва прикрывающее колени, подчеркивало изящество фигуры и лишь слегка намекало на то, что находится под ним. Выглядела Дженни, как всегда, свежо и привлекательно. Фэлкон глубоко вздохнул. Надо держать себя в руках. Он не в любовницы ее берет, а в секретарши.
— Привет! — Подойдя к столу, она слегка чмокнула его в щеку.
— Привет! — Фэлкон вернул ей поцелуй, ощутив легкий запах приятных духов. — Выглядишь сногсшибательно. Новое платье? — Он повел Дженни в отдельную кабинку. Похоже, она немного нервничала, оказавшись в столь непривычной для себя обстановке.
— Что-что? — Дженни быстро огляделась, оценивая вид и звуки ресторана.
— Платье, спрашиваю, новое? — рассмеялся Фэлкон.
— Эта тряпка? — Дженни притронулась к ткани и посмотрела ему в глаза. — Ну, разумеется, новое, а вы как думали? Я все свои сбережения потратила на этот вечер. Каждый день меня, что ли, приглашают в шикарные рестораны красивые молодые банкиры? — Дженни помолчала и улыбнулась. — Шучу. Сбережения на месте. — Она слегка коснулась его руки. — Не будьте таким серьезным.
— С чего это ты взяла? — Фэлкон поймал себя на том, что не может оторвать от нее глаз. Нынче вечером Дженни выглядела еще красивее, чем запомнилась ему, — пока мэтр провожал их в кабинку, многие, глядя на нее, оборачивались. И он был доволен, что ресторан произвел на Дженни должное впечатление. Фэлкон отхлебнул виски. Не стоит сегодня пить слишком много. Иначе все только осложнится.
— Так вам нравится мое платье?
Фэлкон повернулся к ней, но, поглощенный своими мыслями, ответил не сразу.
— Эндрю! — Дженни снова прикоснулась к его руке.
— Да. Да, конечно, нравится.
— Ну и славно. А то ведь я заметила, что вообще-то мой гардероб вам не по душе. Это платье я купила, думая о вас.
— Что-нибудь выпьете, мадам? — перебил ее хозяин, явно торопясь вернуться в зал.
— Что я хочу выпить? — Дженни посмотрела на Фэлкона.
Она хочет, чтобы он сам выбрал ей аперитив. Странно, но ему это понравилось.
— Что выпить? Рене, пусть нам принесут бутылку бордо, того самого, что вы мне раньше рекомендовали.
Хозяин кивнул и быстро отошел.
Фэлкон сделал большой глоток воды.
— Спасибо, что прислали за мной машину в Нью-Брунсвик. — Дженни склонилась к нему. — На отца это произвело сильное впечатление, да и на соседей тоже.
— Что за ерунда, говорить не о чем. Просто решил, что тебе это понравится. У самого заехать времени не было, замотался с новой работой, а тащиться на поезде из Нью-Джерси — это ведь никуда не годится, верно?
— Я бы в любом случае приехала.
— Да, кстати, а водитель передал шампанское, которое я послал с ним?
Дженни кивнула.
— Только не спрашивайте, сколько я выпила, а то мне неловко будет.
Фэлкон ухмыльнулся. Так, стало быть, она уже приняла. То-то, когда она вошла в ресторан, ему показалось, что у нее не совсем твердая походка.
— Не надо так улыбаться. — Дженни подалась поближе к нему. — Вы сейчас похожи на кота, полакомившегося канарейкой. От такой улыбки не по себе становится.
Он перевел взгляд на ее безупречно накрашенные ногти. Дженни не похожа на других женщин. Она замечает только его одного, не смотрит, кто еще обращает на нее внимание. Дженни пришла сюда только ради него. И она кажется такой доступной, но это, как ни странно, делает ее еще более желанной.
— Не надо нервничать. — Эндрю снова вдохнул исходящий от нее аромат духов. На сей раз он был куда острее. Надо соблюдать осторожность. Он видит в ней друга, ничего, кроме друга. Любовная связь заведет его туда, куда бы ему не хотелось.
— Ваше вино, сэр.
Фэлкон обернулся.
— Да-да, конечно. — Он посмотрел на этикетку. — «Лафит Рашель». Отлично.
Дженни чуть отодвинулась от Фэлкона и улыбнулась паре, сидящей за соседним столиком. Дождавшись, пока официант разольет вино по бокалам, Фэлкон взглянул на спутницу:
— Ну как, нравится здесь?
— Очень нравится. Надеюсь, вам тоже. — Дженни соблазнительно изогнула бровь и подняла бокал. — За вашу новую службу. — Она опустила глаза. — Мне будет вас очень не хватать. Уже не хватает.
Фэлкон поднял бокал.
— За вас, Дженни. — Он чокнулся с ней. — Вы были отличной помощницей. Ужасно жаль, что все так кончилось и вам пришлось пройти через весь этот ужас.
Дженни отмахнулась и сделала глоток.
— Не думайте об этом. Я уже большая девочка. А Рида жаль. — Она помолчала. — Что же касается меня, то справлюсь как-нибудь. Найду новую работу.
— Между прочим, это одна из причин, по которой я пригласил вас сегодня.
Дженни вопросительно посмотрела на него.
— Не согласитесь ли стать моим личным секретарем в банке, где я теперь буду работать? Это Южный Национальный. С начальством я уже все обсудил. Вы будете получать сорок пять тысяч в год плюс транспортные расходы.
— Это серьезно? — Дженни недоверчиво посмотрела на него.
— Конечно.
Глаза у нее загорелись.
— Что ж, в таком случае ответ: да. Даже и думать не о чем. Господи, какой же вы замечательный человек! — Дженни перегнулась через стол и мягко прикоснулась губами к его щеке. — Сорок пять тысяч! Даже и вообразить трудно. По-моему, это больше, чем зарабатывает отец. Сорок пять? Неужели так много?
— Без обмана. — Фэлкон с улыбкой посмотрел ей в глаза. Она такая непосредственная. И жизнь из нее бьет ключом. И красавица. «Держи себя в руках, Эндрю, — молча повторял он вновь и вновь, — держи себя в руках».
Глава 8
Сидя за своим массивным столом в Овальном кабинете, президент Соединенных Штатов Америки Буфорд Дж. Уоррен сурово смотрел на Картера Филипелли. Помолчав, он безудержно расхохотался.
— О Боже, Картер, я знал, конечно, что человек ты горячий, но, ради всего святого, неужели так уж необходимо было обзывать его сукиным сыном перед всей честной компанией? Неужели ты не мог пригласить его к себе в кабинет и уж там дать волю языку?
— Очень сожалею. Оправдать мне себя нечем. Меня просто понесло. Ничего подобного раньше со мной не случалось. Этот малый только о себе да о своих приятелях-янки и думает. Он достал меня. По-настоящему достал. Я хочу сказать, что сейчас у него миллионы и единственное, что его интересует, — это как бы превратить их в миллиарды. Жадность у него на физиономии написана. И на всех, кто не похож на него, он попросту плюет. На католиков, евреев, итальянцев, черных. Он их всех ненавидит. Если ты играешь в другой лиге, он и словом с тобой не перемолвится. Самовлюбленный фанатик наживы, вот кто это такой! Чтобы разделаться с такими, как он, мы с вами в Вашингтон и перебрались.
— Слушай, Картер, не скажешь ли толком, без метафор, что думаешь о нем? — Президент подмигнул Филипелли. — А то еще республиканцы подслушают.
Филипелли обежал глазами Овальный кабинет.
— Я знаю, что поставил вас в неловкое положение. И готов подать прошение об отставке, если вы за этим меня вызвали. — Филипелли говорил, будто стрелял из пулемета — очередями.
— Чушь! Ты мне нужен там, где ты есть. На своем месте. Мне слишком трудно далось это назначение. Да, я понимаю, почему такие люди, как Уэнделл Смит, вызывают у тебя ярость и отчаяние. Я приехал в Вашингтон, чтобы лишить их силы и влияния. Ты прав, это самовлюбленные фанатики наживы и страна ничего толком не добьется, пока мы не отодвинем их в сторону. Именно отодвинем — думаю, это правильное слово. Разделаться — слишком сильно. — Президент устремил взгляд в потолок и немного помолчал. — А может, и не слишком. Так или иначе, я вовсе не хочу, чтобы ты уходил в отставку. Но извиниться перед ним тебе придется.
Филипелли выглянул в окно, выходящее в Розовый сад Белого дома. Розы были в полном цвету, весна стояла во всей своей красе, но сейчас Филипелли не мог оценить открывающийся перед ним вид. Голова была занята другим.
— Понимаю, Картер, сделать это тебе будет непросто, но другого выхода нет. Повторяю, ты нужен мне на этой должности, и более того, мне необходимо, чтобы ты на этой должности пользовался влиянием. Ясно?